Солнце над руинами

Он смотрел на то, как единственный родной человек мучается. Как тонкими пальцами зарывается в огненного оттенка волосы. Как двигались его губы, шепча что-то себе под нос, периодически дергая головой. Сердце сжималось в груди от вида маленького лисенка над которым поиздевалась судьба. Лисенка, что забился в угол, свернувшись калачиком, пытаясь отгородиться от мира сего. Защититься от новых ударов со стороны жестокого и непредсказуемого мира. — Пустите меня к нему, — строго, словно отдал приказ на очередном задании. — Это не безопасно. Он бывает нестабилен и... Ему было плевать на предупреждение доктора. Видел, что другу нужна помощь. Жизненно необходима. Понимал, что эту помощь загнанному в угол лисенку может подарить только он. Повернул голову в сторону мужчины в очках, прожигая обсидиановыми зрачками. — Я сказал — впустите, — рычание дикого зверя никогда не приводили ни к чему хорошему. Обнаженные клыки волка клацнули у самого горла, запугивая. Ещё немного и алая река, толчками растеклась бы по белоснежному халату. Хищник не нападает, знает, что добыча не сбежит даже если очень захочет. Вновь посмотрел на Разумовского. Жизнь загнала его в угол, и он молил о помощи. — Ты и я, Серёжа, ты и я. Вместе, — шепот, ползущий по стенам вместе с мраком, которого возможно нет в реальности, но он не мог отличить реальность от обмана, созданного собственным разумом. — Мы изменим этот мир. Собственными руками. И сделаем это жестко и радикально. «На дороге рытвины и выбоины, валуны и глыбы На моей тропе меж мира, войны».¹ Казалось, развороти он себе грудную клетку, откуда польётся не кровь, а мрак, что пузырится под кожей. Галлюцинациями бесформенной тени, скользя по стенам палаты. Смотрит на него из собственной тени, образовавшейся под ним, лежащим на холодном полу. Не было сил встать, всё отдавал в сопротивление, но тень уничтожить возможно лишь светом. Светом чьё имя он видел на старой бумаге с пометкой «мёртв». — Нет-нет, нет, нет, прошу отстань от меня. Я не буду убивать, я не буду убивать, не буду, — сильнее зажмурился и слёзы скатились по переносице, скрытые за сеткой рыжих спутанных волос, что рассыпались на лице. — Замолчи, прошу замолчи. Оставь меня в покое! — голос, что уже сорван лишь хрипел, надрывался. — Я нужен тебе! Пойми уже наконец, глупец. Без меня ты никто! — голос полз по стенам, эхом от них отражаясь. Или это было лишь в его голове? — Ты слабак! Ничтожество! Тряпка! Я подарил тебе всё что ты имел, но ты собственными руками разрушаешь собственную империю, что возвел и подарил тебе именно я! — Заткнись-заткнись, заткнись! — уши пытался закрыть, чтобы не слышать, чтобы остаться наконец в покое. — Покой ты получишь лишь когда умрёшь, глупый, — отчётливый шёпот у самого уха даже сквозь руку. Всё вдруг резко затихло слишком резко, словно затишье перед бурей и лишь через шум собственной крови в ушах слышал голос, что пытался докричаться до него. Голос, что пытался вытащить его из пучин собственного кошмара. Приоткрыл глаза в страхе прислушиваясь, чуть отпрянув руки от ушей. — Серёжа! Ну же, приди в себя! В груди кольнуло, и он сжался. Лисёнку страшно. Лисёнок прячет мордочку в своём хвосте, пытаясь найти в нём защиту. Голос снаружи слишком знакомый, слишком родной, слишком нужный. Но этот голос сокрыт за губами человека, которого больше нет в этом мире. Такой тихий голос, что изнутри и извне, наяву и во сне, заглушал что-то плохое внутри. Вновь тень приняла облик того, кто нужен, вновь дурманит голову и сердце, чтобы потом убить двух зайцев одним выстрелом. Снова. Олег, сжав плечи под белой тканью, рывком поднял парня с пола, чувствуя, как того пробила дрожь, словно он замёрз до мозга костей. Серёжа издал крик, отворачивая голову, зажмуриваясь, вдавливаясь спиной в стену желая раствориться в ней, стать её частью и больше не мучиться. Позвонки больно впивались в стену, давая понять, что всё ещё жив. К великому сожалению. Чужие руки с плеч исчезли, но на душе легче не становилось. Осторожно перевёл взгляд на человека перед собой. Слёзы потекли с новой силой из-за знакомых черт лица, глаз. Истерика зарождалась в груди, готовая восстать как феникс из пепла собственного внутреннего «я» и вырваться наружу криком о помощи. Ком в горле же стал петлёй, что затягивалась всё сильнее, заставляя задыхаться. — Я просил тебя не принимать его облик, — отчаяние — это всё, что сейчас у него было. «Мой город на горе руин Мой город — лабиринт, я по нему слепой и неумелый гид».