Жасминовый цвет

Танджиро не мог уснуть. Как только он закрывал глаза, он падал в снежную бурю, пахнущую кровью. Он падал и падал, все больше срываясь в бездну кошмара, давился воздухом, пока внезапно не оказывался на земле. Увязая по колено в снегу, вставал и неизменно видел перед собой одну и ту же картину. Яркую до рези в глазах, картину его жизни «до», словно искусственно высветленную. Белой гуашью прошлась метель по верхушкам деревьев и, казалось, само солнце тепло улыбалось идущему в гору мальчишке. Уголь в корзине привычно давил на плечи, приятная тяжесть, знакомая, приносящая чувство надежности. Словно и не уголь за спиной вовсе, а что-то неимоверно ценное. То, что никак нельзя уронить. То, что может нести только он. Застревающие в ресницах снежинки подтаивали слишком быстро, нежась в клубах теплого пара от его дыхания, и мирно застывали мелким инеем на веках. Тишина леса, знакомого до въедливых деталей силуэтов поваленных сосен, мягким одеялом укутывала парнишку, убаюкивая в своих по-матерински ласковых руках. Покой. Нерушимое умиротворение просачивалось сквозь высокий шепот ветвей в кронах. Потерянное и обретенное вновь счастье расцвело в раненой душе Танджиро, который уже и не помнил, что однажды что-то потерял. Неизменная в своей слегка чудаковатой мягкости улыбка легла на тонкие, треснувшие от мороза губы. В глазах красной меди игрались солнечные лучи, пробрались за краешек радужки, поселившись в добром взгляде парнишки. Он словно вернулся домой после бесконечно долгого, кошмарного сна. Ради того, чтобы вновь почувствовать это счастье, истосковавшись по размеренной жизни простого продавца угля. Ведь так было всегда, так ведь? — Братишка! Мы здесь! Детские голоса, звонкие и счастливые, доносились с вершины, и вскоре показались маленькие фигурки. Его любимые братья и сестры: Такео, Ханако, Шигеру, Рокуто… Только Незуко почему-то нигде не было видно. Они бежали навстречу, раскидывая рыхлый после снегопада снег, и смеялись. Приближались так нетерпеливо, словно не видели Танджиро целую вечность и безумно соскучились. Старший брат зашагал быстрее, простирая им навстречу свои ладони, стертые до мозолей. Покрытые шрамами, которых у него никогда не было. Или были? Камадо остановился, удивленно рассматривая свои руки: они казались чужими, не принадлежащими ему, слишком взрослыми и слишком грубыми. Вкрапленные в кожу ссохшиеся мозоли точно были не от рукояти топора. И что самое главное, ни от кожи, ни от одежды не пахло углем… Откуда же он тогда шел? Дети тоже замерли. Стояли всего в нескольких шагах от своего брата. Они смотрели на него, словно на незнакомца, и больше не улыбались. Странное настойчивое желание захватило парня. Его так и подмывало перевести взгляд со своих непривычно испещренных шрамами рук на одежду, которую он раньше никогда не видел. Не мог же он забыть про подарок своей матери? Или мог…? Сковывающий все тело ужас и все нарастающее непонимание мешали мыслить здраво. Картинка происходящего складывалась слишком медленно, перед глазами все плыло, размазывая силуэты детей кистью неумелого художника. Танджиро испугался, что в один миг утратил умение оценивать ситуацию быстро и без сомнений. Так, как он наловчился делать это, практически не задумываясь, во время сражений. Сражений? Парень все-таки опустил свои глаза, беззвучно ахнув. На поясе висела гибкая катана, а не его неуклюжий топорик. Плечи покрывало незнакомое голубое хаори с облаками, а не привычная зеленая накидка. За спиной не чувствовалось терпкого запаха угля, как будто он и не его нес вовсе. Что же тогда он нес? — Ты… Ты не Танджиро, — отрешенно сказал младшенький, во все глаза наблюдая за парнем в незнакомой коричневой форме. Мечник вздрогнул, заторможено реагируя на реплику Рокуто, в глазах которого плескалась обида и злость. — Мой старший брат никогда… не позволил бы меня убить. Танджиро задохнулся словно от удара под дых и упал на колени, с ужасом обнаружив в районе нижних ребер торчащую рукоять. Когда? Кто? Со стороны детей послышались испуганные крики и мечник резко поднял взор. На теле Рокуто уже расцветали багровые пятна. Светлую куртку Такео прочертила наискось красная линия, зацепив и упавшего рядом Шигеру. Наполненные слезами глаза Ханако были пусты. Раскиданные в разные стороны руки с грязными, испачканными в крови ногтями, не двигались. Снег вокруг них рыдал кровью, ударяя