Богиня бездарной страны

Все вокруг горит. Дом, в котором Аякс вырос, внезапно пахнет пеплом и костром. Он хватает Тевкра и тащит его скорее к выходу, пока отец отбивается от двух мужчин старой кочергой. Аякс проклинает все на свете, когда слышит хруст. Все в порядке. Все будет в порядке. Мать с сестрой уехали к Екатерине, Антон с женой сейчас у себя. Нужно вытолкать брыкающегося Тевкра на улицу, и все точно будет хорошо. Вспоминается, как отец показывал лес. Аякс тогда спросил у кукушки, сколько ему жить осталось. Кукушка сразу замолчала, и он только рассмеялся, думая, какая она глупая. Очень жарко и хочется плакать. Почему-то. Спальня родителей остаётся позади вместе с хрустом и людьми, которые совершенно точно вот-вот побегут за Аяксом и Тевкром. Так всегда. Они всегда приходят, неделю назад приходили за соседями, а им и слова не сказали. У нас война, сказали. Больше ничего. Занавески в коридоре горят. Тевкр в руках трепыхается, как пичужка в ладонях. Так нельзя. Не получается. Аякс ставит его перед собой, смотрит на лестницу за его спиной и выдыхает, растягивая губы в улыбке. — Вот что, — говорит Аякс, — ты сейчас побежишь к Елене, хорошо? — он смотрит брату в глаза. — И не будешь оглядываться. А я договорюсь с ними, обещаю. — А папа... — Тевкр испуганно бегает глазами по стенам позади, и Аякс сам оборачивается. Они застывают в изумлении. На дубине с гвоздями кровь. За спинами этих людей — огонь. У Аякса в комнате остались солдатики, которых подарил Антон. Ничего не остаётся, так что Аякс толкает Тевкра в грудь, и тот катится по ступенькам, даже не крича. Он медленно встаёт, как оленёнок, смотрит, а Аякс успевает только улыбнуться ему. — Беги, — заклинает он беззвучно. А потом становится очень больно, и больше Аякс ничего не видит.

***

Мир ничего из себя не представляет. У того, кто идет по нему, нет имени. У него нет ничего, и никто ему не поможет. Он видит чудовищ — они живут на плечах людей, они жрут их мысли и пытаются догнать его. У него есть локти и пальцы, и огромным разноцветным призракам эмоций он пытается выдавить глаза. Он не знает, когда, но его научили драться за свою жизнь. Если они дойдут до него, будет плохо, хоть руки уже почернели от их крови, нужно продолжать. Он будет так всегда. Без имени, без прошлого. Без будущего тоже. Однажды он видит Человека. Этот Человек видит его в ответ, и они так и стоят, пока не становится больно смотреть. Но проезжает поезд, и Человек исчезает в погоне за огромным чудовищем. Вот у него есть копье. И он светится. Кроме локтей и почерневших пальцев. Ничего. Нет. Он лежит на холодной земле, не чувствуя себя. Солнце светит едва-едва, пока его не закрывает чужое лицо с острой улыбкой. Она. Это женщина. Господи, она тоже видит его, и он готов разрыдаться у ее ног. Она говорит что-то, и он наконец чувствует, посильнее запахивая белые одежды. Она называет его Чайльдом. Для неё он становится белоснежным посохом Таки, и он... кто он? Ее обжигают его почерневшие пальцы. — Меня зовут Царица, — говорит она, возвращая Чайльда обратно. — Я твоя богиня. Чайльд вспоминает, что раньше верил только в одного Бога. — Ты будешь служить мне. Он знает, что такое битва. Всю жизнь, которую он помнит, он сражается. Чайльд кивает ей, и она заливисто смеётся. Царица называет ещё одно имя, и к Чайльду подходит девушка. Она накидывает пиджак на его плечи и скалится. — Ты поможешь мне изменить мир, Чайльд. Царица протягивает ему руку, и он не жалеет ни о чем, принимая ее. Она ведёт его вперёд. На мгновение Чайльд вспоминает того золотого человека с копьем. Может быть, теперь они могут стать равными?

***

— Прекрати, пожалуйста! Пожалуйста! Пожалуйста, хватит, я не могу! Чайльд бьется головой об стены собственного сосуда, пока Царица идет вперёд. Она долго училась пользоваться Таки: сначала он казался почти бесполезным, непонятным. Не то, что Рики — сосуд Синьоры, самый красивый револьвер на свете. Рики сильна настолько же, насколько страшна Синьора в гневе. С ее помощью Царица убила не одного бога. Но теперь она оставляет ледяные пустыни на месте городов. Царице много платят за желания — ее знают все господа этого мира. Она красива, и ее любят мужчины. Они заглядываются на снежно-серебряный посох, увитый виноградной лозой. Чайльд. Его зовут Чайльд, и единственное, что он познал в этом мире — смерть. У него нет ничего, кроме смерти. Он приносит смерть. У него на лице написана смерть. Он боится себя так же сильно, как очередного детского вскрика, долетающего до его идеального сосуда. Шрамы на пальцах от скверны никуда не делись. Только теперь хочется выцарапать глаза себе. Чтобы не видеть этого. Мертвые, искореженные во льду тела. Каждый раз одно и то же. Царица убивает с размахом и красотой, она использует Таки, выслушивая вопли Чайльда. — Ты можешь, — всегда отвечает она. И Чайльд всегда несёт смерть с дальнего берега. Где-то там, в каком-то прошлом, которого он не помнит, он жил на ближнем берегу. Знать об этом — все равно что вглядываться в каждое замурованное в смерти лицо. Он рыдает, пока Царица, сжимая свой неизменный посох, шагает по замершему и замерзшему городу. Тишина. Его рыдания слышат только Синьора, Скарамуш и Царица. Никому нет дела. Остальные орудия остались в замке. — Я родилась из желания одной женщины, — наступая на осколки тарелки, говорит Царица. — Ее мужа убили, и она просила богов отомстить. Первое, что я сделала — сожгла город для неё. Хватит рыдать, Чайльд. Это все неважно. Он не верит ей, сжимая губы в тонкую линию. Он не верит, когда она просит вернуться. Ему страшно, когда она треплет его рыжие волосы и легко-легко смеётся.

***

Раз. Два. Три. Зачем Царице ванная в замке? Никто никогда не спрашивал. Никто и не пользовался. Мрамор и водосток покрыты плесенью, пахнет протухшей водой, все краники покрылись ржавчиной. Чайльд ложится на дно ванны и смотрит на свои руки. Они снова покрылись скверной, потому что его мысли — грех. Он откидывает голову и достаёт из кармана бритву, которую купил у одного господина месяц назад. Через неделю та деревенька, в которую Чайльд уходил, чтобы никто не узнал, покрылась инеем. Те, кто умерли от рук Царицы, тоже могут стать орудиями. Они хотели жить. Они все хотели жить, пока она взмахивала своим посохом и смотрела сверху вниз. Царица красива, как красива зима. Чайльд устал от своей богини. Он уважает ее, он боится ее, он больше так не может. Бритва раскрывается с глухим щелчком. У Чайльда очень много мыслей, но кто же их поймёт? Да никто. Иногда, спустя столько лет, он вспоминает того золотого Человека. Сейчас ясно — тоже бог, совсем непохожий на Царицу, но величественный и прекрасный. У Чайльда была мечта — стать равным ему. Он делает одолжение всем, кто ещё жив, вскрывая себе вены. Спину прошивает боль от скверны, а старую ванну заливает кровь. Все это неправильно. Чайльд закрывает глаза. Ему нужно это сделать, не то что у него есть выход. Дверь распахивается — на пороге появляется Синьора. Она вытаскивает Чайльда из ванны и тащит за собой — без звуков и упрёков. Он пачкает кровью стены и пол, еле переставляя ноги. Синьора ведёт его к Царице. В главном зале она толкает Чайльда вперёд, и он валится на колени. Царица встаёт из-за своего широкого стола и подходит к нему. Ее лицо искажает фиолетово-чёрная скверна. — Ты больше не хочешь жить? — спрашивает Царица. Чайльд мотает головой, и она смеётся. — Проведите обряд очищения, — говорит Царица, отворачиваясь. Екатерина, Влад и Синьора замыкают чертами треугольник и приказывают Чайльду покаяться. Он слушает, как его кровь капает на пол. Он извиняется ни за что, но не обещает, что все изменится. Монотонно сообщает, что ему искренне жаль. Это правда. Но делу не помогает, только снимает скверну. Царица трёт шею. С ее лица исчезают темные пятна. Она приказывает всем уйти. — И что теперь? — спрашивает Чайльд, не вставая. — Тебя зовут Аякс, — произносит Царица. — Тебя убили красные, пока ты спасал своего брата. Помнишь? Чайльд зажмуривается, а перед глазами пролетает жизнь. Настоящая, та, в которой он смеялся, там Тевкр и Тоня плели венки из одуванчиков, там свадьба Антона, там солдатики, там отец и матушка, море, закат над Петроградом. Что-то должно произойти, должно быть жаль. Но Чайльд только смеётся и встает. Царица смотрит на него и широко улыбается, раскрывая руки для объятий. Чайльд послушно позволяет себя обнять. Теперь он знает, что действительно был счастлив. У него была семья, и этого достаточно. Они все сейчас живы. И Тевкр. Он его спас. Чайльд прижимается к Царице, как к своей матери. Лишь через год он узнает, что все это должно было убить его. Но воспоминания о жизни делают его сильнее. Чайльд чувствует себя непобедимым, стирая с лица земли города и судьбы людей.

