Быстрее пуль

Под Сашей растекалась багряная лужа крови. Микаса не видела сам момент выстрела — она оказалась рядом с телом подруги, когда всё уже было кончено. На войне надежда становится ускользающим сгустком прежних мечтаний и уверенности, к ней разучиваются взывать, но всегда возвращаются, как правило, перед смертью или в предчувствии волн паники. Так и Микаса трясла умирающую товарку до собственной дрожи, обдавшей её током, прижималась к постепенно холодеющим рукам, пока сама не перепачкалась в крови и не распознала последние замирающие стуки в груди — град из её слёз не смог смыть окровавленного пятна с погибшей. Она долгие годы не позволяла себе нарушить внешнюю непоколебимость и дать волю чувствам, обернувшуюся влажными глазами и слипшимися ресницами, но сейчас, в замкнутом металлическом куполе, навзрыд кричала имя подруги. Жидкость пульсировала, сочилась из раны, впитывалась в униформу, унося жизненные силы девушки. Нет, это не кровь, какая же это кровь, у такой молодой, полной жизни, неунывающей Браус сердце не может не гореть и не биться — она сама была и спичкой, и искрой, и огнём для тех, кто потерял себя на поле боя. Саша восторженно рассказывала про величественные леса и хруст дров после удачной охоты, про мягкие стога сена и треск деревенской печи, про близость времени, когда человеку не пришлось бы вооружаться и отбрасывать совесть. Её воспоминания поднимали боевой дух товарищей: отобранные земли все единогласно стали воспринимать как символ неуловимой свободы — желанной, но не познанной; она сыпала неуклюжими, как сама, шутками, она ещё могла удивляться и относилась ко всему с ребяческой непосредственностью, не щадила скуку, говорила всё, что вздумается и оставалась на плаву; она могла сделать так много и сделала бы — не для себя, а для других, с тех пор как научилась разделять еду поровну, — но нажатый спусковой крючок лишил сослуживцев последнего утешения. Могилы — все, как одна. Свежее надгробие Микаса сразу находила глазами, сталкиваясь взглядом с суровыми выгравированными буквами и грозной чёрточкой между двумя датами. Вокруг — сводящее с ума глухое пространство, чужая территория и знакомые жильцы, для которых Аккерман стала незваной гостью. Под их надзором она ощущала себя подсудимой, а свежий земляной холмик — немым судьёй, который не требовал от сторон доказательств — он сам был свидетельством её причастности. Не уследила, не уберегла, не удержала — не была рядом. Последняя горстка сброшена. Виновна. Саше несли цветы. Микаса тоже нарвала букет, охапку душистых полевых цветов, тысячи и тысячи растущих за стенами. Сколько лет они не видели ничего подобного, не могли полной грудью вдохнуть свободный воздух, осмотреться по сторонам, остановиться, замереть в окружение безмятежных покачиваний колосьев и шелеста листьев. Теперь-то они знали, каким должно быть мирное время, каким должен быть мир, ради которого стоило бороться. У них отобрали детство: в армию никогда не принимали подростков, оторванных от родительской груди мальчишек и девчонок, отправленных на убой после падения стен — они не могли справиться даже с собственными страхами. Им некуда было идти и некуда было возвращаться: у кого-то отобрали дом, а кто-то уже был далёк от прошлой жизни настолько, что не чувствовал себя частью прежнего мира. Впервые набор кадетского корпуса встретил юнцов с выражением старческой усталости в глазах. Они старше сверстников, старше матерей и отцов, старше взрослых, рассуждавших о неверных боевых позициях, о слабости отрядов и бесполезных вылазках. Легко было рассуждать из-за стен, когда за ними — разбросанные кости сотен погибших бойцов, сражавшихся за свободу и мечты штатских. Все они верили, что есть что-то праздничнее парадных нашивок, есть что-то красочнее проливающихся рек крови, есть что-то хмельнее лазаретного воздуха и что-то возвышеннее страха смерти; что осталась в душе жажда будущего, во всей его неопределённости, капризности и широте, что будут ещё в жизни объятья и ласка, что их минует власть войны, не захлебнёт и не накроет. Но с каждым павшим товарищем эта вера постепенно рушилась, и верить уже было некому. Цветы напоминали запах Браус. Микаса касалась её шеи и щёк: подруга пахла тёплым хлебом, свежескошенной травой, топлёным молоком, росой и чабрецом. Аккерман перенимала летние ароматы вместе с жаром девичьей кожи, когда растворялась в приносящих удовольствие движениях, когда отдавалась её хватким рукам. Тело преследовали горячие отпечатки подушечек пальцев, следы губ высыхали, будто в наказание. Сложнее всего было вытерпеть тишину: она приносила с собой пустоту. Хуже было только вспоминать, что счастье взаправду казалось возможным. До него оставалось дотянуться совсем немного — так они думали в кадетские годы, надевая сапоги не по размеру, так думали в разгаре битвы, надрывая клинки, так думали перед напряжёнными переговорами, жаждав сменить груды железа на платья из льна. Лицо Саши было обезображено смертью: оно ей больше не принадлежало. Смерть завладела её мимикой, линиями, чертами, отмечала каждую выступающую кость. Скулы и подбородок заострились, рот расплылся, глаза впали и потемнели. Она лежала, высохшая, землисто-жёлтая, с детским пушком над верхней губой, смиренно замерев в мученической позе, такая чужая и неподвижная. Непривычно тихая, недоросшая, недосмеявшаяся, недолюбленная, не дожившая — мёртвая. Под снятой бронёй вдруг оказались узкие плечи — плечи ребёнка, которому было не место на этой войне. Микаса бесшумно двигалась за похоронной процессией, отстранённо наблюдала за погребением, последней вышла к гробу, перебирая ватные ноги. Состоянием отчуждённости она глушила рвотные позывы и вырывалась из лап удушья, не подпуская кошмар вплотную. В груди стало тесно от горя. Как ей хотелось запомнить Браус другой: взвинченной, вьющейся, пламенной, бесцеремонной; и как она боялась, что со временем её лицо сотрётся из памяти навсегда. Эта мысль придаёт Аккерман решимости, и она болезненно вглядывается в восковую фигуру Саши с грязными от копоти ногтями, гладит её по волосам и наклоняется в прощальном поцелуе — Микаса ладонью накрывает выцветшие губы возлюбленной и прикасается к кисти своими. Подоспевшая Ханджи помогла ей облокотиться на себя и по-матерински заключила воспитанницу в объятия, замечая её самочувствие, как за время своего командования замечала многие сокровенные вещи между кадетами. Да, было над их головами огромное, просторное небо, протекавшее вслед за течением времени. Оно было выше стен, выше полёта птиц, выше сигнальных выстрелов, казалось недосягаемым, но сейчас виделось им никчёмно маленьким и низким по сравнению с тем, что они чувствовали. Теперь-то они поняли: любовь была чертой, за которой заканчивался бой, любовь была новым резервом, когда иссякали силы, любовь была прочнее стали и быстрее пуль, опережающая и смерть, и саму вечность. До конца войны было всё так же далеко. А они не знали, чем это кончится.