Обладать.

В баре, куда они наведывались пару раз в неделю, было по-обычному многолюдно. Официантки едва успевали разносить выпивку, ловко лавируя меж круглых столиков, а шум стоял такой, что первые секунды закладывало уши. Эрвин, согнувшись, чтобы не задеть лихо отплясывающую энергичный твист парочку, быстрым шагом прошёл к столику, за которым уже сидел Найл. — Жду тебя час, — хрипло произнёс Доук, — на меня уже все косятся. — И как же они посмели? — усмехнулся Эрвин, оглядывая свежую полицейскую форму. — Вас заставляют ходить при параде даже в выходные? — Чёрт, Эрвин не занудствуй. — И не думал. — Он сел и, откинувшись на спинку стула, обернулся, пытаясь взглядом найти официанта. — Вот вместо того, чтобы жаловаться, мог бы заказать что-то. — Ну-ну, — хмыкнул Найл. — И лишить тебя такого удовольствия? Я разве враг тебе?.. — Удовольствия? — нахмурился Эрвин, сведя широкие брови. — Я не понимаю. Гармонист, играющий задорную мелодию, сделал паузу, и гости зааплодировали ему, весело отбивая ладони, скрипнула дверь, ведущая на кухню, и в зал под дружный гогот и свист выплыла красная от жара и усталости низенькая официантка в коричневом воздушном платьице. — Разве сегодня её смена? — хрипло спросил Эрвин и, сам того не замечая, поправил воротник рубашки, пригладил взволнованно пряди на висках. Она заметила его. Легко улыбнулась, взмахнула рукой. Отнесла поднос с горячим за другой столик и, вынимая блокнот из кармана фартука, подошла к ним. Нет, даже подплыла. Грациозно и легко. Она всё так делала. — Привет, Эрвин, — и снова улыбнулась, демонстрируя ямочку на левой щеке и жемчужно-белые зубки. — Привет, Мари. Выдохнул и заткнулся, как идиот, очарованно хлопая глазами. Она засмеялась, чуть склонив голову набок, и короткий рыжий локон упал на высокий лоб. — Вы как обычно, ребят? — спросила, покрутив в руке карандаш. — Сразу скажу, что кухня забита и ждать придётся долго. — Тогда нам только тёмного эля и, может, закусь какая, — весело сказал Найл и, чуть поддавшись вперёд, коснулся смуглыми пальцами её руки. — Выглядишь чудесно. — Ой, — Мари негромко хихикнула. — Мы просто с девочками собрались на танцы потом. Кстати, — она наклонилась и, переводя задорный взгляд с одного на другого, шёпотом предложила: — А давайте с нами. Весело будет! Эрвин устало выдохнул, понимая, что зелень её глаз, конечно, прелестна, но танцы в воскресение, когда завтра очередной день службы — немыслимо. В лучшем случае он, чтобы не прослыть занудой, вернётся в штаб за полночь. А подъём в шесть. А на плацу сонным быть нельзя, иначе Шадис весь день будет горланить в самое ухо. — Извини, — выдавил он, потому что одна мысль о танцах с Мари, где крепкая рука охватывает её гибкую талию, сводила его с ума и наполняла рот густой слюной. — Я не смогу пойти. — Жаль, — её плечи поникли, и Эрвин тут же был готов послать нахрен и устав, и орущего Шадиса, и всё на свете, только бы снова увидеть её улыбку. — Но значит, в другой раз. — А я пойду, — бойко заявил Найл. — В Полиции отменили понедельники? — хмыкнул Эрвин. — Я просто хочу немного расслабиться, а компания Мари отлично для этого подойдёт. — Правда? — просияла она. — Ох, Найл, спасибо тебе большое. Пойду расскажу девчонкам, что ты идёшь с нами! Она развернулась на каблучках и поспешила в сторону кухни. Даже со спины Мари была очаровательна. — Не забудь эль! — крикнул Найл, и Мари, не оборачиваясь, засмеялась. — Чудесная девчонка. — Ага, — согласился Эрвин, вытягивая длинные ноги. — А в Полиции тебя по башке не треснут за ночные танцульки? Найл усмехнулся. — А разве оно того не стоит? Эрвин медленно моргнул — в темноте