² Руин человеческих судеб. Руин когда-то богатого внутреннего мира, который Серёжа пытался вновь и вновь отстраивать, сбивая руки в кровь, но без помощи ему не справиться. Существует по сей день лишь Башня из слоновой кости, которую создал трясущимися руками и мечтой о спокойствии. В которой хотел скрыться от проблем, замкнуться в духовных исканиях. Ждал. Ждал вновь слова о том, какой он жалкий, бесхребетный и мягкотелый сопляк, способный лишь реветь. Но Волков перед ним молчал, лишь в глазах его отражалась нежность, от которой что-то в душе лисёнка зашевелилось. Что-то что уже казалось было мертво и разлагалось где-то внутри. — Это я, Серёж. Это я — Олег. Я пришёл за тобой, — мягкий голос, словно начал исцелять растерзанную душу. «Нет это морок! Это ложь!», — кричало полумёртвое внутреннее «я» из затворок разума, что вечно скрывалось от ужаса, преследующего его. Большие синие глаза продолжали смотреть на родное лицо, ожидая подвох. Это проверка, вероятно проверка, которую устроил Птица! Ведь настоящий Олег мертв. Его, лишь его солнце, освещавшее то, что стало руинами погасло. Навеки скрылось за вулканическим дымом Везувия, что привел Помпеи к гибели.³ Мозолистые пальцы из-за постоянного использования оружия и сухого воздуха Сирии осторожно стёрли слёзы с бледных щёк. В груди у Волкова невыносимо щемит, а ком в глотке каждый раз сглатывает. Сейчас больнее чем при любом пулевом или ножевом ранении, которых пережил он уйму. — Серёжа. Я не создание твоего разума, — спокойно, тихо, вкладывая всю нежность в голос. «Слышу знакомую речь, вижу облик твой. Ну почему это только во сне?».⁴ — Ты мёртв, тебя нет, — шепчут искусанные губы. — Я видел. «Жаль, что виденья мои всё короче Сон повторись, я прошу, повторись».⁵ Закрыл лицо руками, роняя в них слёзы. Плечи содрогались от боли, что выходила лишь крупицами в виде маленьких прозрачных капелек из глаз. Хотелось бы чтобы, закрывая лицо, ты и впрямь исчезал и тебя никто не видел, как это было в детстве, когда, скрыв лицо в ладонях, кричали: «меня здесь нет!». Волков схватил того за руки, открывая лицо стараясь заглянуть в глубину Марианской впадины, увидеть чудовище, живущее на самом дне, что скрыто во тьме синих вод. Слёзы застыли на глазах Разумовского размыливая образ человека перед ним. А человека ли? Он не понимал этого. Он запутался. Стал утопающим в собственном разуме. — Это я — Олег, Серёжа! Живой и нахожусь рядом с тобой! В синих глазах не появилось признание, а всё тот же страх. «Что же с тобой сделали, Серёжа», — мысль, что волчком крутилась в голове, краями ударяясь о черепную коробку. Положил руку друга на свою грудь у сердца. Пусть почувствует, что он жив, что сердце бьётся, качает кровь и дарит жизнь под его ладонью. Что-то мелькнуло в синих водах. Какой-то просвет, что вновь скрылся во тьме. Слёзы потекли по бледным щекам, а Серёжа боялся вздохнуть, задыхаясь. Боялся, что это вновь злая шутка его разума, вновь Птица играет им. — Олег? — с дрожью почти шёпотом, но в этот шёпот выложено столько мольбы, сколько Волков никогда не слышал. — Да, я здесь. Я с тобой, — улыбнулся, чувствуя, как глаза наполняются влагой. — Теперь я с тобой. Ты не один. Олег отпустил слабые руки друга, но они замерли в одном положении. Небольшой рывок, но сколько сил он стоил исхудавшему и изведенному телу Серёжи. Тонкие руки обвили шею того, кого так не хватало всё это время, того рядом с которым Птица отступала в тёмные закоулки разума лишь изредка шурша чёрными перьями. «Верю, что я не во сне, наяву».⁶ Серёжа схватился за его плечи, словно утопающий за спасательный круг, но ведь так оно и было. Он утопающий в собственном сознании, боится панически собственного разума, что ни раз играл с ним злую шутку. Слабыми пальцами, сжимал тёмную ткань на плечах Олега. Он не отпустит его больше никогда. Без него плохо. Без него он имеет над ним власть, дурманит разум, дёргает за ниточки. Ему хочется верить, что он не проснется сейчас в полном одиночестве на неудобной койке и заплаканным лицом. Он хочет верить, что это правда, что документ о смерти ошибка, которую исправлять не захотели, оставив всё как есть. Он хочет верить, что это не галлюцинации от лекарства, что ему вкололи, лишь бы не слышать его криков. — Я заберу тебя отсюда, — шепчет, поглаживая пламя волос на затылке. — Я больше не брошу тебя с ним. Я помогу тебе. Сквозь пепел пробился росток, освещённый лучиком света, что пробил мрак вулканического дыма. Солнце вновь воссияет над городом, а на месте руин заложат новый не менее прекрасный город, а небесное светило больше не позволит разрушить его и окунуть в пучину мрака на долгие-долгие годы. У Олега собачья преданность. Он не даст утопающему дорогому человеку утонуть, обязательно протянет руку и затащит на своё судно, подальше от глубинных монстров.