Ночь перед выступлением

Они встретились в давно забытой всеми библиотеке: совсем ещё юноша, не достигший и двадцати одного, и молодой человек, перешедший двадцать пятую ступень жизни. У одного были длинноватые волосы цвета расплавленного сливочного масла с постоянно лезущей в задорные глаза чёлкой, у второго — коротковатые чёрные. Одного, как оказалось, звали Миша Бестужев-Рюмин, другого — Сергей Муравьёв-Апостол. Они не были знакомы, но смутное ощущение чего-то родного преследовало обоих на протяжении всего вечера. Будто они уже встречались, только очень и очень давно. Настолько давно, что все воспоминания и очертания стёрлись, и даже мимолётные силуэты уже не просматривались, но запахи всё ещё живы и вполне реальны. Так, Сергей отчего-то знал, что Миша пахнет топлёным молоком и тёплым ржаным хлебом с мёдом, а Бестужев был уверен, что Муравьёв ненавидит зелёный чай. Миша хмурится на все неудачные попытки достать книгу с верхней полки. Принести стул с читального зала было бы равносильно чему-то запредельному, потому что, как и во всех библиотеках мира, шуметь категорически запрещено, а с его-то неуклюжестью можно разворотить полпомещения без проблем. Он пыхтит и тянется к желанной книге, мечтая вырасти хотя бы на пару сантиметров, чтобы дотянуться и схватить пальцами запылённую кладезь знаний.  — Вам помочь? — над ухом кто-то едва слышно шепчет, и волосы на затылке чуть шевелятся от размеренного дыхания.  — Был бы признателен, — так же тихо бурчит Миша, не переставая, впрочем, тянуться за книгой. Его запястье накрывают удивительно тёплые для прохладного зала пальцы, скользят по ладони, поднимаются выше и цепляют в полумраке старинную обложку. Перед глазами Миши всё плывёт, и он видит какие-то вспышки и голоса. Всё зелёное и светлое. Веет полевыми цветами и горячим ветром; обутые в поношенные кроссовки ноги чувствуют прогретую землю и щекочущую траву ступнями. Миш, постой! — чей-то радостный голос догоняет парня и обволакивает всё тело. Или это надёжные руки, в которых хочется остаться на всю жизнь?  — Да, Серёж? Щёки уже сводит от бесконечной улыбки, но Мишель не может убрать её с лица — так он счастлив. Эти же надёжные руки разворачивают лицом к себе, а большой палец поддевает подбородок.  — Смотри на меня, — карие глаза щурятся от солнца и смеются, а после глядят на волосы Миши, следят за тем, как руки что-то надевают, расправляют и приглаживают. — Вот так. Тебе очень идёт, Миш. Мягкие губы касаются слегка вспотевшего лба и задерживаются ненадолго. Миша не снимал венок из полевых цветов целый день. Миша резко вдыхает, пошатывается и поворачивается к стоящему позади парню. В полутьме его вообще сложно разглядеть, но по виду понятно, что тот ошарашен не меньше. Помощник приходит в себя быстрее и протягивает книгу, почти что впихивает Бестужеву в руки:  — Вот, держите. А после так же быстро скрывается в нескончаемом лабиринте книжных полок. Миша смотрит на книгу и читает едва заметное название на её потрёпанной обложке: «Декабристы и ночь перед выступлением». При чтении в голове то и дело всплывают отдельные фрагменты видения, и Мишу это не то чтобы пугает, но настораживает уж точно. Тяжело добытая книга уже не приносит такого удовольствия, которое можно было бы получить, находясь в неведении. Он постоянно отвлекается, вглядывается в потёмки читального зала и старается выхватить глазами, привыкшими к свету, мужской силуэт. Часы летят незаметно, и библиотека приближается к закрытию, но Бестужев всё равно упорно продолжает сидеть на своём месте и вглядываться в коридоры книжных полок, высоких потолков и скрипучих полов. Время переваливает за одиннадцать, часы с кукушкой отбивают точное количество часов, и Миша вздрагивает от каждого оглушительного удара, который в пустующей библиотеке отскакивает от стен многократным эхом и остаётся лишь звоном в голове. Где-то захлопывается книга, шелестят ткани одежды и поскрипывает деревянная оконная рама, стёкла которой уже давно истончились за многие годы. Миша чуть поёживается, не переставая смело смотреть в