закрытых глаз всё ещё маячил светлый образ Мари. — Не знаю. — Лжец, — бросил Найл, закуривая. — Всё я про тебя знаю, можешь хотя бы со мной не придуриваться. Эрвин не ответил. Найл прав: лукавить бесполезно. С того самого дня, когда Эрвин впервые зашёл в этот бар и к нему, словно сотканная из света и музыки, подошла официантка с задорной рыжей стрижкой и вечной смешинкой на языке, он стал прост как три монетки. Смотрел на неё, едва ли не высунув язык, вечно крутился подле, в любой свободный момент был готов обсуждать только её. Тогда Эрвину было шестнадцать, и ростки первой любви, такой ожидаемой для нежного возраста, казалось, должны скоро сгинуть. Ведь вокруг высокого блондина стайками вились кокетливые девки с кадетского, а Мари во-первых, была где-то там, далеко, в дыму бара, а во-вторых, будучи на год старше, отвечала на пылкие взгляды юноши лёгкой усмешкой. Но чуда не случилось. Эрвин оказался верен своим грёзам, и даже спустя три года превращался в бледную тень себя прежнего, едва на горизонте появлялась Мари. Доук гаденько хихикал и, пихая друга в бок, намекал на светлую-чистую. За его смехом и мальчишескими приколами Эрвин никак не мог разглядеть быстрые взгляды, которые сам Доук бросал в сторону Мари. В особые дни, когда планеты складывались в особый ряд, погода была солнечна, а Мари наряжалась в бордовое платье из крепдешина, Эрвину приходилось сражаться с собой насмерть, лишь бы не, отринув своё самообладание, метнуться к ней, к её ногам, к её рукам, взмолить об одном жесте, лёгком кивке, согласии. Позвать на свидание — и будь что будет. Но Эрвин сильнее себя. Отводил взгляд, хмурился, смеялся. Прекрасно выглядишь, Мари. Как и всегда. За почти три года знакомства ни одного свидания. И даже ни разу в щёчку не поцеловал. Тёмный эль в высоких бокалах принесла другая официантка, сообщив, что у Мари запара, Эрвин кивнул, притягивая напиток поближе, вскинул голову и увидел, как в бар вваливается уже изрядно подвыпившая компания. Два парня в помятых одеждах, всклокоченные и румяные от спиртного, и — Эрвин даже ругнулся, пытаясь немедленно скрыться с её глаз — проклятая Моринхольт. …Он, честно, думал, что она шутит. Ну никак девочка из благополучной семьи, богатая и перспективная, не подходила на роль жертвенника. Откуда ей, не знавшей ни голода, ни страданий, понимать простое сжирающее изнутри желание вырваться за Стены? Что вообще могло её манить? Эрвин, конечно, однажды это узнает, но не сейчас. А в это время он пока лишь вглядывался в её чернявый затылок на построении. Моринхольт ходила с собранными в объёмный пучок волосами, и иногда Эрвин даже мог видеть, как сильно натянуты пряди у шеи. Низкий рост, тонкий голос, категорическая нелюбовь к рукопашному бою ни капли не мешали ей захватывать территорию разведки. Моринхольт даже не старалась, Эрвин мог поклясться, он сам был свидетелем того, как игриво она показала всем офицерам, с кем надо считаться. Моринхольт была молчалива, никогда ни с кем не спорила и не конфликтовала. Но в конце лекций и тренировок первая вскидывала руку и задавала нужные вопросы. Она говорила спокойно, не позволяя себя перебивать, смотрела прямо в глаза, и, будто прижигала взглядом любого, кто смел ей перечить. У офицеров она быстро заработала уважение. Эрвин мысленно смеялся с того, как это было ловко сделано: Моринхольт не осуждала тупые приказы, не поддерживала общий шум, когда распоряжения казались спорными, она просто мягко улыбалась. Отводила руки за спину, качалась на носочках, и потом, когда дискуссия стихала, тихо просила разрешение высказаться. Моринхольт никогда не поддерживала рядовых. Всегда — офицеров. Даже если все видели, как она кривила губы, слушая распоряжение, даже если потом скажет подруге, как это её бесит. В глазах офицеров Моринхольт была послушна, понятлива и хороша. А имя её так и оставалось загадкой. Это было вообще абсурдно. На первом построении в разведке, когда Шадис, перемещаясь между рядовыми, хмуро оценивал их лица — будущая привычка инструктора, доводящая до инфаркта многих детишек, — Моринхольт стояла рядом с Эрвином, бросая на него издевательские взгляды. — Вот ты и попался, — тихо усмехнулась она. — Ты про что? — Думал, я уйду в Полицию, и ты будешь счастливо скучать здесь? — она повернулась к нему, но Шадис как раз свернул на их ряд. — Дурачок. — Рядовая! — гаркнул Шадис, останавливаясь. — Немедленно закройте рот или вон из строя! — Простите, сэр. — Имя! — Моринхольт, сэр. — Какое странное имя. А фамилия? У тебя, болтушка, есть фамилия? — Это фамилия, сэр. Позвольте мне отзываться по фамилии, командор? — Да как хочешь так и отзывайся, мне поебать, — отмахнулся Шадис. За три месяца в Разведке Эрвин ни разу так и не услышал её имя. По правде сказать, он назовёт ему своё имя лишь однажды: через много-много лет, в душной крошечной комнатке, где будет танцевать пыль, а окна раскроют, чтобы прогнать приторный запах мертвичины. На лекциях Эрвин и Моринхольт сидели, как будто эталонные любимчики учителей, на первой парте, и оба неловко теснились, отодвигали нарочито острые локти, морщили лбы, и всячески старались отдалиться друг от друга, ну, разве что баррикады из карандашей не строили. Эрвин сам не понял, откуда в нём зажёгся и распалился этот мальчишка, но сдаваться не собирался. Моринхольт, точно зная, как его задеть… не задевала никак. Если не брать в расчёт вечно толкающийся локоть. Моринхольт приносила на занятия стопку книг, кипу тетрадок и несколько перьевых ручек. Она садилась, закинув ногу на ногу, запихнув ручку меж передних зубов, и впивалась взглядом в офицера у доски. Чёрная обтягивающая рубашка, узкие чёрные брюки, кремово-белая брошь на воротнике с изображением — Эрвин унизился до того, что присмотрелся — святой Сины, лёгкие туфли на маленьком каблуке. Ох, эти её каблуки. Ненавязчивое перестукивание по длинным коридорам угрюмого штаба. Явный предвестник беды. Эрвин слышал монотонный стук острее прочих, будто заранее готовился к тому моменту, когда Моринхольт вплывёт в комнату, сияя вечной снисходительной улыбочкой. Старшие офицеры пару раз сделали ей выговоры, даже грозились отправить к Шадису на ковёр, а потом случилась учебная тревога и скоростное построение в четыре утра, и Моринхольт оказалась на нём первой, полностью одетая, на этих самых каблуках, и всем пришлось, немного покряхтя, от неё отстать. Ходили слухи, что Шадис в кабинете громко хохотал и говорил, что раз девка бегает на каблуках быстрее, чем половина солдат, то пусть хоть сражается в них. Эрвин скептично хмурился и качал головой, даже не скрывая осуждения. Первые месяцы в Разведке, но он уже легко угадывал все минусы дисциплины и грядущие фатальные промахи начальства. А ещё Моринхольт душила (сь) — Эрвин никак не мог понять его или себя. От неё тяжело пахло хвойным деревом, холодным лесом после ливня, мокрой землёй, артемизией. Грубый, будто даже трагичный аромат совсем не шёл юной Моринхольт, но вкупе с её любовью к чёрному цвету, тёмным волосам с серебристым блеском и чёртовым каблукам этот запах превращался в мистическую шаль. Она сразу будто становилась старше, тяжелее, грубее. Эрвин лёгко мог вообразить её с сигарой в руке, в сизом дыму, с бокалом перед ней, с любовником сзади. И пусть Эрвин, который полагался на