в нос железным оттенком боли и смерти. — Ро… Рокуто! Ханако! — хрипя, кричал Танджиро, глотая ртом колючий воздух. Голос был уже сорван. — Шигеру! Такео! Я… Я иду к вам! Парень хотел уже было подняться, но упал обратно из-за режущей боли в животе. Сколько бы он ни пытался, все было тщетно: преодолеть разделяющее их расстояние было невозможно, не умерев от потери крови. Неужели все повторяется? Он опять не мог ничего сделать. Он опять просто наблюдал за чужой смертью, позволяя демонам творить все, что им вздумается. Нет… Не все демоны такие. Незуко он успел спасти, и она всегда будет на его стороне. Ведь она… Что-то резко выпрыгнуло из-за ближайшего сугроба и кинулось на еще теплое тело Рокуто, наваливаясь сверху. Ее волосы были спутаны, расползались вьющимися щупальцами, волоклись алым следом за нежно-розовым кимоно. И это же… кимоно… — Незу… ко? Незуко! Девушка приподнялась на локти и тут же обернулась на ошеломленного мальчишку, сверкнув дикими демоническими глазами. Ее губы были в крови младшего брата, бездвижно лежащего рядом. По щекам сестры стекали алые ручейки, собирающиеся на подбородке, срывающиеся вниз, на белый снег. В неподвижных глазах Рокуто блестели слезы. Танджиро вырвало. Снова. Он сделал это снова… Если бы он только смог встать! Если бы он только мог пошевелиться, они бы не погибли. Его братья и сестры мертвы из-за его нерешительности. А Незуко обратилась в демона из-за его медлительности. Успела вкусить человеческой плоти и крови, потому что он не мог ее остановить. И правда… Это он убил их. И демоны здесь ни при чем… Детские, уже неузнаваемые тела вздрогнули, словно к ним прикоснулась сама жизнь, и они вот-вот встанут — живые и энергичные. И они действительно встали. Резко, неестественно приподнимая руки, они направились к Танджиро. Но чем ближе они подходили, тем явственнее парень мог видеть покрывающие все их тело глаза, смердящие демоном. Все новые полусферы то тут, то там выклевывались из детской плоти, слезящимся взглядом следили за мальчишкой, посмеиваясь. Они пахли как гнойные волдыри, водянистые, сочащиеся слизью. Только тронь, и адская боль пройдется по всему телу, обжигая нервные окончания. Но Танджиро и не трогал их. И никогда бы не решился, наверное. Один раз он уже итак убил свою семью… «Я снова сплю…» Безучастно подумал мечник, примериваясь поудобнее. Его рука одним уверенным движением, как и сотни раз до этого, вынула клинок из шелестящих ножен и приставила к горячей шее. И когда хищное чавканье Незуко и хруст костей стали просто невыносимыми, он надавил на рукоять, готовясь к мгновенной смерти. На вершине блеснуло что-то светлое, привлекая внимание Танджиро. Из-за деревьев показался женский силуэт с кинжалом в руках. Она скользнула по мальчику раздраженным, осуждающим взглядом и опустилась на колени, зеркально повторив позу мечника. — Мама, я… — Замолчи. Мне не вынести такого позора, Танджиро, — укоризненно сказала она, приставляя кинжал к собственному животу и обхватывая рукоять обеими руками. — Ты не исполнил своего долга как старший сын и недостоин носить это имя. Знаешь, твой отец тоже был бы разочарован тобой… — В темно-фиолетовых глазах матери заискрились злые слезы, и ладони еще сильнее сжали рукоять. — Прощай. Она собиралась покончить с собой прямо у него на глазах. НЕТ! Он не хочет этого видеть!!! И прежде, чем кинжал вгрызается в плоть его матери, черная сталь катаны окропляется красным. *** И вот он снова здесь. И снова готов задохнуться от распирающей все внутренности боли. В этой пахнущей лекарствами и кровью комнате. В одной из многих комнат поместья Бабочки, в которое его направили после миссии с поездом. Его рана практически затянулась, но бессонница, что неистово душила парня каждую ночь, никуда уходить не собиралась. Как будто намеревалась навсегда поселиться в сновидениях Танджиро, возвращающегося под конец дня в кровать с одним-единственным желанием — не видеть сны вовсе. Как бы невинно и счастливо они ни начинались, их окончание было одинаково жутким. Настолько, что его ладонь добровольно давила на чуткий клинок, обрывая нить своей жизни во сне. Но порой мечнику казалось, что она обрывалась и в реальности. Из-за постоянных ночных кошмаров Танджиро уже и не различал, где выдумка, а где правда. Он постоянно слышал голоса, зовущие его куда-то, даже если никого рядом не было. А если же и был, ему с трудом удавалось