***

Проходит не один десяток лет, прежде чем Царица наконец успокаивается. Она оседает за своим письменным столом и перекладывает бумаги с места на место. По ночам она выходит на охоту за чудовищами и призраками. Но Чайльд ей для этого не нужен. Он до сих пор вспоминает зелёные-зелёные глаза бога песен и виноделия. Он улыбался, когда Царица срубила его голову. Чайльд помнит того бога, потому что он был добр. Его звали Венти, он прожил тысячи лет в этом перерождении, но Царица решила, что он слишком силён. И теперь Венти — маленький мальчик, орудия которого плачут и отводят глаза, пока он не видит. Ещё давно, до того, как узнал секрет бога, Чайльд слушал истории о Венти: редкостный алкоголик, друг всех бродячих собак и невероятный певец. Будет ли мальчик, которым он стал, играть на лире и петь красивейшие песни? Но время прошло, и Чайльд помнит лишь глаза бога Венти. Того, кто был стар. Мальчика с его именем он видит, когда прогуливается по землям Селестии. Кажется, юный господин пристрастился к поеданию цветов. Чайльд приходит к Царице на пятидесятый год с того дня, как она дала ему имя. В его волосах сесилия, вплетенная юным богом Венти, а в руках — букет свежих ромашек. Он кладёт его на стол Царицы и осторожно улыбается. — У тебя хорошее настроение, — с теплом в голосе замечает Царица. — Расскажи, где ты был. — У юного Венти, — Чайльд садится на стул перед ней. — Кажется, он решил освоить лиру. — Пусть не забывает вызывать бедную Барбару обратно, — хохочет Царица. — У тебя есть просьба, верно? — Я хочу уйти на землю, — объявляет Чайльд, скрещивая пальцы за спиной. — Посмотреть мир. Познакомиться с кем-то... — Ты так повзрослел, — Царица едва улыбается. — Я знала, что тебе захочется уйти. Ты похож на птицу в золотой клетке. — Но вы?.. — Не смею тебя останавливать, — Царица пожимает плечами. — Я позову, когда ты будешь нужен. Чайльд кланяется ей и уходит. Царица недолго смотрит на букет ромашек и думает, что страшен будет тот день, когда в ее руках снова окажется посох, увитый виноградной лозой.

***

Бог Моракс не появлялся в своей усадьбе в Селестии сотни лет. Ему неинтересны дела других богов, он отуземился в своём храме на земле и возвращаться не собирается. Со своим давним другом он ведет переписку и приглашает его на ужины, когда не получается отвязаться. Барбара вспоминает об этом, стоя на коленях в храме Моракса. Прихожане проходят мимо, пока она вздрагивает от отчаяния и печали. Сегодня юный господин впервые со своего перерождения призвал ее назад. — Господин Моракс! — кричит она, срывая горло, — господин! — Чего раскричалась? — Барбара вздрагивает от резкого голоса. Она медленно встает и наконец оборачивается, чтобы увидеть Сяо, который в обличье Микки становится легендарным копьем Моракса. Никто не знает, какое его орудие ведущее, но с Сяо знакомы все, кто хоть раз был на божественной охоте. Барбару Венти всегда брал шутки ради. Он говорил: «Я спою призракам колыбельную, и они все уснут». Барбара зажмуривается. В последнее время Сяо не навещал Венти. Может, оттого?.. — Это письмо для бога Моракса от бога Венти, — едва слышно говорит Барбара. — Юный господин не должен узнать о нем. Сяо забирает письмо из ее рук и изумлённо смотрит в ее грустные глаза. Барбара видит, как на его лице проскальзывает тень осознания. Он кивает ей и уходит наверх. Барбара скорее отправляется назад. От слез дорогу к дворцу бога ветров она не разбирает. Сяо взбегает по лестнице, перескакивая через ступени, и влетает в покои Чжунли, сжимая запечатанное письмо в кулаке. Горло сдавливает от невысказанных проклятий. — Что стряслось, Сяо? — Спрашивает Чжунли, не оборачиваясь. Он следит за тем, что происходит на улице. — Совет только через полчаса. — Приходила Барбара, — Сяо подходит к нему и хватает за руку, разворачивая к себе. — Она принесла это. Чжунли хмурится, распечатывая письмо. Оно короткое, всего в несколько строчек: «Что бы ни случилось, не возвращайся в Селестию. Я надеюсь, Царица все ещё считает тебя своим верным другом. Если будет время, научи малявку моим лучшим песням. И своди его поесть нормальной еды, а то ещё привыкнет к стряпне Джинн. Надеюсь на твоё благоразумие. Венти» Чжунли ничего не говорит, и Сяо бьет его кулаком в грудь, воя от отчаяния. Мало кто знает историю о том, что происходило между ним и богом Венти. Теперь даже юный господин не сможет ее рассказать. Чжунли ничего не говорит. Он обнимает рыдающего Сяо одной рукой и склоняет голову. Если орудия Венти решат, что их господину стоит спуститься на землю, Чжунли обязательно поведёт его пробовать суши. И научит есть палочками.

***

На земле Чайльд носит перчатки, чтобы никто не увидел его имя на тыльной стороне ладони. Он не хочет ассоциироваться у богов и орудий ни с Царицей, ни с тем, что она творила ещё десять лет назад. Память вечных сильна и беспощадна. Чайльд мало что может в своей человеческой форме. Его и люди-то почти не замечают, поэтому следующие десять лет он путешествует своим ходом, обещая себе, что остановится там, где почувствует либо веселье, либо неприятности. Дорога приводит его к деревеньке Морепесок, в которой почти никто не живет. Чайльд стоит у покосившейся двери старого кладбища, рассматривая надгробья. Где же он может быть? Крестов нет, только покрашенные в синий четырехугольники. Краска облупилась, алюминиевые таблички выцвели. Чайльд не решается зайти туда: ему страшно увидеть, что его родные прожили слишком мало. Ему хочется верить, что младший брат живет до сих пор и рассказывает истории про храброго-храброго Аякса. Чайльд, руками которого с лица земли уходили города, сбегает. Он бежит, не останавливаясь, от себя и от времени, пока не возвращается в шумные мегаполисы. Там он наконец находит храм золотого бога. Храм оказывается закрыт, и Чайльд даже смеётся от несправедливости. У него осталось каких-то пару тысяч долларов, но можно не спать и не есть. В ближайшей забегаловке обиженный Чайльд заказывает себе кофе. Он слушает обрывки разговоров, не зная, какой сейчас год. Земное время очень давно стерлось, и все как-то выходит неправильно — даже боги обычно следят за происходящим. — ...Я забыл кошелёк, — доносится справа. — Чувак, я уже сделала тебе кофе, — ворчит девушка за стойкой. Чайльд зачем-то поднимается со своего места и, очаровательно улыбнувшись, кладёт на прилавок десятку. Он терпеливо ждёт сдачу, пока девушка выгребает всю мелочь из кассы. Чайльд поверить не может, что у него получилось. Он заставил золотого бога остаться в долгу. — Присядем? — спрашивает он, подавая богу его кофе. — Спасибо. — Не стоит благодарности, — Чайльд пожимает плечами, — господин... — Чжунли, — у бога холодная улыбка. Но искренняя. Странный он. — О, меня зовут Аякс, — Чайльд шутливо кланяется. — Не знал, что в городе есть другие боги, — Чжунли хмурится. — А их и нет, — Чайльд снова пожимает плечами. — Только я, всего лишь отголосок воли моей госпожи. Чжунли отвечает ему, и Чайльд парирует колкую фразу острыми словами. Впервые он говорит так долго, и, кажется, этот вечер вовсе не обязан кончаться.