здравый смысл, не любил предаваться фантазийным размышлениям, мысли про любовника Моринхольт вспыхивали в его голове, не спросив разрешения. С того их памятного разговора в туалете прошло несколько месяцев, и Моринхольт никак не возвращалась к нему. Только иногда, когда они шли друг навстречу другу по коридору, она подмигивала Эрвину и кокетливо отводила взгляд в сторону. А на лекциях её бедро постоянно касалось его бедра, и как бы не пытался Эрвин отодвинуться, ноги Моринхольт были везде. Но, если не считать стука её каблуков, запаха духов, хитрых взоров и касаний, ничего криминального меж ними не происходило, и Эрвин с чистой совестью мог бы запихнуть Моринхольт в список прочих солдат. Ах да, её любовник. Которого, может, и нет. Точнее есть, но в его фантазии. В общем, любовник Моринхольт из его, Эрвина, фантазии. Он мог дать клятву на чём угодно. Мог расписаться на любом священном писании. Но ничего бы не спасло от мук совести. Эрвин не хотел думать об этом, но думал, искал другие темы, но всегда возвращался к этой. Безликий любовник Моринхольт, который всегда стоит рядом с ней, — отличное завершение образа, что сложил Эрвин. Может, дело в том разговоре, или в том, как легко и быстро Моринхольт поднимала тему секса… хрен знает. Эрвин злился как подросток, загружал мозг книгами и картами, но никак не мог спастись от ужасной мысли: у Моринхольт есть секс. С кем-то, кто не Эрвин, потому что Эрвин сам отказался, блять. Нет не так: блять! И проблема ведь была абсурдна. Эрвин не страдал без женского внимания, а наоборот, как и в кадетском, в Разведке сразу же стал мишенью для кокетливых взглядов, и вполне мог бы завести интрижку да практически с любой рядовой. Но именно Моринхольт будоражила его своей прямотой, резкостью предложений и тем, что больше не говорила о сексе, точно потеряла интерес. Вот сука, а. …В баре сумрачно, но не достаточно. Моринхольт, отделяясь от пьяных дружочков, уставилась на Эрвина и, — нет, ему не кажется, — быстренько облизнулась. — Твоя подружка, — шепнул Найл, отрываясь от спиртного. — Хочешь позову к нам? — Не смей, — буркнул Эрвин, опуская голову. — И Моринхольт мне не… — Моринхольт! — Доук вскочил на ноги и махнул рукой, — иди-ка сюда! — Я тебя прикончу. — Ты будешь мне благодарен, дурачина, — фыркнул Доук. — Красотка, да и явно к тебе неровно дышит. — Всё не так, Найл, — устало выдохнул Эрвин, наблюдая за тем, как Моринхольт гордо вышагивает в сторону их столика. Сегодня к её классическому набору добавились бордовые подтяжки, которые уж слишком явно выделяли округлую грудь, которая покачивалась в такт бойкому шагу. Несколько мужчин даже глянули на Моринхольт с интересом, но, заметив, что она остановилась у столика в двумя довольно-таки привлекательными парнями, сразу же махнули рукой. — Приветики, — просияла она, нагибаясь к Найлу. Быстро обняла его за шею, хоть и видела второй раз в жизни, а потом повернулась к Эрвину. — Здравствуйте, Эрвин Смит. Как будто опустила лицом в кипяток. Найл тут же вскочил, неясно откуда притащил ей стул, а Эрвин блуждал растерянным взором по овальному лицу Моринхольт. — Здравствуйте, — кивнул, пододвинулся, чтобы влез стул. — Моринхольт. Как же дурацки они выглядят с этим выканьем, манерностью, взглядами словно бы мимо, но отчего-то всегда точно в цель. Лучшие выпускники своих корпусов, в потенциале лучшие офицеры Разведки, а на деле — два сопливых подростка, что никак не могли разделить одну территорию, всё перетягивая знамя силы. Они, кстати, по примеру своих корпусов, и были фантастически разные, — Эрвин даже, не хотя, присматривался и размышлял, может, там, на севере, другие