расслышать то, что ему говорили. Проходящие словно сквозь вату звуки чужого голоса не могли пробиться глубже, чем того желал сам мальчишка. Мягкая улыбка и неизменно вежливый ответ «со мной все в порядке» делали свое дело. Большинство обитателей поместья Бабочки понимающе кивали, провожали долгим взглядом уходящего на тренировку Камадо и устало качали головами. Только Иноске порой кричал что-то яростное вслед. Что-то такое далекое, что Танджиро разобрать не мог. В эту неделю мечник слишком много думал. Он задавал бесконечное количество вопросов, но ни на один из них не получил ответов… Это мучило его хуже многодневной жажды, когда хочется глотнуть хоть каплю воды настолько сильно, что ты перестаешь быть самим собой, теряешь свою личность. А… А что если и это все сон? А может и эта реальность не является настоящей? Глупости… Парень нарочито неторопливо втянул ноздрями воздух, уже не в первый раз за сегодня силясь успокоить рваное дыхание, и с удовольствием отметил, что за окном начало светать. Вот он — удачный повод для того, чтобы перестать имитировать здоровый сон, который должен восстанавливать жизненные силы, а не отнимать их. Танджиро с натугой поднялся, помогая себе руками, и старался не тревожить заживающую дольше обычного рану. Не очень приятное обстоятельство для того, у кого нет времени отдыхать. Легкая одышка и болезненно сжавшиеся мышцы живота — вот первое, что входило в его каждодневное «приятное» пробуждение на протяжении последней недели. После очередной ночи, проведенной в лихорадке, его потряхивало так, что дрожь проходила через все тело. Она змеей скользила по напрягшимся плечам, по дрогнувшим запястьям, по стертым кончикам пальцев и оставалась там, навечно запечатанная. Чтобы каждый раз, поднимая свой клинок, юноша вспоминал смерти, тяжесть которых на нем лежала. Отголоски событий в проклятом поезде не давали ему продыху: верно встречали паническими атаками на рассвете и провожали на закате, вручая сверток с худшими кошмарами, какие только могли присниться. И Танджиро, окутанный чувством сожаления, как паутиной, не мог справиться с болью, хлестающей его по самым слабым местам вновь и вновь. Видеть смерть своей семьи во снах — слишком больно, чтобы оставаться в здравом уме. Каким чудом удавалось это Камадо, он и сам не знал. Признаться, юный мечник еще много чего не понимал. Что уж говорить о смерти одного из самых сильных людей, что он встречал в своей жизни — Кёджуро Ренгоку. Почему, такой человек, как он, погиб? Ведь мужчина боролся со смертью и судьбой до последнего своего мгновения, защищая пассажиров поезда, Незуко, Иносуке, Зенитсу и… и раненого, беспомощного Танджиро. Гибель охотника с горящим сердцем воспринималась так, будто умер член его семьи, а не встреченный только пару часов назад незнакомец. Но по чему же скорбил Танджиро, трясущимися руками откидывая прохладное одеяло? По утраченной чудовищной силе Столпа, что могла спасти еще множество жизней? По тому, что он лишился новоприобретенного учителя по дыханию Пламени? Или же по тому, что не смог ничем помочь Ренгоку в момент, когда его помощь нужна была больше всего? Позволил ему умереть, как и своей семье? В горлу подступила предательская тошнота, и предметы в тесной комнатушке резко потеряли четкие очертания, затанцевав в дьявольской свистопляске. Крепко сжав кулаки, Камадо зажмурил глаза до вспыхивающих тут и там звездочек и сосредоточенно задышал. Вдох и выдох, вдох и выдох. Вот так, как учил Урокодаки-сенсей. Неторопливо и до предела сконцентрировано, до противного скрежета стиснутых зубов, но Танджиро продолжал дышать максимально размеренно. Так, как будто и не его гложет чувство вины за мертвых членов семьи, погибших охотников на той паучьей горе, съеденных молодых девушек из далекой деревни. Вина за смерть Столпа Пламени, который одолел саму ночь. Но как же так получилось, что и ночь одолела его? Как… Так… Соленые капли горько закапали на деревянный пол, отбивая только им одним известный похоронный марш. Глухие всхлипы, и беззвучные рыдания — вот второй обязательный ритуал утренних пробуждений, которые приятными назвать никак не получится. Танджиро сел обратно на кушетку, не доверяясь позорно дрожащим коленям, и закрыл лицо ладонями. Он уже не пытался вернуть своему дыханию более-менее спокойный ритм. Все равно это было бесполезно. И лучше уж так, одному в темной комнате, чем