***

Чайльд лежит на песке и смотрит в небо, пока Чжунли снова рассказывает легенду о каком-то морском божестве. Говорят, раньше богов было больше, но все они воевали и убивали последователей друг друга, чтобы избавиться от своих врагов. Тот, в кого никто не верит, никогда не будет существовать. Ни богу Мораксу, ни богу Венти, ни богине Царице это не грозит. Чайльд думает об этом, прикрыв глаза, а под веками — воспоминания о смерти. Это все из-за Чжунли, перед которым приходится называть себя Аяксом. Чайльд не соврал. Чайльд оказался слишком искренним рядом с ним. — Ты о чём-то думаешь, — замечает Чжунли, останавливаясь в своём рассказе. — Что тебя тревожит? — Что я хочу быть норой, — с закрытыми глазами выдыхает Чайльд. — Я хочу служить тебе, но у меня есть моя госпожа. И я готов служить вам обоим. — Ты думаешь, мне не хватает орудий? — в голосе Чжунли слышна улыбка. — Иногда мне кажется, что их слишком много. — Знаешь, — Чайльд переворачивается на живот. — Даже не как оружие я весьма ценен. — И чем же? — Чжунли садится рядом с ним, заглядывая в светлые глаза. — Я никогда не подохну, — Чайльд закашливается, смеясь. — Меня нельзя убить, если я сам этого не захочу. — Так говорят все бессмертные, — Чжунли хмурится. — Так говорил бог Венти. Я рассказывал тебе о нем. Чайльд отводит взгляд. В тот день он единственный заметил, что в покоях Венти было орудие. Барбара, его верная лира. Ни Царица, ни Синьора об этом так и не узнали. Скарамуш был слишком занят пьянящим убийством бога. У них всех руки в крови. — Если ты дашь мне имя, узнаешь то, чего ещё не знает никто, — шепчет Чайльд, приподняв голову. — Разве тебе не любопытно? Чжунли с улыбкой качает головой, и Чайльд целует его в уголок губ, боясь не справиться с собой и своими убогими тайнами. Они равные. Он — ровня богу Мораксу. Чайльд пытается убедить себя в этом, пока Чжунли сжимает его в своих объятиях.

***

Чайльд не знает, чего хотел в итоге. Может быть, искупить свою вину. Может быть, новых битв и сражений. Может быть, он просто хотел не бояться самого себя и не бежать от прошлого и будущего. Но бессмертные живут вечно, и вечность на дальнем берегу стала ещё одной расплатой за все грехи. Он все ещё вспоминает свою жизнь, откликаясь на старое имя из уст Чжунли, Чайльд видит перед собой Тоню в ее лучшем платье. Это было так давно, но она тоже звала его по имени и вопреки этикету кружила по бальному залу. Может быть, она тоже запомнила те дни. Вряд ли Чайльд когда-нибудь ещё услышит своё имя. Он сохранит его, как тайну, потому что у него получилось. Чжунли принял решение и доверился ему. Теперь, что бы ни случилось, Чайльд будет служить ему, пока Царица не заставит выбирать сторону. Он надеется, что его бессмертие закончится до этого дня. Он любит ее, как мать. Он готов умереть за Царицу тысячу раз, ради неё он закрывал сотни глаз. Но Чайльд больше не имеет права выбора. Он просто пытается играть во что-то, у чего нет ни правил, ни смысла. Бог Моракс нарекает его Тартальей, и этого достаточно. Имя его сосуда — Юкки. Этого тоже хватит. "Тарталья" ложится на язык и отпечатывается где-то в сознании, пока все остальное тело пытается понять, что же оно теперь такое. Лук. Возможно, есть что-то ещё. Где стрелы? Нужно будет... Но это все неважно. — Возвращайся, Тарталья, — слышит он. Чжунли больше ничего не говорит. Он отворачивается, когда Тарталья пытается заглянуть ему в глаза. Хочется схватить его за плечи и потрясти, но кожу жжёт новое имя — теперь, в отличие от первого, оно осталось где-то под одеждой. Значит, увидеть его может только Чжунли. Тарталья думал, что сможет познакомиться с другими орудиями, живущими в храме, но их никто не встречает. Чжунли уходит в свои покои, не обернувшись. И Тарталья остаётся один в большом зале, полном запахов ладана и благовоний. Он оглядывается, и из-за колонны выглядывает тень, но стоит посмотреть на неё, как она исчезает. Тарталья безвольно опускается на пол и закрывает глаза.

***

Чжунли взбегает по лестнице, едва не влетая в стену, и прячется ото всех в своих покоях, громко хлопнув дверью. Он только надеется, что Чуньюнь или Нингуан первыми найдут Тарталью. Остальные запугают его до смерти. Стоило познакомить его с ними, но все знают его реакцию на новые орудия. Никто из них не может понять, почему, но они принимают своего бога. Чжунли благодарен им за это больше, чем они могут осознать. Ни одно орудие не должно знать о том, как жило до своей смерти. Боги обязаны видеть и проживать их жизни, и это похоже на осколки стекла, летящие в лицо. Жизнь людей печальна и быстротечна. Чжунли валится на кровать и, раскинув руки, закрывает глаза. Он видит, как жил Тарталья, и это приводит его в ужас. Тоня, старшая сестра, рассказывает о дальних странах и о том, как они обязательно поедут в Лондон уже этим летом. Маленький Аякс ждёт и верит, потому что с учителем уже выучил весь английский алфавит. Родители впервые представляют Аякса императору. Он храбро выходит вперёд, отдавая честь. Император кажется ему богом. Он будто светится изнутри. Аяксу хочется быть великим. На венчании Антона и Марии Аякс чихает, заставляя священника оглядываться. Что взять с мальчишки? Ему только-только исполнилось пятнадцать, и он терпеть не может шумные сборища. Даже с балов сбегает, сколько ни говори. Чжунли видит сотни воспоминаний сразу, и все они похожи одно на другое — юноша, которому уготовано будущее офицера. Он уходит в армию и возвращается невредимым со страшной войны, не потеряв свой смех. Он остаётся все таким же, но просыпается от кошмаров и, бывает, долго молчит. Но убивают его не на той войне. Увидев смерть Тартальи, Чжунли чувствует пустоту. Он вытирает подступившие слёзы и думает, так и лучше. Хорошо, он не может видеть, что они сделали с его телом потом. Все внутри стягивается в тугой узел. Чжунли прислушивается к нитям, которые связывают его с эмоциями и ощущениями орудий, пока не находит самую новую. Тарталья чувствует себя таким же опустошённым и потерянным. Чжунли не знает, почему Тарталья жив до сих пор. Он не должен был помнить свою прошлую жизнь. Он не должен был называться своим именем. Это должно было убить его. Какой бог расскажет свою самую страшную тайну тем, кто защищает и оберегает его? Чжунли выходит. Он просит всех собраться внизу и наконец спускается, улыбаясь. Тарталья поднимается с пола и скалится в ответ. Чжунли обнимает его за плечи и ведёт к лестнице, где уже толпятся его самые несносные и чудесные орудия. Они шумят и перешептываются, пока не слышат голос своего бога. — Это Тарталья, о котором я говорил вам, — произносит Чжунли. — И теперь он с нами. — Какое он орудие? — спрашивает Синцю, хитро прищурившись. Что он опять задумал?.. — Кстати об этом... — Чжунли задумывается. — Кто научит меня стрелять из лука? Тарталья оглушительно смеётся, и его смех подхватывают остальные. В такие моменты Чжунли благодарен за то, что может чувствовать эмоции своих орудий. Потому что его переполняют веселье и какая-то осторожная радость, искрящаяся в Тарталье.

***

У Тартальи огромные проблемы с общением. Он понимает это, когда отшатывается от объятий Сянлин и не может ответить ни на один вопрос о жизни у своей госпожи. В конце концов, Тарталья не умеет даже проводить черту. Насколько он знает, принцип ее работы из орудий Царицы понимают только трое, включая Синьору. Они участвуют в обрядах очищения, но никогда не проводят ее для защиты. Сяо это бесит. Его вообще раздражает почти все, и Тарталья понятия не имеет, почему. Большую часть времени Сяо бегает из одного угла храма в другой и меняет истлевшие благовония. Худшим решением Тартальи было спросить у Чжунли, что случилось. — Каждый из нас справляется со смертью близких по-своему, — говорит он, наблюдая за Сяо. — Когда-нибудь он смирится с тем, что Венти переродился и наконец посетит его. Чжунли удивленно смотрит на улыбающегося Тарталью, одновременно чувствуя его эмоции: горе, обида и какое-то слишком драматичное отчаяние. Чжунли думает, Тарталья никогда не расскажет, что тоже был знаком с богом Венти. Тарталья вспоминает дракона и волка, которых Царица сокрушила его руками. Вряд ли юный господин когда-нибудь узнает, что его орудиями были Двалин и Борей. Тарталья не хочет, чтобы ему было больно. Он тоже виноват в том, что все обернулось смертью бога Венти, но он не жалеет ни о чем. — Я могу попросить Сяо научить тебя, — задумчиво произносит Чжунли. — Что? — Тарталья поднимает голову. — Ты сказал, что не умеешь проводить черту. Очень зря. Сначала Сяо приходит в ярость. Он скидывает свечи с маленького столика, подходит к Чжунли и, кажется, хочет закричать. Но молчит. Сяо кивает, смотрит на Тарталью, прищурившись, и почему-то усмехается. — Я свяжусь с Кэйей, — оборачиваясь, обещает Сяо. — У него в этом больше опыта. — Кэйя — одно из орудий Венти, — поясняет Чжунли. — Он занимается разведкой для божественной охоты. Ну, в основном. — А сейчас Венти не выходит на охоту, так что Кэйя сидит без дела. — Добавляет Сяо, нахмурившись. Тарталья устал от новых людей. Ему и бедлама в храме Моракса хватает с головой. В замке Царицы никто не бегает по лестницам, не играет в прятки и не раскладывает пасьянсы. Смеются там только с чернушных анекдотов Скарамуша. Но господин Кэйя перелезает через забор и останавливается рядом с тренирующимися на лужайке Тартальей и Сяо. — Ты опоздал, — Сяо пожимает плечами. Тарталья не может отвести взгляда от Кэйи. Тогда, на войне, его звали по-другому, но он тоже улыбался и занимался разведкой. Тарталья видел, как в него стреляли пять раз, когда все-таки поймали. Он сам выстрелил ему в лицо. Воспоминания из прошлой жизни тянут свои руки, и Тарталья отбивается от них, как может. — Нужно представить что-то плохое и постараться защититься от этого, — слышит он вкрадчивый голос Кэйи. — Попробуй. Заглянув ему в глаза, Тарталья проводит черту и зажмуривается. Кажется, звук закатившихся глаз Сяо можно услышать, но Кэйя смеётся, и Тарталья чертовски сильно скучал по этому смеху.