параметры, и в лидеры выбиваются такие скользкие особы, как Моринхольт? — А вы часто сюда заходите, мальчики? — поинтересовалась она таким слащавым тоном, что Эрвин захотел случайно двинуть локтем и случайно ей врезать. — Местечко какое-то захудалое. Я бы ни ногой, но приятели затащили. Говорят, тут отличный сидр. — И приятели не позвали тебя к себе? — не выдержав, спросил Эрвин. Моринхольт, легко качнув плечом, подняла голову и на мгновение их взгляды встретились, — очень зря, потому что её губы тут же растянулись в тонкой улыбке. — Вам просто повезло чуточку больше, — сверкнули острые белые зубки, мелькнул краешек языка. Эрвин отвернулся так резко, что перед глазами ярко замелькали разноцветные кругляшки. Двустворчатая дверка кухни раскрылась, и в зал влетела, ловко удерживая сразу три подноса Мари. Лицо румяное, рыжие волосы растрёпанные, фартук впереди уже чуть испачкан, глаза напряжённо прищуренные. Она была как лисица, готовая вот-вот атаковать, и Эрвин залюбовался тем, какой лёгкой и прекрасной Мари казалась. И всё вокруг неё складывалось в идеальную рамку, и гармонист с весёлой мелодией, и горластые посетители, и звон стаканов, и даже табачный дым, — каждая деталь, окружающая Мари, добавляла ей шарма… или же это Мари незаметно улучшает каждую частицу этого дрянного мира? Эрвин не знал. Он мог просто напряжённо смотреть за каждым её шагом, жестом, поворотом, за лёгкой улыбкой, за нежными кудрями на белой шее. Самая прекрасная из женщин даже имя носила такое трогательно простое, что у особо драматичного человека могло бы защипать в глазах. Мари — почти как святую, мягко и живо. Очарование четырёх букв, лёгкое грассирование. Эрвин вздохнул и глотнул эля. Женщина с самым прелестным именем в мире была недостижима и далека, а рядом елозила на стуле и улыбалась женщина без имени вовсе. …а кстати, где она? Эрвин качнул головой, вдруг понимая, что стул рядом пуст, а Найл с видом кладоискателя копошится в мясной нарезке. Спрашивать, куда делась Моринхольт, Эрвин не стал — велика честь. Да и Найл, наконец, отыскав кусочек посочнее, заговорил: — Слушай, а как я сегодня выгляжу? — Как всегда, — бросил Эрвин, ещё не понимая, к чему плавно идёт разговор. — А всегда… это как? — Найл расправил плечи и посмотрел на друга так, словно от ответа зависела его жить, а в кармане уже лежали верёвка и мыло. — Ну нормально, — выдавил Эрвин, не зная, какой ответ подойдёт. — С чего ты вообще запарился, а? — Да так, — отвёл взгляд Найл, но долго изображать загадочность не смог. — Я тут подумал… мы же, наверное, с Мари вдвоём будем, да? Я там приглашу её на танец, и то-сё. — Давай конкретнее, — велел Эрвин и сам не заметил, как в голосе прорезались стальные нотки будущего командора. — А ты не понимаешь? — Найл наклонился к его уху. — Я её поцелую. Стакан с противным шорохом покатился по столу и чудом завис на краю, — хотя какое чудо, если Доук смог ловко подставить ладонь? Эрвин, вскочивший на ноги слишком резко, чтобы это уже не выглядело истеричным, зыркнул голубыми глазами на этот стакан, который был просто обязан разбиться вместо его сердца, и, скрипнув сапогами, вышел из зала. Самообладание, взращенное им с того дня, как нашли уже посиневштй труп отца, отваливалось кусками, разлетаясь по бару. Эрвин вдруг ощутил себя совершенно брошенным, ненужным никому ребёнком. Достойная цель, которая была для него и семьёй и домом, резко встала гвоздём в горле — так больно, что Эрвин едва не задохнулся, открывая дверь туалета. Он же всегда только и думал о выходе за Стену, о поиске ответа на загадку титанов — это была даже не мечта, эта была сама жизнь. Но