Everything Feels All Damn Too Tight

      Порко опять оставил на память записку — на память ли? — что вскоре вернётся, но уже навсегда. Каждый раз, когда Порко крупно ссорился с Райнером, он расчёркивал записку острым наконечником ручки, чуть ли не разрывая бумагу ровно по линии его кривого почерка, снимал с плеч простынь вместо одеяла и уходил в никуда, оставляя распахнутой дверь. Только цоколь старой лампочкой трещал, когда Райнер возвращался с работы и снова позволял одиночеству комнаты проглотить его сполна, не оставляя ни единой косточки обглоданного чувства.       Почему-то он всегда возвращался, но каждый его приход до боли в знакомую квартиру начинался с первых шагов в самую что ни на есть настоящую пропасть. Порко повторно замазывал корректором перечёркнутое имя «Райнер» и сердечки по бокам на каждой странице ежедневника. Как ни в чём не бывало, совершенно без устали он писал сверху на белых полосках «Люблю тебя» и прочие милые послания, которые останутся только в дневнике и больше не произнесут вслух. Наверное, хотел исправиться. Когда Порко возвращался вновь, он забывал, что те комбинации букв, складываемые в слоги и потом уже в слова, он мог спокойно прошептать на ухо.       А полоски всё накладывались друг на друга так, что дневник разбух и уже не закрывался на замочек.       Наваждение проходит быстро, а другие порывающиеся чувства отключают от привычной действительности…

      …как это было сейчас.

      Когда-то он окончательно вычеркнет это имя и не вспомнит его никогда.       Райнер кинет в суете сумку возле дверного проёма и пройдёт вглубь неспешно: именно так, как любит Порко. Он же для него оставит лишь свой запах на память и дыхание на грязном окне с криво нарисованными узорами будущей несчастливой жизни. Чтобы он несильно беспокоился, Порко наскребёт впопыхах придуманный номер и даже имя — так, наверняка, вдруг осмелится соскучиться и взревёт жалкой белугой. Естественно, не забудет пролить кофе и смять парочку сигарет в пепельнице, измазанных горчащей спермой: Порко постарается сделать как можно больше глупых вещей в стиле самого Райнера.       Затасканный ночной усталостью от неумолимой работы и каких-то отчётов, Райнер заметит у двери в ванной, что Порко стал совсем другим. Он же, весь замёрзший от утренней прохлады, вовсе не согретый кипятком ржавого чайника, не себя будет прятать в тонкой простыне, а только своё сердце. Наверное, он держал его подальше от воды, чтобы не сорваться утопить его от греха праведного подальше.       Как и дневник, оно набухало в наполненной ванне: не всплывёт на поверхность.       Райнер проследит за ним до поворота и только чуть-чуть прогуляется по продольной, дойдя до точки окончательного раскола. И только потом он окончательно сопоставит, что к чему, когда увидит, как Порко оторвёт левую ногу от земли и поставит её на ступень так не вовремя пришедшего трамвая. Стук маленького каблучка лакированных ботинок чем-то напомнит вылетевшую из пистолета пулю.       Пуля летит медленно, но прямо по курсу.

      «Я буду ждать тебя тысячу лет».       «Так мало?» — сам себе ответит Райнер голосом Порко.

      Он не будет контужен.