***

В первый раз охота на призраков оборачивается провалом — Чжунли не умеет стрелять из лука, а Тарталья никогда не пытался контролировать свои удары, защищая людей и ближний берег. Во всем прибрежном районе Хэйхэ отключается свет исключительно по их с Чжунли вине. Сяо кричит на них обоих, и Тарталья стоит перед ним, думая только о том, что никогда не охотился на призраков как орудие. Очень давно, когда у него не было ни одного имени, он выдавливал их глаза и рыдал от боли. Чжунли слушает вопли беспокойного Сяо с опущенной головой. Никто не позволяет себе упрекать Царицу в ее ошибках, даже когда она теряет свои орудия. Тарталья помнит отвратительный хруст, с которым ломались кости Татьяны. Она была доспехами, и демоны разрывали ее плоть и смеялись, когда слышали безумные крики Царицы. Должно быть, ей было больнее, чем несчастной Татьяне. Она не вставала с постели несколько месяцев и пускала к себе только Синьору с лекарствами и едой. Это было так давно. Если Тарталья умрет, пока будет с Чжунли, и он, и Царица почувствуют это. Что они скажут? Тарталья мотает головой: это все неважно. Сяо распаляется ещё сильнее, заметив его отсутствующий взгляд. Тарталья прислушивается. — Там! — вместо Сяо кричит Синцю, их единственный навигатор и, кажется, остаток здравого смысла. Чжунли коротко кивает, и Сяо обращается в копье, пара которому — Хутао за спиной Чжунли. Сегодня дождь, почти никто не согласился выходить в такую погоду. Единственный, кроме них четверых, Чуньюнь — плащ цвета слоновой кости, прочнее любого клинка, который может посметь касаться его. Тарталья отмечает все слабости и приёмы орудий Чжунли, чтобы понимать, куда будет бить Царица, если они сойдутся на поле боя. Совсем неясно, что именно делать с этой информацией. Тарталья запоминает. Призраки опутывают город вереницей, и только благодаря Синцю несколько стрел Тартальи долетают до своих целей. Ему непривычен дальний бой — кажется, будто он прячется, пока Чжунли, Хутао и Сяо подставляются. В храм все возвращаются вымокшие насквозь. Синцю перестаёт быть серьгой в ухе Чжунли, Чуньюнь стекает с его плеч, и они вдвоём уходят, не слушая ругань Сяо. Он всегда чем-то недоволен, когда дело касается охоты. — Он хочет о нас позаботиться, — мягко говорит Чжунли позже, разминая затёкшие плечи Тартальи. — Это непривычно, — тот хмурится. — Обо мне никто не заботился, крича. — Сяо очень тяжело проявлять чувства иначе, — Чжунли целует Тарталью в макушку. — Можно я задам вопрос? — Конечно, — Тарталья прикрывает глаза. — Ты — мой бог. Делай со мной, что хочешь. — Не говори так, — голос Чжунли звучит серьезно. — Я не хочу тебя ни к чему обязывать. — Спрашивай. — Как ты узнал о своей прошлой жизни? Тарталья не отвечает. он подставляется под прикосновения горячих пальцев и выгибает спину, слушая ее хруст. — Когда я пытался убить себя, моя госпожа приказала другим орудиям провести обряд очищения, — говорит Тарталья, вспоминая. — После этого она назвала мое старое имя. Она спросила, знаю ли я, как умер. Чжунли слишком сильно сдавливает его плечи, и Тарталья ойкает. — И что ты почувствовал? — осторожно спрашивает Чжунли. — Облегчение, радость... триумф? — Тарталья откидывается на его грудь и прикрывает глаза. — Это был первый раз, когда я понял, что все это не зря. Что я зачем-то нужен. Тарталья не знает, что в его словах такого. Он считает их самыми обычными, ему кажется, это нормально — его чувства, все то, что он испытывает каждый день. Но Чжунли почему-то обнимает его так крепко и так легко целует в висок. Если это сон, Тарталья в нем и умрет.

***

После месяца дождей в город наконец-то приходит тепло, и все жители храма оживают. Тарталья не понимает, что происходит, пока все вокруг него перешептываются и обсуждают ночную охоту. В кабинете Чжунли прохладно. Он сидит за столом, неразборчивым почерком выводя письмо для кого-то, пока Тарталья расставляет новые книги, которые привезли сегодня. Он часто занимался этим в большом зале Царицы. Она даже предлагала устроить библиотеку специально для него. — Ты умеешь играть в волейбол? — Спрашивает Чжунли, не отрываясь от письма. Тарталья удивленно моргает, перечитывая фамилию Достоевского во второй раз. — Умею, — осторожно говорит он, вспоминая двор замка Царицы и летние сезоны. — У нас будут гости, — Чжунли запечатывает письмо, и оно исчезает из его рук. — Команде гостей не хватает одного человека. Ты сможешь за них играть? Если нет, я попрошу... — Все в порядке, мне будет одинаково неудобно играть с вами и с ними, — Тарталья криво усмехается. — Что-то ещё? — Кажется, они здесь, — Чжунли встаёт из-за стола и подходит к Тарталье, чтобы поцеловать его в щеку. Тот смеётся. — Эта богиня — моя близкая подруга и союзница. Я уверен, вы сыграетесь. Они выходят из кабинета, едва не задевая дверью идущую по коридору Хутао. Она притворно хмурится, но потом все равно улыбается. Даже в ней нервный мандраж от встречи с гостями проявляется как-то странно. Тарталья надеется, что ему самому не придётся поддаваться этому безумию. Что-то тянет его вперёд, и он убегает, оставляя болтающих о ночной охоте Чжунли и Хутао позади. Богиня, друг Чжунли — она определенно хороша. Тарталья распахивает двери и свежий воздух ударяет в лицо. Все, кроме Хутао и Чжунли уже здесь. И богиня со своими орудиями тоже. Тарталья замирает, глядя на Царицу в сине-серой форме для игры. У Чайльда тоже есть такая. С номером одиннадцать на спине. Сознание Тартальи проваливается под землю, пока он идёт вперёд. Царица наконец замечает его, улыбаясь. Она что-то говорит Синьоре, и та достаёт из большой сумки свёрток, завёрнутый в бумагу. Форма команды Царицы. Так вот, почему каждое лето они играли в волейбол до темноты. Ночная охота. Все становится на свои места. Синьора презрительно кривится, глядя на Тарталью. Царица мягко улыбается. Раньше Чайльд жил, чтобы видеть эту улыбку. Теперь ему страшно. Он никогда не хотел предавать Царицу, но он может... он готов... ...Убить ее?.. Вряд ли. Сделать все, чтобы она сама никого не убила. Чжунли назвал ее подругой. Его другом был Венти. Что из этого предательство? — Все в порядке? — осторожно спрашивает Царица, — Ты Тарталья, верно? — Я... — он давится воздухом. — Мы будем играть в одной команде? — У нас не хватает игрока, — Царица чарует его своей улыбкой. — Чайльд не захотел участвовать. Тарталью тошнит. Чжунли и Хутао наконец выходят, и если бы не ситуация, Тарталья бы точно засмотрелся на своего бога в форме цвета золота. Но ему остаётся только смотреть на Царицу. — Это твоё новое орудие, Моракс? — Он сказал, что умеет играть, — Чжунли пожимает плечами. — Тогда начинаем, — улыбка Царицы превращается в оскал. — Начинаем. Они пожимают друг другу руки.