потерять контроль над собой среди людей, которые на него рассчитывали. Он не хотел добавлять им лишних поводов для беспокойства. Сейчас не ему одному было не сладко. Тень скорби отпечаталась на лице каждого, с кем он был в тот день, и с кем не был… Да и Танджиро был твердо уверен, что найдутся десятки, нет, сотни людей, которым хуже, чем ему. Люди, которым он должен помочь. Нельзя вырывать надежду из рук этих несчастных людей, когда она итак оказалась настолько призрачна. Нельзя показывать, насколько ты разбит изнутри тем, кто видит в твоей силе свое спасение. До самого конца нельзя… Так, как это делал Ренгоку. Дыхание сперло, и очередная волна боли накрыла парня с головой, заставляя согнуться напополам. Хотелось застонать, зарычать, закричать в голос, но Танджиро только сильнее стиснул зубы, наступая на горло змию слабости. Ему не привыкать. Юному охотнику всегда приходилось скрывать бурю чувств и собственных переживаний перед теми, кого он поклялся защищать. Но перед самим собой, человеком, которого он одновременно так сильно ценил и ненавидел — скрывать эмоции было бессмысленно. Стыд за свою слабость пробивался ростками сквозь кожу парня, врастал в подсознание, выедал желание засыпать и просыпаться, выпивал досуха его итак осунувшееся от бессонницы лицо. Терзал сердце и мутил рассудок. Утерев глаза, он динамично поднялся на ноги, чувствуя, как его все еще качает. И не обращая внимания на ноющую боль в мышцах, направился по тихому коридору. Ноги вибрировали при каждом шаге, как будто были деревянными палками. Задумавшись, Танджиро сам не понял, как добрался до освещенной утренним солнцем кухни. Летающие в воздухи пылинки на мгновение зачаровали парня. Но он быстро сбросил наваждение, наливая себе терпкого зеленого чая. Пожалуй, это была его единственная отрада в последние дни, что хоть и на короткий миг, но давала чувство защищенности. Поднимающийся пар от напитка приятно щекотал ноздри. Приученный работе с огнем, мальчишка без опаски взял в руки горячую кружку, пригубив чуть-чуть на пробу. Чудесный как и всегда. Видимо, Канао всегда встает раньше его: каждый раз, когда он приходит на кухню, его уже ждет порция свежего напитка. Такого, какой умеет заваривать только эта девчушка… Только вот есть ли у него право вот так сидеть и наслаждаться вкусом свежезаваренного травяного чая? Какое у него есть на это право после того, как он позволил Ренгоку погибнуть? Стакан тяжело опустился обратно на стол. Танджиро судорожно выдохнул и замер, бесцельно наблюдая за прозрачным паром. В мыслях царила слепая пустота, словно щелкнули переключателем. В таком состоянии он мог находиться часами, не замечая никого и ничего вокруг. Уходил в себя настолько глубоко, что реальность переставала существовать, подкидывая взору воспоминания минувших дней. Он разбирал кадр за кадром, пытаясь понять, где он совершил ошибку. Говорят, боль телесная является отражением боли душевной. И если человек подавлен изнутри, то и его физическое тело будет восстанавливаться дольше. Организму приходится лечить две раны одновременно, и еще не ясно, которая из них требует большего внимания. Возможно, конечно, душа юного мечника и не была настолько разбитой, чтобы как бы то ни было тормозить его выздоровление. Но сознание юного Камадо было далеко-далеко от его физического тела, там, где его никто не мог достать. Танджиро даже не приметил, что на пустую кухню кто-то зашел и присел рядом с ним на татами, тихо окликнув. Ему чудилось, словно он наблюдал самого себя откуда-то сверху, со стороны: парень тактично, по отрепетированной вежливостью привычке улыбнулся окликнувшей его хозяйке поместья. Подбадривал своих друзей, которые вскоре присоединились к нему за завтраком. Мягко кивнул Канао, той милой девчушке с краснеющими от его слов щечками. Но в этот раз кое-что изменилось. Дождавшись, пока Шинобу выйдет с кухни после завтрака, Танджиро как можно более учтиво произнес: — Шинобу-сан, если вы не возражаете, я хотел бы прогуляться за территорией поместья. — заприметив ее сомневающийся взгляд, добавил, просияв. — Не волнуйтесь, я уже в состоянии передвигаться самостоятельно. Со мной все будет в порядке! Женщина остановилась. Покусывая губы и незаметно отводя взгляд за его спину, она для приличия раздумывала какое-то время, как бы отыгрывая свою роль строгой и вдумчивой наставницы. Но, так как с упорством этого