оказалось, в Мари жизни было больше. Эрвин толкнул ещё одну дверь, и ему в лицо ударил запах горькой полыни. Поморщился, встречаясь глазами с Моринхольт в отражении зеркала. — Вы, что, караулите меня по туалетам? — спросила она, пряча крошечный флакончик духов в сумочку. — Господи, Эрвин, да на вас лица нет. Он выдохнул. Тряхнул головой. — Я, кажется, слишком много выпил. Врал, бессовестно врал. Провёл пятернёй по светлым волосам, разрушая идеальную причёску, снова выдохнул. Все эти мелодраматичные жесты он себе никогда не простит и, конечно, ещё долго, усмехаясь, будет припоминать, как лихо выбежал, как задыхался. Но это будет нескоро, в другой жизни, где кроме Разведки, ничего и нет, а сейчас он вполне мог позволить себе и острую сердечную боль, и нервно вздрагивающие пальцы. Конечно, Найл отличный парень, и Мари будет за ним, как за четвёртой стеной, но су-у-ука. Больно. Эрвин понимал, что ничего бы ей не смог дать, он, честно говоря, даже бы и не пытался. Просто бусинки «никогда» ритмично нанизывались на нитку: никогда Мари не поцелует, никогда не обнимет, никогда не полюбит взаимно, никогда не родит ему ребёнка, никогда не. И бусы эти так жадно стягивали его горло, что Эрвин рванул к раковине, плеснул на руки воды из кувшина и замер, уставившись на своё и правда бледное отражение. — Ужасно выглядите, — прошептала Моринхольт и осторожно коснулась его плеча. Это случилось за секунду, Эрвин даже не сообразил, что было быстрее: её прикосновение или его желание оттолкнуть. Вот только последнего не вышло. Моринхольт ахнула, встретившись с его опасно-злым взглядом, но не отошла, и Эрвину пришлось шагнуть на неё в жалкой попытке прогнать как бродячую кошку. — Оставьте меня одного, Моринхольт, — прошипел он. — Должно же быть в вас хоть что-то нормальное. Просто уйдите. — И не подумаю, — бросила она ему в лицо, гордо вскинув подбородок. — Уйдите. Мне нужно немного времени побыть одному. Вы же всё закончили, к чему эти споры? — А, может, я хочу задержаться? — Вам лучше выйти, — отрезал он, кивая на дверь. — Пожалуй, откажусь. Эрвин опустил руки. Физически и морально. Он не желал больше спорить, и сил не было, чтобы продолжать бессмысленный разговор. — К чёрту, — бросил, отворачиваясь. — Не знаю девушки ужаснее. — А всем ли девушка вы можете сказать это в лицо, Эрвин? — спросила Моринхольт и снова коснулась ладонью его плеча. Он вздрогнул, но не толкнул. Поднял голову, посмотрел на себя в зеркале. Она стояла рядом, удерживая руку на его плече, низенькая и бесячая. Даже на каблуках казалась совсем миниатюрной, но эта хрупкость была обманичива: Эрвин сам видел, какие мышцы у неё под рубашкой, и как ловко она может укладывать на лопатки. Моринхольт вздохнула, и у Эрвина словно отрезали в голове какой-то тонкий поводочек, сдерживающий его ранее. Смит развернулся и, схватив Моринхольт за плечи, с силой притянул её к себе. — Никто не давал вам права смотреть на меня так, словно вы хоть что-то знаете, — прошептал, касаясь дыханием её лица. — А я бесправная, — хихикнула она и — сука — шагнула ближе, прижимаясь к нему мягкой грудью. Эрвин зажмурился, как перед прыжком в ледянную воду, и прижался губами к её рту. Это даже не поцелуй, Эрвин не строил романтических иллюзий, — очередная попытка доминировать в их странном тандеме. И Моринхольт рычала, пыталась отодвинуть его руками, перенять инициативу. Даже, раскрыв рот и впустив его горячий язык, она всё ещё старалась завладеть контролем над ситуацией. Но Эрвин, схватив крепкими руками её за бёдра и чуть приподняв, полностью захватил ситуацию, и Моринхольт осталось только судорожно стонать его имя.