***

Полуночная охота оборачивается ночным кошмаром. Тарталья видит кровавые разводы на плаще Чжунли, пока Чуньюнь хрипит от боли, а Синцю вопит, чтобы они скорее искали укрытие. На игре все смеялись и шутили, предсказывая лёгкую победу во всех делах. Но сейчас это похоже на прошлое. Может быть, на то, где была война, свист пуль, несколько месяцев в окопе и вечные рассказы Кэйи о том, что там, в мирной жизни, его кто-то любит. Может быть, на то, как Царица вымораживала города и убивала бога Венти. Тарталья пытается утопиться в своих воспоминаниях, пока все это не оборвалось. Он целится, старается попасть хоть в одного демона, но у Чжунли очень сильно трясутся руки. Он чувствует отчаяние всех своих орудий. Если кто-то из них сегодня умрет... Тарталья запрещает себе думать об этом. Синцю просчитывает маршрут до самой безопасной крыши. Наверное, Чжунли пользуется всей своей выдержкой, чтобы едва ли не взбежать по стене и остановиться. Он тяжело дышит. Тарталью разрывает от желания помочь. Он смотрит вниз, глядя, как демоны сужают круг. Там, должно быть, Царица. в ночи блестит что-то — может быть, медали с ее мундира. Как зовут ее доспех сейчас? Тарталья не был с ней уже лет десять, если не больше. Он думает, что они справятся — Царица лучшая из лучших, а ее орудия — закаленные в крови убийцы и палачи. Тарталье не нравится, что для него уже не «мы». «Они». Как будто он не убийца и не палач. Истошный крик Царицы поднимает осевшего Чжунли на ноги. Он пристальнее вглядывается вниз, хотя ничего рассмотреть и не может. Крик повторяется. — Они отступают от неё, — сухо говорит Синцю, и все снова обращают внимание только на его голос. — Там демон снов. Держись подальше, Чжунли. — Что он делает? — встревает в разговор Сяо. — Пытается высосать ее душу, я думаю, — в голосе Хутао беспокойство. — Она не справится одна. — У нас нет на это ресурсов, — замечает Синцю. — Исключено. Тарталья чувствует, как его сердце проваливается куда-то и тянет его под крыши и под дома, туда, где Царица осталась наедине со своими демонами. Что она видит? — Моракс! — ее крики становятся все отчаяннее. — Где ты? — Не отвечай ей, — шепчет Тарталья, закрывая глаза. — Не надо. — Ты убил его, да? — надрывается Царица. — Ты убил Венти, я права? — Она сошла с ума, — в голосе Сяо ужас. — Это демон снов, — наконец говорит Чжунли. — Мы должны спуститься и помочь ей. — Я же сказал... — начинает Синцю. Крики Царицы перемешиваются с мерзкими звуками битвы. С крыши слышно, как ее клинок разрывает плоть и кости демонов. Это Скарамуш — ему ещё раз умирать точно не хочется. — Она в ярости, сама справится, — уже спокойнее произносит Синцю. — Представь, что будет потом, — тихо говорит Тарталья. — Чжунли, верни меня. — Зачем? — он, кажется, хмурится. — Если вам нужно будет отбиваться, от меня будет мало толку, — Тарталья усмехается. — Если она перебьёт всех демонов сейчас, то потом начнёт искать тебя. Если демоны доберутся до неё раньше, ей нужно будет приходить в сознание ещё быстрее. От того, что сейчас случится с Царицей, зависят и ваши жизни. — Хватит говорить так, будто это тебя не касается! — кричит Сяо. — Если туда спустится ещё один бог, демон снов почувствует это, — Тарталья едва улыбается. — позволь мне побыть героем, Чжунли. — Возвращайся, Тарталья. Он снова становится собой, а не этим ужасным и неудобным луком. Тарталье всегда больше нравилось быть собой, чем орудием. Он не может бросить Царицу, потому что она друг Чжунли. Потому что она может причинить ему боль. Тарталья, кажется, отказался от своей госпожи. Он пытается найти в себе силы, чтобы спасать ее ради неё самой же, но внутри ничего нет. Даже если бы она умирала... она не умрет. Не сегодня. Тарталья спускается быстро, спрыгивая с балкона на балкон, ничего не веся. Он бежит к Царице, проклиная все на свете, пока в лицо летят ошмётки чёрной кожи. — Моракс, это ты? — спрашивает Царица почти безумно, пока добивает очередного демона. Тарталья раскрывает руки, и она взмахивает мечом. Значит, нужно было ответить. Тарталья не хотел ее пугать. Грудь режет острая боль, но это ничего. Вряд ли Скарамуш смог бы ударить достаточно сильно, чтобы убить его. — Это я. Аякс, — тихо говорит он, и Царица падает в его руки. Она такая маленькая, будто птичка. Бьется в его руках и рыдает, забыв про демонов и морок. Сколько эта боль жила в ней? Сколько тысяч лет? — Ты вернёшься ко мне? — спрашивает Царица, хватая его за плечи. Кровь Тартальи отпечатывается на ее одеждах. — Нет. Ты должна быть сильной, — он прижимает ее к себе. — Теперь у нас разные пути. — Я видела тебя во снах. Там ты всегда хотел вернуться ко мне, — Царица усмехается. — Там ты говорил, что я ошиблась. Но боги не ошибаются. Она отстраняется, и морок наконец сходит с ее глаз. Так она сама?.. помилуйте небеса того демона, который посмел перейти дорогу Царице. — Даже сейчас ты хочешь спасти их, а не меня. — Царица медленно встаёт. — Жизнь ничему тебя не учит. Тарталья отшатывается от неё, пока она, смотря только на него, убивает демона слева от себя. — У тебя есть свой бог. Зачем ты пришёл ко мне? — Я хотел помочь... — Нет, — Царица смеётся. — Ты хотел облегчить мою боль. И дать им уйти. Он не знает, что должен говорить. — Уходи к своему богу, — приказывает Царица. — Пусть мое имя остаётся клеймом на твоих руках. Я не хочу тебя знать. Она презрительно кривится, и ее взгляд полыхает солнцем. Он был готов на все ради этого взгляда. Теперь Царице от него не нужно ничего. Тарталья медленно встаёт с колен и оборачивается. В конце улицы его ждёт Чжунли. Тарталье действительно пора идти. Он делает несколько шагов и, покачнувшись, наконец падает. Кровь насквозь пропитывает его рубашку. Кажется, сегодня он снова умрет.

***

Боги рождаются из желаний, а желания рождаются из чувств. Каждый народ испытывал ненависть и страх, и у каждого народа есть бог войны, благословивший их на кровь, битвы и смерть. Но времена меняются, и войны сменяются миром. Когда люди хотят покоя, их боги становятся покровителями дел и ремёсел. Истории плетутся, пока боги пируют в своих чертогах. Только брат-Солнце и сестра-Луна помнят, для чего на землю пришли ее властители. Берегиня останавливается у реки, вглядываясь в своё отражение. В нем она видит кровь и огонь, лицо ее искажено чёрным. Она отшатывается в ужасе, а ее милые сыновья думают, что это новая забава, и смеются. Берегиня не может смеяться вместе с ними: братец и сестрица напоминают о себе. Барбатос видит волков у могилы любимого: боги не должны держать души смертных между берегами, но любовь его ушла рано, слишком рано даже для смертного. Солнце и Луна требуют встречи. Барбатос покорно уходит за волками, надеясь, что сможет рассказать о них своим дорогим друзьям. Все золото Моракса обращается в пыль, а корабли с драгоценностями и шелками тонут в пепельном море. Это плохие знаки, но их значение известно всем: госпожа Люмин и господин Итер вызывают в Селестию и просят объясниться. Моракс уходит под покровом ночи. Втроём они встречаются у ворот дворца Солнца и Луны. Барбатос хмур и печален, Берегиня силится утешить его, а Моракс нетерпеливо смотрит на удлиняющиеся тени. Уже много сотен лет никто не заставлял его ждать. Но брат и сестра не принимают в своём дворце. Они выходят к богам, и те кланяются. Берегиня вытирает слёзы, Барбатос опускает глаза, а Моракс сжимает кулаки. — Вы нарушили свои клятвы, — говорит Люмин. — Вы больше не боги войны, — продолжает Итер. — Барбатос родился из мечты о свободе, а потому утопил в крови старые земли. Теперь ты топишь горе в вине, — презрительно кривится сестра. — Берегиня родилась из мольбы вдовы. Где сожжённые города, Берегиня? Почему ты растишь своих детей? — спрашивает брат, подходя к ней. — Моракс, ты обещал карать всех нечестивых, но сам построил себе золотой дворец и ждёшь поклонений. Твои тайны делают тебя глупцом, Моракс. — Вы похожи на людей, — с отвращением говорит братец-Солнце. — А потому мы даруем вам пророчество. — Придёт день, и вы поднимите оружие против друг друга, и будете сражаться, пока не останется один — тот, кто будет помнить этот день и оплакивать вашу дружбу. — Мы нарекаем вас врагами. Старуха-Смерть знала, что когда-то воители к ней придут. Она ждала их, победителей жизни, на чёрных конях. Но пешком к ней приходят трое: мать, потерявшая всех сыновей, обедневший купец и певец без голоса. И даёт смерть им благословения, чтобы они вновь стали богами. Имя матери-Берегини отныне узнает лишь тот, кого она искренне полюбит, как любила своих детей. Имя певца-Барбатоса будет забыто, и никто не сможет его услышать или произнести. Имя купца-Моракса станет известно каждому и станет путеводной звездой для всех торговцев и ремесленников. Отныне и навсегда.