парнишки было невозможно сладить, она отпустила его со словами и с неизменно напускной улыбкой: — Только не перенапрягайся, Танджиро. — предупредила она, все так же улыбаясь. Но улыбка никак не сочеталась с ее проницательным взглядом более темных, чем обычно, глаз. Словно она хотела высмотреть что-то на его вежливом, словно пластиковом лице. — И никаких тренировок с дыханием! Нельзя, чтобы рана открылась. Парень благодарно поклонился, отсчитывая несколько секунд перед тем, как разогнуться обратно, и ответил: — Спасибо, Шинобу-сан. Не беспокойтесь. — И чтобы к ужину вернулся! Решила гнуть и свою линию воительница, уже порядком уставшая от бескомпромиссности этого мальчишки: видеть его таким разбитым было выше ее сил. Она прекрасно понимала, что он чувствовал, однако, не могла спокойно наблюдать со стороны, как он изнуряет себя в то время, когда должен дать своему телу отдохнуть. — Ясно? — Надавила Шинобу, так и не получившая ответа. — Ясно. — отрешенно ответил мечник скорее из вежливости, нежели из согласия. «Ясно!» — прогремел в голове знакомый, раскатистый голос. Ощущения были такие, словно сковородой по голове ударили. Танджиро поморщился, как от головной боли, и пряча болезненно искривившиеся губы за очередным поклоном, скрылся за поворотом. Он уже за завтраком знал, что будет делать, и решил не нарушать уже сложившуюся за неделю традицию. Парнишку вывернуло за ближайшим кустом. Вот и третий ритуал, совершавшийся строго по утрам и строго после завтрака. Вечно голодный желудок капризничал, отказываясь принимать то малое количество пищи, что ему предлагал Танджиро. На вид все было в полном порядке: он усердно подъедал с тарелки, не оставляя ни кусочка. Нельзя было расстраивать Шинобу-сан, тем более, когда она уже итак начала беспокоиться о нем. Как бы женщина ни старалась скрывать это, прячась за дежурными улыбками, ее тоскливый и чересчур внимательный взгляд выдавали настоящие чувства. Кочо серьезно опасалась за его здоровье, крепко привязавшись к парнишке еще во время его первого посещения Поместья, и теперь улавливала смену его настроения так чутко, словно знала его всю жизнь. Словно он был ее собственным сыном. Ведь повод для беспокойства определенно был. По причине регулярных пропусков приемов пищи или приступов булимии, Танджиро всегда просыпался голодным. Он чувствовал, как его восстанавливающийся организм просил пищи, чтобы подкрепиться. И в то же время, бунтующий желудок отвергал любые мысли о еде, аргументируя это подступающей к горлу тошнотой. Для этого обычно хватало одного секундного повода. Стоило только вспомнить застывшее в улыбке лицо Ренгоку, как мир стремительно тускнел, а пол под ногами шатался как при землетрясении. Это абсолютно точно не было нормой, и Шинобу абсолютно точно волновалась не зря. Хотя, судя по тому, что даже вечно орущий Иноске ходил как в воду опущенный и парочку раз забывал надеть свою маску кабана — со всеми ними было серьезно что-то не так. Вытирая губы тыльной стороной ладони, парень невесело усмехнулся и привстал, отряхивая брюки. Странная реакция на воспоминания о чужой смерти, ничего не скажешь. А ведь он охотник на демонов, как никак… Но факт оставался фактом. Мальчишка не в первый раз видел трупы людей — искорёженные когтями демонов, истекающие кровью. Он помнил этот въедливый, неделями остающийся в носу трупный запах, который становился просто невыносим, стоило только телу погноиться день или два. Несмотря на то, что мечник уже научился себя контролировать, гибель Кеджуро не мог воспринимать спокойно. Танджиро даже не хотел признавать того факта, что Столп Пламени мертв. Что все это случилось с ними в реальности, слишком похожей на кошмар. И, кажется, он сам знал причину. Одно дело, когда погибает малознакомый, случайный человек, а другое — когда это твой товарищ, единомышленник, бесконечно уважаемый тобою человек, который еще каких-то пару часов назад жизнерадостно наслаждался ужином, беседовал, дурачился и смеялся со всеми. Сейчас же это — холодное тело молодого, невероятного сильного при жизни парня, который больше никогда не улыбнется и не скажет «Вкусно!». Да он вообще больше ничего не скажет! Так и погребенный со сломанными ребрами, смешанными в кровавое месиво внутренними органами и выбитым глазом. Какие-то десять минут, и битва оказывается законченной. Какие-то жалкие секунды и человек умирает, посвящая свои