Правда

И уже за окном люди с метлами, Светофоры, машины, скольжения. Я не видел, что было за окнами, Я смотрел на твое отражение.

      Медленно шелестя колёсами по просёлочной дороге, машина ехала в темноте. Темнота была почти абсолютной — промзоны и заброшенные свалки отпугивали любую жизнь. Только мутные фары джипа неярким желтым свечением указывали путь. В салоне тоже стояла тишина, изредка прерываемая сопением Вити, слёзы которого уже почти успели высохнуть на бледных щеках. Он ехал машинально — просто вперёд, почти не следя за дорогой. Взгляд его от растянувшейся впереди машины темноты постоянно сбивался вбок, вправо, туда, где на соседнем сиденье устроился Алик, устало привалившись лбом к стеклу, в отражении которого можно было поймать потухшие, полуприкрытые глаза.       Вите хотелось смотреть на него. Он сам не знал почему. Просто хотелось смотреть, боясь даже моргнуть, словно он мог куда-то исчезнуть, раствориться, оказаться больным видением, галлюцинацией, дымкой, хотелось жадно пожирать его глазами, изучая каждый сантиметр изменившегося, осунувшегося, но все еще родного лица. Того лица, без которого, Витя мог поспорить на пулю в лоб, он бы больше не смог продержаться ни секунды. Ни одной ебаной секунды в этом сошедшем с ума мире.       Витя смотрел, сбиваясь с дороги, попадая колёсами в глубокие ямы, не в силах отвести взгляда от лица Алика, замершего в отражении. Он не знал, как он мог прожить без него целый год. Не знал, как мог жрать и спать, больше не видя эти глаза — колючие, жесткие, честные. Как и всегда. Командир был всем, чем Витя боялся стать. Кем Витя так и не стал. Но теперь почему-то не было страшно. Больше не хотелось бежать вперёд, выпрыгивая из штанов, пытаясь доказать кому-то и, прежде всего, себе, что он может. Мог.       Не мог. Не может.       Больше — не может. И не хочет. Потому что рядом с Аликом, несмотря на сгустившийся вокруг них пиздец, больше не было страшно. Потому что им вдвоём вообще не бывало страшно.       Потому что, закуривая одну на двоих сигарету, они только улыбались, молча, едва дергая вверх подбородки и вскидывая кулак в неизменном жесте — их жесте. Страха не было. Была только надежда. Отряхнуться от пыли, подергать башкой от звенящего гама в ушах, да протереть засыпанные пеплом глаза — в надежде увидеть его. И увидеть. Командир улыбался, отплёвывался и вскидывал вверх кулак.       Витя не знал, как он мог проебать все это. Витя знал, что теперь бы он умер, лишь бы больше не видеть глаза командира такими — пустыми, холодными, разочарованными.       Больше всего на свете ему хотелось, чтобы Алик, закатав рукава огромной кожаной куртки, выбросил руку вперёд, попадая крепким кулаком по его лицу, разнося по Витиному телу импульс боли и давая крови стекать, оставаясь кровавыми полосами на бледной коже. Вите хотелось, чтобы Алик орал, разбивая его лицо, швырял его на землю и раз за разом приземлял тяжёлый ботинок на его живот и поясницу, отбивая нахуй почки, печень и все, что там ещё есть внутри.       Витя отдал бы все, чтобы хрипеть, захлебываясь кровью, сжимая мокрую землю в ладонях и боясь разомкнуть глаза. Лишь бы Алик не останавливался. Лишь бы кричал ему: «СУКА! ТЫ, БЛЯТЬ, ЕБАНАЯ СУКА!».       А Алик молчал. Молча поднял голову, глядя на Витю тем взглядом, от которого хотелось удавиться — прямо здесь, на ебаном ремне от брюк. Отошёл вперёд, брезгливо выкидывая пистолет. Молча сел в машину, тихо закрыв за собой дверь. Молча ждал, пока Витя, разбивая кулаки о землю, вдоволь наорется, размазывая грязными руками текущие по щекам слёзы.       И от этого молчания хотелось сдохнуть.       Что это значит, командир? Прощение?       Витя знал — такое не прощают.       — За дорогой следи, а то разъебемся здесь, — хриплый голос.       Витя вздрогнул, отводя взгляд от Алика. Пытаясь сосредоточиться на дороге, впиваясь ладонями в руль. Это было странно — слышать его голос. Под боком, рядом, как раньше, когда он что-то вечно бубнил, напевал или прикалывался, улыбаясь и заводя очередную байку — с хрипотцой и лающим смехом. Иногда он доставал. Вечно его пробивало на попиздеть, когда Вите хотелось закрыть глаза, раствориться в темноте и уснуть, в надежде, что этой ночью ему не придётся дёргаться, орать и вскакивать, чувствуя, как простынка неприятно липнет к мокрой спине.       