***

День выдаётся беспокойным. Только сегодня Чуньюнь наконец смог встать с постели, и Синцю носится с ним по коридорам, показывая всем, будто прошло не два дня, а целый месяц. Царица гостит в храме, но ее Синцю обходит стороной. Чжунли зачарованно смотрит на птиц за окном, сжимая истончившуюся руку Тартальи. Он до сих пор не проснулся. Может быть, он и не хочет. Может быть, он потерялся в своих кошмарах. Его комната в храме похожа на комнаты остальных, только меньше, потому что живет один. Два дня Чжунли ночует в неудобном кресле и выходит, когда просит Сяо. Им всем страшно оставаться одним. Спящий Тарталья непохож на себя. Он будто моложе, но весь осунулся. Кажется хрупким. Чжунли знает его силу — ночная охота показала. Он опускает голову, наблюдает за недвижимыми росчерками паркета. Дверь открывается без стука. Чжунли вздрагивает, но не оборачивается. Ему нечего скрывать уже очень давно. Только все вокруг начали хранить свои тайны. Мир изменился до той степени, которую в себе Чжунли презирает и отказывается вспоминать. — Я искала тебя, — осторожно говорит Царица, подходя. — А ты здесь. — Почему ты это сделала? — спрашивает Чжунли, вставая. Он не злится — не может понять. На лице Царицы тревога, и она смотрит ему в глаза, своим взглядом превращая камень в лёд. Лицо Царицы идеально, она всегда была красива. Но Чжунли так долго не видел на нем счастья. — Пойдём, — зовёт Царица и берет его за руку. — Я скоро покину тебя. Чжунли идёт с ней по своим коридорам, и вечно прямая спина наконец прогибается под тяжестью беспокойства Царицы. Она умеет извращать все, чего касается. Ей пришлось научиться. На улице Сяо упрямо рассматривает одуванчики, и Чжунли с Царицей скорее обходят его, чувствуя себя виноватыми. Они приняли жертву Венти, когда он отказался сражаться с кем-то из них. Наконец, они выходят в пустующий сад. Царица крепче сжимает руку Чжунли и переплетает их пальцы, вспоминая все истории триумвирата. По просьбе братца и сестрицы они снова сеяли смерть. А потом стало все равно. Но ни золото, ни свободу, ни детей им никто не вернул. — Я думала, что передо мной ты, — сдаётся Царица. — Хотя лучше бы я его добила. Чжунли кивает и подаёт ей вторую руку. Они начинают свой давний танец без музыки. Их музыкой была игра Венти, но они сами потеряли ее и теперь должны расплачиваться. — Священный сосуд, ещё и нора, — хмыкает Царица. — Он похож на бродячего пса. — Не злись, — просит Чжунли. — Он хотел тебе помочь. Царица усмехается и отстраняется, снова глядя ему в глаза. Эта женщина сводит с ума всех, к чьим жизням прикасается. — Кого из моих орудий ты точно убьёшь? — Спрашивает она. — Чайльд, — не задумываясь, отвечает Чжунли. — Ты с ним не знаешь меры. — Забавно... — Царица едва улыбается. — Я хотела сказать то же самое про Тарталью. — Я понимаю это, — Чжунли кивает. — Ты ещё не вспомнила своё имя? — Даже Чайльд его не знает, — Царица поджимает губы. — Можно я скажу тебе одну вещь? — Ты всегда можешь говорить правду. Царица наклоняется к Чжунли, и ее волосы щекочут его оголенную шею. — Я убью Тарталью так, чтобы ты ненавидел меня за это, — шепчет она. — Ты будешь смотреть и чувствовать, как он умирает. Это моя цена за то, что я оставлю всех остальных в живых. Чжунли тянет руку к ее спине и крепко сжимает белые волосы. — Я убью всех, не только Чайльда, — говорит Чжунли с острой улыбкой. — Если ты ещё раз навредишь Тарталье. Царица мотает головой и отступает назад, наблюдая за Чжунли с холодным огнём в глазах. Она беззвучно смеётся и бросается в его объятия. Раньше Моракса называли глупцом за его тайны. Теперь он не может распознать чужих. Царица надеется, в следующем перерождении он поймёт цену словам в новом мире.

***

Там, где ничего нет, кричит женщина. Тарталья скорее бежит на ее сорванные мольбы, но находит лишь пустоту. Он падает, а женщина скорбит по нему. Он знает ее имя. Он всегда знал ее имя. Голова раскалывается от жгучей боли. Язык — наждачная бумага, глаза засыпаны песком. Может быть, это пустыня. Может быть, ещё одна смерть. Вставать не хочется, но нужно, и Тарталья распахивает глаза. Едва получается повернуть голову. Руку сжимает чужая. Тарталья смотрит на спящего Чжунли и едва-едва улыбается, думая, сколько же времени прошло. Он пытается сесть, но получается только жалко вскрикнуть от боли. Чжунли просыпается, смотрит — сонный и очень красивый, и у Тартальи щемит сердце от нежности. Он хочет поднять руку и коснуться его щеки, но тело не слушается. Стоило бы проспать ещё сто лет. — Скажи что-нибудь, — шепчет Тарталья. Чжунли поднимается и целует его в лоб. Кажется, что сейчас уйдёт и никогда больше не вернётся. Тарталья даже не может вцепиться в его руку и умолять остаться. — Я переживал за тебя, — наконец говорит Чжунли, садясь обратно. — И вспоминал одну историю. Тарталья жмурится — весь его сон был давней историей. Имя Царицы, ее сыновья и мертвые птицы, падающие с неба. Ещё давно Чайльд пытался поговорить об этом с Синьорой, но та запретила поднимать эту тему. И рассказывать Царице. Тарталья не знает, почему видел этот сон так много раз. Синьора тоже слышала имя Царицы и ее крики. Что же это?.. — Постой, — просит Тарталья, хотя Чжунли не спешит никуда. — Я должен тебе сказать... — Царица отказалась от него. — Я хочу уйти к своей госпоже. С тобой слишком опасно, и... Отчего-то Чжунли начинает смеяться. Тарталья с тревогой смотрит на него. Он сам не понимает, что несёт, он просто не хочет, чтобы Царица появлялась здесь и снова пыталась убить кого-то. рядом с ней будет проще. — Ты стал священным сосудом, Тарталья, — с улыбкой говорит Чжунли. — Правда? — он пытается подняться, забывая о боли и своих словах, но не выходит. — И что там?.. — Для начала — ты правда хочешь уйти? — Нет, я... — Теперь ты можешь участвовать в ближнем бою, — усмехаясь, говорит Чжунли. — Водяные клинки. Тарталья смотрит на него, не отрываясь, и не понимает, как это вышло. Только что он хотел защитить Чжунли и его орудия, а теперь радуется, как ребёнок, тому, чего не имеет права просить. Тарталья не заслужил службы добрым намерениям. Если бы он умер ещё раз, его бы ждала преисподняя. — Вряд ли ты захочешь пользоваться ими, — у Тартальи садится голос. — Мою госпожу зовут Берегиня. Чжунли удивленно моргает и смотрит так, будто Тарталья сморозил какую-то глупость. Он треплет его по волосам и улыбается — отстранённо, как всегда бывает, когда вспоминает прошлое. — Я слышал про них, — осторожно говорит Чжунли. — Всего одну легенду. Была богиня, которую действительно так звали, но это было очень давно, даже я не знаю всей истории. Говорят, перед смертью она развеяла своё имя по земле, на которой жила, и все духи лесов и рек услышали его и назвались в честь неё, — Чжунли прикрывает глаза. — Она действительно зовёт себя так? Тарталья поджимает губы. Чжунли либо считает его идиотом, либо издевается, либо точно не понимает. Тарталья хмурится, и Чжунли расценивает это как ещё один приступ боли и крепче сжимает его руку. — Ты чувствуешь отчаяние, когда мы говорим об этой богине, — Чжунли так беспокоится. — Я никогда не попрошу тебя уйти, хорошо? Этот храм — твой дом. — Я... — Не надо, — просит Чжунли. — Лучше послушай ещё одну историю. Эту я сам видел, а если бы не видел, то не поверил бы. Жил один бог, который не знал, куда себя деть. Он спускался в мир смертных и наблюдал за их жизнями, скучая, пока не увидел одного юношу. Тот отчего-то никогда не улыбался, и бог бросил себе вызов — юноша научится улыбаться, чего бы это ни стоило. Спустя несколько лет они дали друг другу клятвы верности. А на исходе месяца тело юноши нашли в реке. Бог был безутешен — он отказывался видеть и смертных, и своих верных друзей, только проводил время у могилы любимого, пока Солнце и Луна не вызвали его на суд. Тогда он встретился со своим старым другом, который нашёл своё первое орудие. Им оказался юноша, которого бог потерял. Он знал, что не может рассказать ему о том, как сильно они любили друг друга, но сумел заново научить его этим чувствам. И так они жили несколько сотен лет, пока сам бог не переродился, — Чжунли внимательно смотрит на Тарталью. — И теперь Сяо не знает, что ему делать, — заканчивает тот. — В какой-то момент мне показалось, что я тоже не знаю, что делать. Тарталья наконец протягивает руку и кладёт ее на щеку Чжунли, аккуратно вытирая слёзы с его красивого лица.