последние слова какому-то подростку, тоже, по сути, случайному человеку. Танджиро думал, что у него нет и десятой части силы, которой обычно обладают Столпы. Но Кеджуро доверил ему свою надежду и мысли. Он искренне считал, что его смерть не будет напрасной, и что эти мальчишки продолжат жить дальше, усердно совершенствуя свои навыки, чтобы в один день одолеть Музана. Но как жить дальше, если боль в сердце, не отпуская, сжимает душу в такие тиски, что невозможно дышать? Да, никто и не говорил, что на пути охотника на демонов не будет опасностей. Никто не гарантировал им вечный мир без потерь среди друзей и гражданских. Все, кто выбрал искусство мечника, постоянно ходят по тончайшему лезвию своего клинка между жизнью и смертью. И не всегда ясно, какой стороной повернется своенравная фортуна в каждом новом сражении. Пусть даже так. Пусть даже это неизбежно. Но… Но почему погибают сильнейшие? Самые достойнейшие из тех, кого он знал? Почему же?! Глаза предательски защипало, а сердце болезненно сжалось, отсчитывая секунду за секундой нервные судороги. Еще немного, и Камадо вновь согнется от боли, кромсающей на лоскуты его деланную уверенность. «Встань, Танджиро!» Парень аж подпрыгнул от неожиданности, тут же завертев головой во все стороны. Но рядом никого не было. Как и не было обладателя раскатистого голоса, так кстати прозвучавшего у него в голове. Может ему начало чудиться всякое после недельки беспокойных ночей? Что бы это ни было, а встать все равно придется. Не рассиживать же на земле весь день? Юный мечник поднялся во весь рост, чтобы в ту же секунду замереть. Чудесный, обволакивающий ноздри нежный запах привлек его вмиг обострившееся обоняние. Аромат завладел его мыслями настолько, что единственным, мимолетным желанием Танджиро было найти источник. Ветер, развевающий шлейф звонкой утренней свежести, был его верным другом. Заполнял легкие до упора так, что, казалось, все тело было пропитано легкими нотками утра, шелестом листвы и влаги росы, скользящей по лодыжкам. Аккуратно, чтобы не повредить позеленевшие ветви, но достаточно торопливо, он пробирался сквозь рощу. Уходил куда-то в девичий смех и цокот кузнечиков, попрятавшихся в высоких травах. Лес, неизменно молчаливый в его снах, в реальной жизни тепло приветствовал парнишку, шутливо хватая за ноги и щекоча щеки листочками. Светлое чувство чего-то необыкновенного появилось на самом краю сознания прежде, чем Танджиро осознал, что это. Запах все усиливался, и, наконец, за очередным кустом мечник заметил двух молодых девушек у весело журчащего ручейка. Они резво вплетали в свои длинные косы распустившиеся цветы пахучего жасмина. Звонко хохоча, незнакомки сидели на камнях, всматриваясь в прически друг друга, и то и дело поправляли их. «Взросление и смерть… Это красота мимолётной жизни создания, называемого человеком.» Взявшийся ниоткуда голос Кеджуро звучал так реалистично, словно тот стоял рядом с ним, наблюдая за открывшейся мирной картиной. Их беззаботные улыбки — это то, что они все так яростно защищают. Счастливый смех и жажда жизни девчушек — это то, за что он отдал свою жизнь, дотянув до рассвета. В горле Камадо засел ком, и он резко мотнул головой, отгоняя мрачные мысли. Веселый смех девиц вперемешку со странными, неизвестными ранее Танджиро напевами разносился над маленькой поляной, будил спящих в своих норках мышей и заставлял рачков выползать из своих раковин. Посидеть, послушать. Да посмотреть за тем, как ловкие девичьи пальцы умело поправляют незамысловатую прическу. Словно ничего не случилось. Словно их улыбки никогда не погаснут… А ведь для них и вправду ничего особенного не случилось. Просто наступил новый день, такой же солнечный, как вчерашний. Ничего не изменилось в их жизни после смерти Столпа Пламени, о существовании которого они, вероятно, даже не знали… И, наверное, знать и не должны. Ветви всколыхнулись, словно привлекая к себе его внимание, и Танджиро невольно замер, чутко присматриваясь к шелестящему деревцу. Разве распустившиеся в летней неге бутоны жасмина жалуются на то, что их красоте суждено погибнуть в тугих косах так быстро? Они молчаливы и терпеливы к любопытной юности девушек, позволяют насладиться своим ароматом, пока они живы. В тот самый быстротечный момент, кульминации жизни — момент цветения. Бутоны погибнут, сворачивая свои лепесточки, стараясь спрятаться от жары. Часть из