никуда, и никого не обнаруживает, только сильнее растревоживаясь. Он перехватывает книгу под мышку и уходит из библиотеки, желая поскорее оказаться дома. Книгу, естественно, выносить было запрещено, но Бестужев не из робких ребят, которые отсиживаются в тёплых квартирках в трудные времена, и именно поэтому решает забрать антиквариат с собой, отчего-то чувствуя свою безнаказанность в будущем. Квартира Миши довольно небольшая, всего лишь в одну комнату, но этого студенту хватает с головой, чтобы спокойно ночевать в ней или коротать длинные питерские вечера, если они, конечно, не летние или не предсессионные. Вообще, это не квартира, а своеобразный склад всего нужного и не очень, но вполне себе функционирующего. Так, старый советский холодильник вмещает в себя не только продукты питания, коих в нём и так не шибко много, но и заляпанные жвачкой джинсы, пару бутылей с водой и даже холодный компресс для больной головы во время жара. Все запасы овсянок быстрого приготовления, доширака и сухих завтраков находятся в специальном буфете, вдалеке от посторонних — мышиных — глаз и усиков, а газировки и коробка из-под обуви, которая доверху вмещала в себя пакетики чая и кофе, валяются вместе с парой тарелок, кружек и столовых приборов. Миша скидывает свои кроссы у входа, даже не пытаясь вытереть ноги о коврик, бросает ветровку на стоящую неподалёку тумбочку и проходит сразу на кухню, не включая свет. В кромешной темноте, разбавляемой лишь тусклым светом экрана телефона, Бестужев закидывает в рот несколько горстей кукурузных хлопьев, переодевается пижаму с котиками и завёртывается в одеяло, моментально засыпая. Поляна залита солнечным светом и наполнена стрекотанием кузнечиков. Пыль летит из-под ног, оседая на липком от пота теле.  — Помилуйте, сударь! — вскрикивает звонкий голос, тем самым разбавляя уютное спокойствие места. — Мы не договаривались сражаться со спины!  — А вас никто не предупреждал, офицер, — последнее слово тянется долго и смачно, словно говорящий наслаждается и издевается над своим соперником, — что война — довольно несправедливое и зачастую жёсткое мероприятие?  — Какая война, Серёж? — молодой голос слегка надламывается, но его обладатель поспешно берёт себя в руки. — Бонапарт давно уже повержен, и нам ничего не грозит. По крайней мере, страна пока не готовится отражать удары извне.  — Миш, — Сергей говорит аккуратно и почти что нежно, — правительство не может без войн. Чтобы укрепиться среди других, нам надо постоянно захватывать новые территории, а для этого необходимо воевать. Как думаешь, зачем крестьян ежегодно собирают в солдаты? Ты ответишь: «Защищать страну от врагов». Это верно, но ты пока ещё молод, чтобы понять истинную причину увеличения армии. Возможно, Сергей не хотел подчёркивать их заметную разницу в возрасте, но Миша реагирует болезненно. Шпага летит на сухую от отсутствия дождя землю, с тихим звоном упав в светло-оранжевую пыль.  — Ты думаешь, я не пойму, потому что ещё мал? — чётко отчеканивая каждое слово, спрашивает юноша.  — Мишка, — голос Сергея обретает виноватые нотки, — мы же с тобой это не раз обсуждали.  — И из раза в раз ты аргументируешь свою правоту тем, что старше! — в некогда искрящихся от радости и озорства глазах теперь бушуют обида и негодование. — Между нами разница всего в пять лет, Серёж, и я не могу понять, чем ты гордишься больше: своим более высоким чином, по сравнению с моим, более старшим возрастом или же и тем, и другим одновременно?!  — Миш… Попытка Сергея обратить на себя внимание проваливается, и ему не остаётся ничего, кроме как покорно выслушивать накопившуюся за неизвестное количество времени ярость и бессилие юноши. Такой молодой и неопытный, никак не хочет понять, что Сергей делится знаниями, ограждает от ошибок и хочет уберечь своего маленького Мишеля от проделок судьбы, а мальчишка сопротивляется всеми силами.  — Позволь мне самому вершить свою судьбу, Серёж, — почти умоляет его Миша, и Сергей сдаётся, не выдерживая печали друга. Будильник вибрирует и тем самым непомерно раздражает Бестужева-Рюмина, который мечтает лишь о дополнительных часах сна. Он переворачивается на другой бок, приоткрывает один глаз, почти что вслепую выключает будильник и откатывается на спину, зажмурившись. Постель нагрета и очень уютна, покидать её совсем не хочется, но любопытство намного сильнее; именно оно заставляет Мишу свесить ноги с кровати, коснуться подушечками пальцев мягких и пушистых тапочек и потянуться. Растворимый кофе не сравнится со свежесваренным, но у Бестужева нет денег на такую роскошь, поэтому он кипятит воду, половину наливая в тарелку, а остатки — в забавную кружку с нарисованными на ней обитателями моря. Овсяная каша, заварившаяся за пару минут, отдаёт приторной малиной, но это лучше, чем ходить голодным вплоть до такого же невкусного обеда. В целях экономии воды Миша не моет посуду, а лишь умывается и расчёсывается. Утро выдаётся прохладным, и Миша успевает «освежиться», пока добегает до библиотеки и заходит в пустующий читальный зал. Он достаёт из куртки потрёпанную книгу про декабристов и вдыхает старинный запах бумаги и истории, хранящейся на пожелтевших за сотню лет страницах. Обложка шершавая и, кажется, кожаная, что было довольно распространено в начале массового книгопечатания. Излюбленное место в углу, откуда открывается загадочный вид на тянущиеся ряды книжных полок и тусклого, грязного окна в конце коридора. Стул неприятно скребёт деревянный пол железными ножками и нарушает хрупкую тишину помещения. Миша чуть морщится, садится на замёрзшее сиденье и как можно тише придвигает стул к столу. Лампа с советских времён уже давно перестала работать — лампочки для замены так и не удалось найти даже в антикварных магазинчиках на конце улицы — и продолжает стоять на столе только как предмет декора. Миша вздыхает, сонно зевает и от скуки разглядывает микроскопические трещинки на деревянной поверхности стола. Читать совсем не хочется: из головы никак не вылетает довольно странный сон про молодых людей, одного из которых явно зовут Миша, а второго — Сергей. Бестужев не может вспомнить ни единого очертания лиц парней, помнит только голоса и разъярённую пелену перед глазами Мишеля — так, кажется, называл его Сергей? — и погружается глубоко в свои мысли. Мишу из задумчивости выводит хриплый от шёпота голос:  — Я присяду? Бестужев замирает, а по позвонкам скользит неприятная дрожь от осознания идентичности тембров Сергея из сна и этого мужчины. Миша, не поднимая головы и пряча лицо за длинной чёлкой, кивает на место рядом. Чужие локти слегка задевают книгу, ладони — нетерпеливо или испуганно? — подрагивают, и сам незнакомец — ходячее противоречие самого себя. Удивительно: всего каких-то семь часов назад он был уверенным в себе молодым человеком, а сегодня, хоть он и пытается храбриться, руки и довольно резкие, рваные движения выдают его нервозность. Миша хочет поинтересоваться самочувствием собеседника, но тот, словно почуяв, опережает его:  — Вчера я так и не спросил вас об этом, — он взглядом указывает на книгу, — предмете старины. Можно? Миша кивает, не способный даже связать лёгкие слоги в слова, и наблюдает за незнакомцем. Он — темноволосый, широкоплечий и довольно статный — берёт книгу в руки так, словно держит что-то бесценное, едва-едва касается пальцами кожаной обложки, аккуратно пролистывает ветхие страницы, зарываясь в них носом, и вообще выглядит со стороны довольно странно, но Бестужев прекрасно его понимает. Парень вдруг меняется в лице — оно становится будто бы высеченным из камня — и возвращает книгу её владельцу.  — Простите, я даже не представился, — парень протягивает теперь уже незаметно дрожащую руку и дружелюбно улыбается. — Сергей. Миша подвисает на несколько секунд, чтобы глупо поморгать, и крепко пожимает ладонь в ответ, решая отбросить странные совпадения на потом. Молчаливая пауза оказывается недолгой: Сергей интересуется названием книги, которое не успел прочитать, и улыбается после ответа.  — Книга о декабристах? Мой любимый период в истории, — он прикрывает глаза и будто бы о чём-то задумывается. — Не хочешь поговорить о деяниях и мотивах этих людей? Миша соглашается, откидываясь на спинку стула; почему бы и нет? Сергей оказывается на редкость замечательным собеседником и заядлым спорщиком, которому обязательно надо докопаться до истины. Весь диалог преследуется поочерёдно сменяющими друг друга вопросами, заводящими Мишу куда-то в неведомые дали, туда, о чём нельзя прочитать ни в одном источнике — этого попросту нет в книгах. Сергей загоняет своими размышлениями в тупик, ставит ультиматумы и предлагает такие выходы из ситуаций, что никому бы и в голову не пришло поступать именно так, как он предложил. Миша теряется в догадках и возможностях исходного пути, хочет понять причины выступлений на юге и севере, выстроить логическую цепочку, в итоге приводящую на эшафот — Сергей выглядит так, как будто присутствовал в большей части событий лично, потому что рассказывает об этом слишком уверенно и подробно. Миша прикрывает глаза и позволяет себе проникнуть в глубину истории, увидеть разворачивающиеся события с точки зрения собеседника, который увлечён монологом настолько, что даже не замечает дрёмы Бестужева.  — Кстати, — добавляет Сергей как человек, которого уже понесло от погружения в тему и в процесс, — я могу рассказать тебе о… — …заграничных походах. Миша лежит на траве, смотрит поочерёдно на небо и Серёжу и мечтает когда-нибудь тоже отправиться в военный поход. Сергей ухмыляется, треплет юношу по волосам, а после их же и целует. Просить снова не приходится: парень не может отказать себе в удовольствии вспомнить былые времена, когда он видел императора лично, воевал с ним на одном поле и ел из одной тарелки с простыми солдатами. Сергей рассказывает про красоту Парижа, торжественный въезд Александра в столицу Франции, перепуганных горожан, которые потом стали чуть спокойнее от вежливых и немного усмирённых от тройного жалования русских солдат. Он довольно жмурится от слепящего солнца и повествует о необыкновенном вкусе абрикосового торта, запахе новой шинели и улыбках военных. Серёжа упоминает о крестьянах, которые сидели рядом с ним у костра и, боязливо сжавшись, с упоением слушали простые разговоры дворян на родном языке; бывало, что помещики, забывшись в пылу спора, переходили на чистый французский, но в основном они разговаривали на русском.  — Я именно тогда и понял, что крестьяне такие же, как и мы, а иногда даже лучше. Ты не видел их добрых и наивных глаз, которые с жадностью выхватывали каждое наше движение, и распахнутых в удивлении ртов, хватающих наши разговоры с ними на равных. Им не повезло родиться в более низком сословии, вот и вся беда. Возможно, если бы мы смогли освободить крестьян, страна стала бы процветать, наука достигла небывалого продвижения! Потому что среди них есть много талантливых юношей и, уверен, девушек.  — Серёж… — Миша, всё это время лежащий на груди парня, приподнимает голову, — что мы можем сделать для них?  — Ну, освободить своих крестьян, например. Но готов ли ты расстаться со своим источником пропитания и заработка?  — Я — да. Ты тоже, не сомневаюсь. А остальные?  — Не все захотят остаться без рабочей силы, Мишань, — Сергей задумчив и немногословен. — Но надо попытаться сделать что-нибудь, это точно. Миша улыбается и, придвигаясь ближе к боку Серёжи, целует его губы. — Хэй, — вместо видения, рассеявшегося дымкой за считанные секунды, Бестужев видит щёлкающие пальцы собеседника. — Ты что, не выспался дома? Миша протирает глаза и пытается сфокусироваться на веселящемся Сергее. Из дальних окон до них доползает лучик солнца, и можно увидеть летающие пылинки в воздухе.  — Миш, всё в норме? Выглядишь херово, на самом деле.  — Спасибо за честность. Миша кладёт голову на стол, случайно задевает лампу и шипит от неприятного ощущения. Сбоку слышится смешок Сергея, и лёгкое прикосновение к плечу кажется немой поддержкой. Всё, что происходит в последние четырнадцать часов, ощущается по-новому, для юноши уж точно. Сергей выглядит так, словно выключающийся на ходу неуклюжий студент, ловящий к тому же глюки при каждом контакте с ним, — обычное дело, не требующее помощи или огласки. Так что да, Мише все ощущения в новинку. Он поворачивает голову на собеседника и натыкается на заботливый взгляд слишком знакомых глаз. Таких, какие Бестужев видел во сне.  — Стой… — Миша почти что шепчет, и от каждого слова его удивление растёт и растёт. — Я же не называл тебе своего имени. Так как ты… Тёплая рука прижимается к его губам, не давая договорить, и Сергей тихо посмеивается с изумления студента. В зал так никто и не заходит, и они продолжают сидеть в тишине среди беспрерывных книжных полок, ветхого запаха истории и различных миров на любой вкус. Здесь смешиваются и роскошь дворянских балов, и кровопролитность войн, и громадность космических станций, и холод подводных глубин, — всё это окружает застрявших в двух веках одновременно Серёжу и Мишу, у которого перед глазами мелькают киноплёнкой кадры всей его прошлой жизни. Пока Бестужев замолкает и забывает о настоящем, Муравьёв-Апостол вспоминает жар мишкиной кожи, трепет пальцев, старающихся поймать южный ветер, сладость арбуза на липких от сока губах, мягкость рассыпающихся на ладонях пшеничных волос и безумную смелость при виде приближающейся смерти. Миша начинает задыхаться, плёнка перед глазами разматывается всё быстрее, память о прошлой жизни возвращается бурей, и он уже не в силах сдерживать хрипы и головную боль. Сергей хватает его за руки, сжимает запястья и что-то шепчет, чтобы возвратить Мишу обратно. Они оба в ужасе: Бестужев от того, что увидел, Сергей — от тяжести принятия той правды, с которой ему пришлось мириться долгие годы в одиночестве. В этом плане Мише повезло больше: не было никаких годовалых депрессий, бессилия врачей и психиатров, сотен проведённых часов в библиотеках разных городов и стран и поисках нужного ответа и дополнительной информации периода всего девятнадцатого века. Сейчас рядом с Мишей есть Серёжа, который объяснит и покажет всё, что нужно и любопытно. Естественно, первым вопросом стало время возвратвшихся воспоминаний, после — казнь пяти декабристов и ссылка остальных в Сибирь; неподдельная ненависть, бурлящая в зрачках Пестеля при повешении — он так и не отвёл разъярённого взгляда от Николая, который, в свою очередь, с непролитыми слезами глядел на него, — и отяжелевшее от томящей и такой лишней любви дыхание. Да, Сергей всё это помнил, как помнил плотно сжатые челюсти Рылеева, проклинающего Трубецкого и навсегда заклеймившего того трусом, и зажмурившегося Мишаню, стоящего рядом с ним на эшафоте. Надо же, самый молодой, ему бы ещё жить и жить, наслаждаться юностью и попусту тратить лучшие годы, но у судьбы оказались свои планы на Бестужева-Рюмина. Они пересеклись взглядами: вопросительный — Миши и виноватый — Сергея. Не надо было ввязывать во всю эту авантюру парнишку, конец пути которой — виселица и чья петля сейчас маячит перед глазами Муравьёва-Апостола. Не стоило не только обнадёживать неопытный ум грёзами, питаемыми лишь теориями и предположениями, но и зарекаться про возможное освобождение крестьян от помещичьего гнёта. Просто не стоило. Сейчас уже поздно что-то менять, остаётся только стараться вынести нестерпимую муку в виде грустных глаз напротив, сожалеющих не о скорой и позорной смерти, а о неисполненной мечте и проваленном плане. Таков его Мишка: освободить крепостных, свергнуть самодержавие и идти пить шампанское. Неугомонный. Добрый. Любимый.  — Прости, — едва шевелит губами Сергей и старается проглотить застрявший в горле ком.  — Это не твоя вина, — так же отвечает ему Миша и ломано улыбается. В голове пульсирует одна только мысль: «Моя, лишь моя вина. Целиком и полностью». И наверное, можно было бы что-нибудь предпринять, выбросить и тем самым навлечь кратковременную суету в толпе, но у Сергея уже просто нет сил пытаться что-то изменить. Секунды, проведённые в темноте и покорном ожидании наказания, разбавляются сиянием тёмных глаз забавного юноши, которому очень идут венки из полевых цветов и который пахнет топлёным молоком и свежеиспечённым хлебом. И умирать уже не кажется настолько страшным.