***

Тарталья распахивает дверь и вылетает из зала совета, пока за ним не полетело что-то ещё. но отдышаться не получается — перед глазами все плывёт, перед глазами возникает злющий Сяо, упёрший руки в бока. Вот же любит он ломать драму. — Что это было, черт тебя дери? — спрашивает Сяо, прижимая Тарталью к стене. — Я убью Чайльда сам, — повторяет он свои слова. Сяо бьет кулаком по стене, чуть-чуть не доставая до головы Тартальи. Это такой странный и жуткий жест, словно там, в зале совета, никто не слышит их разговор. — Это моя месть, — шипит Сяо. — Ни ты, ни даже Чжунли этого не заслужили. — Откуда ты знаешь, кто убил Венти? — здесь это знает только Тарталья. И ему не хочется, чтобы Сяо его убивал. — Потому что она не делала этого, пока не... — Сяо замирает и поворачивает голову. — Чжунли. Тарталья тоже поворачивается, попадая в самую нелепую ловушку янтарных глаз. Чжунли слушает их разговор с интересом, будто споры за голову Чайльда — лучшее, что может предложить новостная сводка. Тарталья поджимает губы и без слов отталкивает Сяо от себя, чтобы пройти. — Не все ли равно, кто убьёт Чайльда? — задумчиво спрашивает Чжунли на лестнице. — Все равно вина ляжет на меня. — Вина? — Тарталья усмехается. — Это отродье заслуживает только смерти. Чжунли больше ничего не говорит. Тарталья провожает его до покоев и думает, что делать потом. Можно хоть сейчас сброситься с крыши, чтобы Сяо заткнулся, а он победил в этом дурацком споре. За столько лет Тарталья понял одно — он не заслужил ничего из того, что имеет. Он уже собирается уйти, но Чжунли останавливает его, едва сжимая запястье. Тарталья растерянно смотрит на него. Он устал. Он так устал от того, что это происходит. Слабак. Ему слишком понравилось жить. — Останься со мной, — просит Чжунли, притягивая Тарталью к себе. — Я хочу, чтобы тебе было хорошо. Ты позволишь? Нужно ответить «нет», уйти, сознаться во всем, заставить Чжунли вырвать его сердце и отказаться от всех слов любви, которые он произносил. Но Тарталья урывает у отчаяния ещё одну ночь. — Да, — выдыхает он. — Да. Да. Пожалуйста. Больше Чжунли не спрашивает. Он закрывает дверь на замок, чтобы никто не заходил со своими скучными дополнениями к разговору на совете, и целует Тарталью, зарываясь пальцами в его рыжие-рыжие волосы. Тарталья плавится под его руками. Ему хочется, ему необходимо целовать Чжунли и знать, что это называется любовью и нежностью. Такого с ним никогда не было. Ни в жизни, ни в смерти. Только с Чжунли. Тарталья не знает, чем заслужил его. Они целуются, прижимаясь друг к другу, и Тарталья обещает себе запомнить этот вечер, как запоминает все остальные. Если в забвении будет нечего делать, он вспомнит, что был счастлив. Тарталья случайно сбивает стопку книг с письменного стола, и она валится на пол, заставляя смотреть и удивленно переглядываться. Чжунли пожимает плечами и невесомо целует Тарталью в открытую шею. — Ты меня дразнишь, — севшим голосом произносит Тарталья. Чжунли кусает там, где только что целовал. — Как ты хочешь? — спрашивает он, отстраняясь. — Возьми меня, — шепчет Тарталья ему на ухо. — Чтобы в Селестии кто-то услышал мои крики и завидовал мне. — Как грязно, — Чжунли фыркает. — Все для тебя, любовь моя. Это звучит так нежно и так правильно, что Тарталья не может сдержать восхищенного вздоха. Он прячет его в изгибе плеча Чжунли, пока тот медленно ведёт их к кровати. Тарталья привык спать с ним. Привык просыпаться от долгих взглядов. Ему не жалко — пусть смотрит. Только верить все ещё сложно. Чжунли помогает Тарталье раздеться, а потом начинается долгая игра в расстёгивание пуговиц на сюртуке. Тарталья шипит, когда его неловкие пальцы снова выламываются от столкновения с этими дурацкими застёжками. Но он никогда не сможет отказать себе в удовольствии видеть это тело. Они похожи. у Чжунли, как и у Тартальи, много шрамов. Только он помнит, как получил почти все. Тарталью так часто и много избивали, расстреливали, толкали и пинали, что он не может разобраться в своей уродливой паутине. Шрамы должны носить память. Но Тарталья уже давно забыл. Может, он никогда и не помнил. Чжунли все равно целует каждый из этих убогих шрамов, шепча какую-то молитву от заговоров и проповедей. Она из прошлого. Тогда Тарталья был ничем. Скоро он тоже будет ничем. Скоро он тоже будет прошлым. Чжунли сжимает его бёдра мраморными ладонями, всматриваясь в россыпь родинок на животе. Они похожи на незаконченное созвездие. Или метки, куда надо стрелять. Главное не промахнуться. Там же — метка с именем Юкки. От этого задумчивого взгляда стоит только прятаться, и Тарталья прикрывает глаза. Его подбрасывает на кровати от осознания, что именно Чжунли делает своим языком. Тарталья ни за что не откроет глаза. Не пока этот... бес готовит его своим ртом. Тарталья мечется по постели, не зная, что делать с собой и с ним. Чжунли добавляет пальцы. Тарталья зажмуривается. Ему горячо. Ему так хорошо, так невероятно, что хочется расплакаться. Но он лишь тянет Чжунли на себя, стараясь не рассматривать его покрасневшие губы. — Поцелуй меня, — говорит Тарталья едва слышно. И Чжунли целует его — грязно, развратно, он бог войны или бог секса, в конце концов? Тарталья оставляет красные полосы на его спине. Он чувствует, как Чжунли берет его. Перед глазами пролетает вспышка далёкой звезды. — Ты такой красивый, — шепчет Чжунли. — Я так давно тебя искал. Тебе хорошо, правда? Да? Я делаю тебе приятно? — Да, — выдыхает Тарталья. — Да. Да, черт возьми. Он зажмуривается, собирая себя по кусочкам, пока Чжунли снова и снова двигается в нем. Это так хорошо. Тарталья так любит его. Ему не нужно ничего в этой жизни, кроме Чжунли. Он может думать только об этом, даже кончая, он не готов останавливаться. Чжунли тяжело дышит и замирает. Внутри Тартальи разливается тепло. Чжунли валится на него и трется носом о его щеку. Тарталья слушает его дыхание, рассматривая потолок. Может быть, получится. Может быть, за Чжунли не придётся умирать. Тарталья не хочет его оставлять. Он целует Чжунли в волосы и закрывает глаза. Рука Чжунли сжимает его руку.