засохших цветов выпадет, остальные же вычешут из своих волос эти девчушки под конец дня. И никто не будет сожалеть о том, что нежные прежде бутоны не раскроются на следующее утро. «Потому что они стареют, потому что они умирают…» Вдумчиво продолжал Ренгоку, тенью возвышающийся рядом с мальчишкой. Танджиро уже смирился с тем, что его воображение смешивает реальность со сном, и поэтому просто поднял на мужчину пытливый взор. Взгляд Кеджуро как всегда был устремлен туда, куда знал только он сам. Девушки вновь рассмеялись. Они что-то прощебетали друг другу и хитро поглядывали в сторону оцепеневшего Танджиро, который как умалишенный уставился на пустое место рядом с собой. Незнакомки рассыпались в разные стороны подобно бабочкам, которых потревожили во время цветочной трапезы. Скоро они исчезли из виду, оставляя в воздухе мягкий след юности, чистого ситца и помадной пудры. Подобравшись, парень осторожно спустился вниз, к ручью. Осторожно пробираясь меж скользких камней, он подошел ближе к цветущему дереву. Веточки, украшенные тысячами лепестков, были такими изящными, а недавно распустившиеся, благоухающие нежно-розовые бутоны были так прекрасны, что у Танджиро захватило дух. Мягко подхватив одну из ветвей, он легко повел носом, еще раз наслаждаясь волшебным ароматом. Одним из лучших, что могла подарить миру природа. А ведь эти девушки унесли с собой часть его красоты. И они погибнут безвозвратно, не дав ни семян, ни чудесного аромата через несколько часов. Но сам жасмин, кажется, совсем не огорчен тем, что часть его цветов погибла. Из-за этого он не перестанет благоухать ни сегодня, ни на следующий год, упорно наращивая новые листочки, бросая свежие семена себе под ноги и настойчиво зализывая следы от вырванных бутонов. Чтобы следующим летом зацвести еще сильнее. «Они удивительны, невероятны… И прекрасны…» — медленно произнес Столп Пламени, подходя к благоухающему дереву поближе. — «И они всегда будут бороться». — Ренгоку улыбнулся, мягко дотронувшись прозрачной рукой до хрупкого на вид лепестка. Листочек практически не отреагировал на прикосновение, лишь довольно зашуршал, приветствуя летний, еще по-утреннему свежий ветерок. Танджиро перевел взгляд туда, куда смотрел наставник, и наткнулся на ненароком оставленный венок, потопленный наполовину в воде. Венок, искусно свитый незнакомыми деревенскими девушками. Нежданный дар из цветов, которые растут только на огромных полях и дышат свободой, питаемые жаром солнца. Как символично… Зашумевший в кронах ветер разбудил мелких пташек, весело зачирикавших где-то в вышине, переговариваясь и ругаясь. Природа жила, цвета и пела разными голосами, совсем не заботясь о холодном дыхании смерти за спиной, не задумываясь о гибели. Словно конца и не существовало вовсе. А только лишь новое, неизменное сильное продолжение жизни. Грубую ладонь мальчишки залила прохладная влага от листьев и цветов. Маленькая божья коровка, спасаясь от потопа, перебралась на указательный палец Камадо, и, расправив свои крылышки, улетела. Камадо проследил за букашкой и уперся взглядом в мирно стоящего Ренгоку. Его глаза были закрыты, и лицо было таким умиротворенным, словно его не печалила собственная смерть. Вот бы и самому Танджиро такое философское отношение к смерти наставника… Откинувшись на траву и примерив венок на себя, мечник в наверное впервые за эту неделю восстановления вздохнул глубоко, полной грудью. Плывущие в вышине перистые облака словно стая диких волков пересекали небо огромными прыжками, подвывая восточному ветру перемен. Донельзя голубое, такое чистое небо, обрамленное венком цветущих, набирающих силу деревьев было поистине великолепным. И тут Камадо осенило. В мятежные минуты души люди всегда обращаются к небу, ища у того спокойствия, покровительства или просто поддержки. И даже если оно не отвечает, оно неизменно в своем упертом стремлении рождать свет вновь и вновь, день за днем прокатывая солнце в светящейся колеснице. Небеса никогда не останавливаются, вселенная всегда движется, и в этом ее могущество и настоящая сила. Бороться с ночью, поднимаясь на ноги, чтобы приветствовать рождение новой жизни. С каждым разом становиться все сильнее и упорнее. Как же он мог забыть? Ведь только они могут так нахально смеяться в лицо смерти и иметь эту несгибаемую волю к жизни. — Они — люди. — завершая мысль своего призрачного гостя, проговорил