Теперь бы он отдал все, лишь бы снова лежать вот так с незатыкающимся, сбивающимся с одной мысли на другую Аликом, хрипло смеющимся на его ухо.       Алик боялся спать. Кошмары, мучающие его, сводили его с ума, изводя и выжигая дыру в его душе. Витя знал это. Витя хотел спать — ему везло больше. Но он не спал. Слушал хриплый голос, изредка вставляя несколько фраз, как бы показывая — я тут, командир, я слушаю, я с тобой. Иногда Алик засыпал. Витя, накрывая товарища потрёпанным одеялом, поворачивался к нему спиной, мысленно моля, чтобы тому удалось отдохнуть. Слушал, как дыхание друга замедляется, выравниваясь, становясь спокойным и сливаясь с его собственным. Так и жили — делили все на двоих. Даже ночные кошмары. Даже дыхание.       — Какого хуя ты меня не пристрелил? — получилось как-то жалко.       — А надо было? — лениво ответил Алик, не отводя взгляда от темноты за стеклом.       — Я жить не хочу.       — Я тоже.       — Прости, Алик, блять... — Витя ударил руками по рулю.       — Уже слышал, — просто хмыкнул Волков. — Смени пластинку, заебал.       — Если бы я знал тогда, — тихо.       Алик смолчал. Потёр нос, сощурился, вглядываясь в начавшие изредка попадаться на обочине фонари, вздохнул.       — Что знал? — спросил он скорее из вежливости, чем из интереса.       — Все, — скомкано ответил Витя.       И в этом «все» было все. Дружба, ненависть, предательство, раскаяние, боль, страх, любовь, воспоминания, братство, правда, ложь, малодушие, сострадание, битва, война, ночные кошмары, глаза.       Его глаза. Колючие.       Честные.       Р-о-д-н-ы-е.       — Там ларёк сейчас будет, — Витя прокашлялся, поперхнувшись. — Мороженое хочешь?       Алик улыбнулся, поднимая голову от стекла и поворачиваясь к Витьку.       — Хочу, если ты тоже будешь, — глаза его хитро блеснули в полутьме.       — Гланды же, —покачал головой Витя.       Мороженое было вкусным. Парни уплетали два сливочных пломбира, свесив ноги вниз на каком-то неизвестном, заброшенном причале, оказавшемся рядом. Машину, заглушив мотор, оставили неподалёку.       — А помнишь, вы с Гришей меня на слабо взяли и я три рожка подряд сточил? — улыбнулся Витя собственному воспоминанию.       — В третьем классе что ли? — уточнил Алик, откусывая вафлю стаканчика.       — Угу, — Витёк кивнул. — Две недели потом с ангиной провалялся. Ещё и наказали.       — Помню-помню, — усмехнулся Волков. — Через окно в твою комнату пролезали, чтоб ты там не закис от скуки. Потом Гришаня по углам нас раскидывал, когда мы из-за какой-то ерунды сцепились.       — Хорошее время было, да? — произнеся это, Витя почувствовал, как жар в груди, нарастая, формируется в неприятный комок, сжимающий легкие.       — Хорошее, — просто согласился Алик, увлечённый мороженым.       — Я мразь последняя, убить меня мало, — не выдержал Витя, чувствуя, как горячая влага наполняет его глаза. — Обосрался я, Алик, я обосрался, как ссыкло ебаное!       — Да чё ты заладил со своим убить, Витёк, — Волков пожал плечами, — не хочу я тебя убивать, отъебись.       — Сука! — Витя, швырнув недоеденный стаканчик в воду, саданул ладонью по деревянному настилу причала.       — Не ори.       «Не ори!» — Витя, сжав зубы, повторял это раненому командиру, таща того по горам на своей спине, согнувшись в три погибели и чувствуя, как Аликовская кровь, стекая по их телам, капает на горячий песок, оставляя алые следы.       Алик выл, сжав зубы, раскусав побледневшие губы, переодически срываясь на крик и впиваясь в Витька ногтями. Витя тащил друга, не замечая зияющего пулевого в собственном плече, не чувствуя ни боли, ни страха. «Держись, командир, сейчас, сейчас...» — Витя не знал, кого он пытался успокоить, себя или Алика. Алик послушно сжимал зубы, да так, что скрежет эмали доносился до Витиных ушей неприятным звуком. Звуком, который он никогда не забудет.       — Говорят же, — командир прервал мысли умолкнувшего Вити, — родителей не выбирают. Братьев, получается, тоже.       Соленые капли, сорвавшись, оставили борозды на Витиных щеках.       Поймав его взгляд, Алик усмехнулся, щуря глаза.       — Я не знаю, что тебе сказать, — прошептал Витя.       — А не надо ничего. Давай просто помолчим. Давно я так не сидел.       Витя глухо засмеялся, утыкаясь лбом в плечо командира. Капли падали, расплываясь мокрыми пятнышками по старым доскам. В его смехе сквозило что-то неуловимое — безнадежное осознание бесповоротности и неотвратимости? Ностальгия по былому, что осталось лишь в воспоминаниях? Тоска по той версии себя, что не вызывала отвращения и желания сдохнуть? Боль от осознания совершенной ошибки? Застывший в горле вой от понимания, что целый, блять, год, он жил без этого костлявого, угловатого плеча? Жил. И остался братом. Все ещё братом.       — Прости, командир...       — Помнишь, как по горам за мной кишки собирал, тащил, а сзади с автоматов хуярили? — Алик, доев стаканчик, опустил ладони на потрепанные джинсы.       — Это давно было, — глухо отозвался Витя.       — Но было.       Тормоза заскрипели и джип, покрытый засохшими кусками грязи, остановился у непримечательной пятиэтажки на окраине Тулы. Витя вышел из машины, тихо закрыв дверь. Дождался, пока Алик сделает тоже самое, закрыл машину. Похлопав по карманам кожаной куртки, нащупал ключи, сделал несколько шагов к подъезду, но, не услышав движения за своей спиной, обернулся, вопросительно глядя на застывшего у джипа Алика.       — Ты идёшь? — приподнял бровь.       — Куда? — Алик искренне удивился, глядя Вите прямо в глаза.       — У меня переночуешь, — Витя повёл плечом в сторону дома.       Алик нахмурился, втянул в себя воздух, почесал нос. Витя, нервно отслеживая его движения, переминался с ноги на ногу, ожидая вердикт. В повиснувшей темноте он внезапно осознал, как бредово, наверное, звучало его предложение. Конечно, переночует. Чисто по старой дружбе, словно Витёк не пытался его застрелить. Сейчас ещё за тортиком сбегает, отметят все это дело, гулять так гулять.       — Ладно, — Волков пожал плечами и двинулся в сторону подъезда.       Дверь квартиры открылась, вздымая столп пыли, оглушая вошедших спертым запахом затхлости и запустения.       — Не Версаль, — бросил Витя, щёлкая замком и скидывая куртку. — Это моя запасная. Маленькая, но перекантоваться сойдёт.       Алик последовал примеру Вити, повесив кожанку на одиноко торчащий из стены крючок для одежды и сбросив обувь. Огляделся, зайдя в единственную комнату, в углу которой, под плотно занавешенным шторами окном, стояла потрепанная двуспальная кровать, заправленная старым шерстяным одеялом, рядом — тумбочка, а в углу платяной шкаф, обещающий развалиться к утру.       — Чай будешь? — донёсся голос Вити.       Мог и не спрашивать — Алик услышал тихий свист закипающего чайника.       — Буду, — Волков вошёл на кухню, со скрежетом опустился на деревянный табурет у стола, — три ложки сахара.       — Я знаю, — Витя осекся.       В чашке Алика уже было нужное количество. Три. С горкой. Как раньше.       Когда, настроив старую, спизженную у кого-то гитару, грели табуретки, напевая армейские, не попадая ни в ноты, ни в правильные аккорды, водку запивали чаем, приторным, как Алик любит, чтобы скулы сводило. Дымили так, словно на кухне дымовую шашку взорвали, чтобы лица друг друга как в тумане, как раньше, в бою.       Только здесь было не страшно. Хотя, в общем-то, когда им с Аликом вообще бывало страшно?       Раскуривали последнюю, громко ржали, перебивая друг друга и тыкая кулаками в голые плечи, пока рассветное солнце не показывалось из-за монолитов панельных домов, напоминая, что спать им осталось всего ничего. Но это было ничего. Потому что с утра, уссываясь с небритых сонных морд друг друга, накидывали тельняшки и вылетали на базу, наперегонки мча к мотоциклу и напрочь забывая о сне. Тогда. В прошлой жизни.       — Закурить есть? — Алик пригубил кипяток, сощурив глаза.       Витя, вытащив помятую пачку из кармана олимпийки, протянул ее Волкову. Командир закурил, затягиваясь, вдыхая горький дым полной грудью и наблюдая, как белая завеса, поднимаясь к потолку, заворачивается причудливыми узорами.       — М? — протянул сигарету Вите, повернув ее к нему фильтром.       Витя громко выдохнул, закусывая изнутри щеку. Внутренности вновь завернуло в противный узел, словно пытаясь раздавить их в лепешку, убить его медленно, издеваясь, в мучениях. Он поймал взгляд командира, пытаясь не моргать. Не отводить. Не умолять. Взял бычок трясущейся рукой, прикурил. Было горько. Не из-за дыма. На душе.       Протянул обратно — как в старые добрые. Как будто последняя.       Может, вправду последняя?       — Ты мне снился, — Витя смочил горло чаем. — Весь год, блять.       — И чего снился? Тебя кошмарил? — Алик внимательно следил за лицом боевого товарища.       — Нет, — едва уловимо, — на гитаре играл.       — И чего играл? — усмехнулся Волков, потушив бычок о консервную банку.       По-доброму как-то усмехнулся. Как Алик. Как тот Алик.       — «Закрой за мной дверь» Цоя, — Витя не отрываясь смотрел в глаза друга.       — И я не знаю точно, кто из нас прав... — тихо напел под нос Волков, опуская глаза.       Витьку не снилось. Он пел. Тогда, на афгане. По-идиотски абсолютно, хрипло и натужно, после боя, когда враг почти весь батальон положил, мальчишек, половине не было и двадцати. Вернулись по пальцам рук пересчитать, перемазанные в крови и с трясущимися ладонями, лица в саже, в глазах — тень ушедших.       Витёк застыл, глядя в одну точку, не в силах даже скинуть с себя окровавленную армейскую куртку. Алик потянулся за гитарой, небрежно брошенной кем-то под кучей тряпья — никто не заметил.       Взял аккорд, пытаясь унять тремор рук, ощущая металлический привкус крови во рту. Запел. Тихо. Но так, сука, громко в этой звенящей, выгрызающей душу тишине. «Они говорят им нельзя рисковать, потому что у них есть дом, в доме горит свет...». Витя, поймав взгляд командира, растерянно развёл руками, словно пытаясь что-то сказать. Промолчал. Они сегодня, наверное, должны были сдохнуть. Они точно должны были сдохнуть.       Прикрывая друг друга с боков, бесстрашно кидаясь вперёд, где пыль, пропитанная чужой кровью, вздымалась вверх. Они должны были сдохнуть. Не сдохли.       Везучие, блять.       Витёк криво улыбнулся, словно подумал о том же самом.       Везучие, сука.       «Закрой за мной дверь, я ухожу...» — хрипло вторил он командиру.       А потом засмеялся. Громко. Только дёргающийся глаз и трясущаяся нога выдавали его с головой. Алик прекратил петь. Ему тоже стало смешно. Так и сидели — ржали, как припадочные, громко, в голос, пока в груди не начало жечь от болезненных хрипов. Ржали. А потом заплакали. Тихо.       Часы, висящие над входом в комнату, мерно тикали, нарушая воцарившуюся тишину. За окном ещё было темно — то ли до утра ещё было далеко, то ли плотная ткань толстых штор не пропускала вставшее солнце.       Витя не знал, сколько времени они просидели на кухне, докуривая оставшиеся в смятой пачке сигареты, обновляя кружки с чаем и долго всматриваясь в лица друг друга. Словно они не были выучены наизусть, знакомы до боли, каждый сантиметр, каждая родинка, каждый шрам. Всматриваясь, словно запоминая, словно придётся рисовать — каждую деталь по памяти. Словно прощаясь.       Алик, зазевав, попросился спать, вставая с табуретки, противно заскрипевшей по линолеуму. Витя скривился от неприятного звука, а затем поднялся, проводя командира в спальню и выдавая ему вторую подушку, спрятанную в платяном шкафу. Алик скинул джинсы, ныряя под холодное одеяло и растягиваясь на неудобной, жесткой кровати. Закинул руки вверх, за голову, но, к удивлению Вити, не пристегнул себя наручниками.       Заметив вопросительный взгляд, Алик весело усмехнулся.       — Я теперь сплю как убитый.       Витя, почувствовав, как сердце пропустило удар, опустил глаза, устраиваясь на полу, облокачиваясь о деревянный бок кровати спиной.       — А ты чего не ложишься? — поинтересовался командир.       — А я теперь почти не сплю.       — Ладно. Спокойной ночи, Витёк, — Волков закрыл глаза.       — Спи, Алик, — отозвался он.       