Танджиро. И чуть пораздумав, добавил, заприметив на себе выжидающий взор Ренгоку. — И я — один из них. Кеджуро улыбнулся и подтверждающее кивнул, принимая слова своего ученика. В его золотистых глазах озорно блеснуло солнце, обдавая огнем светлую радужку, и во взгляде окончательно воцарилось умиротворение: теперь-то он выполнил свою миссию до конца. «Удачи, юный Камадо». Тихо прошелестело где-то в нежной листве, и парнишка резко вскинул голову, направив потерянный взор на своего призрачного собеседника. Что-то подсказывало ему, что им недолго осталось разговаривать, пусть даже в такой странной форме. Танджиро вообще не был уверен в том, что именно он видел. Все выглядело слишком нереально. Выглядело так, словно его погибший наставник являлся не более чем продуктом его собственного воображения. Страстного желания изменить прошлое. Таким, каким мальчишка хотел бы его видеть… Столп Пламени сиял, а его плащ, сотканный из тысячей прозрачных нитей, легко покусывал ветер. Казалось, его больше ничего не волновало и не тревожило. И чем больше мечник всматривался в силуэт этого человека, тем больше восхищение переполняло его: как ему удается быть таким безмятежным? Уверенным в том, что у него, Танджиро, все получится. Что огонь в его сердце не угаснет… Откуда Кеджуро знает это и почему именно он… Парень хотел еще так много, так много спросить у него. Но у демонов как всегда другие планы на человеческие жизни. — Ренгоку-сан, а вы… — решился было Танджиро. — Камадо-сан! Так и не родившийся вопрос мечника прервал зовущий голос с опушки, но парню не надо было оборачиваться, чтобы понять, что к нему торопилась Канао. Вопреки этому, он обернулся, на мгновение потеряв из поля зрения фигуру Кеджуро. Цуюри быстро приближалась к нему с легкой примесью удивления и волнения на лице. Это означало только одно: случилось что-то необыкновенно важное. — С тобой все в порядке, Канао? Мечник плавно поднялся, отряхивая штаны от прилипших листиков в ожидании ответа. Но такового не последовало. Девушка почему-то смотрела на него как на сумасшедшего и с легкой улыбкой мяла в руках какой-то свиток. — Что такое? — уже было заволновался Танджиро, осматривая свою собеседницу. По ней и не скажешь, что она плохо себя чувствует, тогда что? — Ну… Камадо-сан, тебе очень идет этот венок. Наверное. — ее улыбка дрогнула, словно она сдерживала смех. Чуть погодя мечница мягко добавила, смахивая оставшиеся от мокрых листьев капли воды с его лба. — Я рада, что ты отдыхаешь. Тебе вот письмо пришло из резиденции Ренго… Покрасневший от неожиданной нежности со стороны Канао парнишка ловко вытянул сверток из девичьих пальцев и отпрыгнул на безопасное расстояние, чем изрядно удивил замершую девчушку. Склонившись в быстром поклоне, юный охотник тут же разогнулся и затараторил, слишком энергично жестикулируя руками: — А! Это! Эмм… Спасибо, Канао, за венок… Точнее, за комплимент спасибо! Большое спасибо! — восклицал Танджиро, не зная, как убрать со своего лица румянец и как вообще быть менее неловким. Сняв с головы вмиг показавшийся дурацким венок, он опустил его наземь и с новой силой продолжил свою чересчур возбужденную речь. — Я у тебя в долгу! Да! И за письмо спасибо, и за чай! Да! Я это… Я пошел!!! Счастливо! Но прежде чем такая же красная, как и Камадо, девушка смогла произнести хоть что-то в ответ, Камадо и след простыл. Птицы с возмущением замолкли, прислушиваясь к странному диалогу, и как только все закончилось, принялись усиленно обсуждать увиденное на жасминовом дереве. Влюбленные парочки здесь не были исключением, но такого еще никто не видел. Цуюри же стояла с колотящимся сердцем, с непонимающим видом озираясь по сторонам. Ей понадобилось какое-то время, чтобы привести свое дыхание в норму. Коротко выдохнув, девчушка присела, поднимая чуть примявший траву венок, еще влажный, нагретый солнцем, шершавый на ощупь. Кротко улыбнувшись, мечница подошла к журчащему ручью и опустила венок обратно в воду, легонько подталкивая по течению. Цветастый подарок полей, подхваченный водным потоком, медленно поплыл на восток навстречу поднимающемуся солнцу. Навстречу рассвету и новому дню. Какое-то время Канао так и простояла у ручья, сложив ладони в тихой молитве, и проводила взглядом уплывающий венок. Зашумел ветер, игриво подхватывая убранные в хвост волосы девушки, и кто-то на грани слышимости благодарно прошептал… «Спасибо».