Несмотря на быстро пришедший сон, Алик незаметно улыбнулся, вспомнив, как часто он, мучаясь бессонницей, часами изводил Витька разговорами и шутками, боясь, что тот уснёт, оставив его наедине с темнотой и тишиной, которая была для него страшнее самых громких взрывов и автоматных очередей.       Отвлекая себя от кошмаров, Алик знал, как сильно Вите хочется спать. Покрасневшие глаза устало смотрели на него из-под полуприкрытых век, но губы, растягиваясь в улыбке, поддерживали его болтовню. Витя хотел спать. Но не спал. До утра не спал, пока он, Алик, обессилев, не забывался в глубоком сне без кроваво-красных картинок, мерцающих под веками. И утром будил, несмотря на залёгшие под глазами синяки от хронического недосыпа имени Алика Волкова. Будил. Улыбался. Брат.       Придурок ебаный. Но, сука, брат.       Брат.       Алик тихо посапывал, уснув почти сразу, едва его бритая башка коснулась мягкой накрахмаленной подушки. Сопел, как ребёнок, Вите даже захотелось улыбнуться.       Живой. Живой, блять. Алик. Его друг, товарищ, командир. Брат.       И снова так отчаянно захотелось всадить себе пулю в висок. Она даже была — эта пуля. Та самая, подаренная Аликом. Лежала во внутреннем кармане кожаной куртки, валявшейся в коридоре. И ствол лежал. Делов-то. Может, у Алика рука не поднялась, но грехи отмолить можно только кровью.       Медленно шагая по деревянному настилу, стараясь не скрипеть половицами, Витя скользнул в коридор, пытаясь нащупать в темноте холодную сталь пистолета. Выудив из куртки сверкнувшую серебром пулю, Витя застыл.       Здесь?       Нет, в коридоре нельзя. Громко. И Алик переступать труп заебется с утра. На кухне? Тоже как-то не очень.       Повернувшись, взгляд Вити упал на дверь ванной. Тоже, конечно, местечко для ухода на тот свет. Но выбирать не приходилось. Сделав несколько шагов, Витя обхватил ладонью металлическую ручку двери.       — Совсем ебанулся? — Алик, слегка толкнув Витька, почти наощупь вырвал ствол из его руки. — Кидануть меня решил, суицидник хуев?       Витя оказался прижатым к стене коридора. Глаза Алика горели огнём. Вскинув руку, он схватил Витю за олимпийку, тряхнув его так, что тот едва не ударился башкой о стену.       — Ты помнишь, что ты мне обещал? — прохрипел он будто бы даже с обидой в голосе. — Помнишь, блять?       Витя кивнул, глядя в лицо командира. Впервые за вечер он видел Алика. Того Алика. Своего Алика. Того, с кем бок о бок. Не страшно. Не больно. Вместе. На «цу-е-фа».       — И что ты обещал? — Алик снова тряхнул его за скользкую ткань олимпийки.       — Мы либо вместе сдохнем, — Витя вскинул голову, чувствуя, как что-то давно забытое закипает в его груди. Густое, как патока, и тяжёлое, как свинец. То самое, за что и ради чего хотелось жить. Настоящее. — Либо вообще не сдохнем.       Алик спал, повернувшись на бок. Сопел. Научился ведь, шельма, засыпать, едва успевая накрыться одеялом. Это Вите теперь не спалось. Давно не спалось. Уж с год. Но сейчас он был даже как будто не против. Потому что теперь было не темно, страшно и холодно, а вполне себе тепло и даже, блин, уютно в этой пыльной маленькой квартирке. Так уютно, словно завтра, когда они проснутся, обязательно начнётся новая жизнь.       Новая жизнь. И старая дружба. Вопреки.       Обязательно ведь начнется?       Ведь дыхание Алика, тихое и безмятежное, мерно сливается с его собственным — тихим.       И, наконец, спокойным. Впервые за все эти долгие месяцы — спокойным.       Потому что Вите вдруг стало понятно главное. Там, на забытой и заброшенной стройке. В горе хлама, грязи, торчащей арматуры и сырости — вдруг такая кристально чистая правда.       Их правда.       Правда в том, что брат лежит под боком, греет своим теплом, да дышит в унисон. Живой.       И он сам, Витя, живой.       И впереди — лето.       И война закончится. Обязательно закончится. Ведь война, поделённая на двоих, это уже не так страшно. С братом вообще не страшно.       Лишь бы снова все делить на двоих — песни, сигареты, дыхание.

Я лежу в темноте. Слушая наше дыхание, Я слушаю наше дыхание, Я раньше и не думал что у нас, На двоих с тобой одно лишь дыхание, Дыхание.