***

Беспечность — симптом счастья. Только Тарталья за эти годы почти перестал думать об этом. Он слишком быстро забыл бледные глаза Царицы, ее острые черты лица и белые губы, как у покойницы. Ему понадобилось всего тридцать лет, чтобы все о ней забылось. И стальной голос тоже. Время идёт, как шло всегда. Тарталья не замечает его бега, оставаясь рядом с Чжунли. Все вокруг меняется, в Хэйхэ падают дома и возводятся небоскребы. Толпы туристов, разрушенные страны и страх больше его не интересуют. Кажется, Тарталья научился бороться во имя настоящего добра. Он проходит мимо комнат Яньфей и Сянлин, пытаясь осознать, что же происходит. Десять тысяч ночей прошли без кошмаров в постели Чжунли. Тарталья осторожно улыбается большой фотографии на стене. Там они все: Чжунли, Сяо, Чуньюнь и Синцю, Хутао, Цици, Нингуан, Бэйдоу, все-все, даже он сам. И от этого становится так тепло. — Я хотел с тобой поговорить, — слышит Тарталья голос Сяо позади. — Что такое? — спрашивает он, не оборачиваясь. — Не смей умирать, — по слогам произносит Сяо. — Слышишь меня? Не смей. Тарталья оборачивается, глядя в его серьёзные глаза. Они редко разговаривают, ещё реже приходят к одинаковым выводам. Оба пытаются взять контроль над ситуацией во время охоты — Сяо по привычке, Тарталья от упёртости. Но им совсем не идёт спорить. — Будешь по мне скучать? — интересуется Тарталья. — Я пока никуда не собираюсь. — Ты не поймёшь, — фыркает Сяо, скрестив руки на груди. — Я не хочу, чтобы Чжунли страдал. Кажется, он привык к тебе. Тарталья перестаёт улыбаться. Сяо хлопает его по плечу и уходит, пошатываясь. Вряд ли он когда-нибудь откажется от скорби и встретится с Венти. Он боится расколоться на куски. У Тартальи нет перерождений в запасе. Так что... так и легче. Тарталья не верит, что Царица про него забыла. Слова Сяо заставляют снова задуматься над этим, и он правда думает, пока спускается по лестнице, но Синцю и Чуньюнь уже бегут наперегонки от Сянлин, и Тарталья тоже убегает, перескакивая через ступеньки. Синцю смеётся, и они дают друг другу пять. А потом Сянлин прыгает на них с верхних ступеней, и Тарталья смеётся, пока Синцю недовольно хмурится и пытается вернуть волосы в приличное состояние. Тарталья встаёт, пихает его локтем и поднимает голову, встречаясь взглядом с Чжунли. — Мы сто лет не выбирались никуда, — тихо говорит тот, когда Чайльд поднимается к нему. — Всего лишь десять, — он пожимает плечами. Чжунли улыбается, и Тарталья кладёт голову ему на плечо, осознавая одну странную вещь: он дома. Этот храм — его дом. Эти люди — его семья. Он закрывает глаза и обнимает Чжунли, вздрагивая. Мысли о Царице, как раньше, берут верх над всеми остальными.

***

Кожа на руках шипит и покрывается волдырями, а в лицо бьет горячий воздух. Как же быстро греется металл в огне. Тарталья ругается сквозь зубы и выбивает дверь кабинета Чжунли ногой. Синцю собирает какие-то документы, ещё чуть-чуть — они сгорят в его руках, а Тарталье лишь бы самого Синцю отсюда вытащить. Скоро Чжунли будет бить тревогу по ним двоим, а тогда можно и сразу панихиду. — Чуньюнь вышел? — Синцю оглядывается с диким взглядом. — Вышел, — говорит Тарталья и хватает его за кружевной рукав. Все бумаги выпадают из тонких пальцев. Синцю едва успевает переставлять ноги, чтобы успеть за Тартальей. Они оба не успевают рассмотреть горящие своды храма, только задыхаться и вытирать слёзы от дыма. Хорошо, что больше никого не осталось. Больше Тарталья сюда не сунется. Они выбегают во двор, и Тарталья падает на колени, пытаясь отдышаться. Синцю валится на землю, и Сянлин оттаскивает его подальше от огня. Тарталья сквозь слёзы пытается разглядеть свои обожженные руки. Пятнадцать минут назад он считал ступени лестницы, проклиная свою дурацкую бессонницу. А теперь храм жрет огонь. Тарталья криво усмехается и ищет взглядом Чжунли. Они с Сяо что-то беспокойно обсуждают, поглядывая на огонь. Тарталья, пошатываясь, идёт к ним. Он молится всем богам, с которыми встречался, чтобы это была не Царица. Если бы кто-то пострадал, он бы не смог ее простить. Или... Тарталья устало трет лицо рукой. — Зачем эта стерва лезет к нам? — спрашивает Сяо, косясь на Тарталью. — Это не она, — Чжунли вглядывается в красное марево пожара. — Солнце. Тарталья щурится, пытаясь разглядеть в огне хоть что-то. У Сяо, видимо, получается лучше, потому что он едва не срывается обратно к храму. Тёмный силуэт в погоревших дверях сжимает в руках меч. — Это послание, — говорит Чжунли, отворачиваясь. — Они хотят, чтобы мы с Царицей сразились в ближайшее время. Сяо, когда новолуние? — Через неделю, — растерянно отвечает Тарталья, и Чжунли будто только замечает его. — Солнце?.. — Брат и сестра, господа Солнце и Луна. Их зовут Люмин и Итер, — неохотно поясняет Чжунли. — Если здесь Солнце, то у Царицы должна быть Луна. Чайльд смотрит на него широко раскрытыми глазами, схватившись за волосы. Ему нужно... — Если сражение через неделю, то я должен попросить помощи, — говорит он, отступая назад. — Моя богиня знает о тебе. Она не откажет, если я попрошу. — Тарталья?.. — Чжунли удивленно смотрит на него. — Я... я сделаю все, чтобы ты победил. Она... Берегиня поможет мне убить Чайльда. Она никогда не отказывала мне. — Стой!.. Чайльд мотает головой и сбегает в ночь, надеясь, что никто в этой суматохе не побежит за ним. Ему нужно в Селестию. Царица уже ждёт его. Внутри что-то обрывается, и Чайльд смеётся, запрокинув голову.

***

Селестия не изменилась. Чайльд обходит замки и дворцы богов, которые когда-то считали его личной игрушкой Царицы. Он вернулся сам, и ему некогда принимать правила всех перипетий здесь. Им с Царицей нужно о многом поговорить. Чайльд слышит чей-то истошный крик, и он бежит, пока душное утро пытается свернуть ему шею. Если он остановится, то разобьётся. Если закроет глаза, то снова увидит лицо Чжунли и его протянутую руку. Нет. Все правильно. Только это и заставляет бежать дальше. Двор замка Царицы — заросшие сады, некошеный газон и зелёный пруд. Ей никогда не нравилась природа, Царица всегда говорила, что своими руками можно подмять ее под себя. А потом прикончить. Чайльд вздрагивает, снова вслушиваясь в вопли. Он проходит сквозь ряд диких яблонь и только тогда видит их. Царица стоит на коленях, издавая звуки, на которые не способно горло чего-то живого. Все остальные столпились вокруг нее. Чайльд хрипло смеётся. — И что здесь происходит? — спрашивает он, запинаясь обо что-то. Металлический монумент едва не валится ему на ногу. — Твоя, — Синьора кривится. — Моя? — Это с твоей могилы, — поясняет Влад, дергая плечом. — Тут вообще со всех наших. Царица поднимает взгляд заплаканных глаз на Чайльда, и это самое жалкое и ужасное, что он видел и в жизни, и в смерти. Он садится рядом с ней и разжимает ее белые пальцы. Из них валится тушка мертвого голубя. — Это?.. — Чайльд не знает, что сказать. — Эта паршивая сука знала, что у Царицы были сыновья. — Выплевывает Скарамуш. — Три птицы. Три сына. — Я пришёл, чтобы помочь тебе, — шепчет Чайльд на ухо Царице. — Я знаю, — тихо отвечает она. Ее лицо снова — сталь. Царица вытирает слёзы, и Чайльд помогает ей подняться. Она оглядывает могильные камни, смотрит на него и качает головой. Царица всегда знает, что нужно Чайльду. — Ты разобьёшь ему сердце, — говорит она. — Ты думаешь, он сможет сражаться? — Я даю тебе шанс победить, — Чайльд пожимает плечами. Царица запрокидывает голову, и слух пронзает ее истеричный смех.

***

Утреннее солнце разбрасывается лучами по земле, окрашивая болотную траву в изумрудный. Чайльд щурится, приподнимая темные очки, и сильнее толкается ногами, чтобы качели под ним хоть немного двигались. Он вспоминает братца-Солнце с мечом в руках. Царица, успокоившись, рассказала, что у них с сестрицей-Луной другое оружие. Они единственные имеют доступ к королевской оружейной. Там, где братец сжигает, сестрица отравляет разум. Чайльд не знает, кого из них двоих стоит бояться больше. Он скашивает глаза, пытаясь понять, что услышит дальше. — Твой план дурацкий, — констатирует Кэйя, пиная его носком ботинка в щиколотку. — Я не помню, чем мы занимались в армии, но ты всегда был тупым. Я это знаю. — А подох ты, — констатирует Чайльд, не отводя взгляда от изумрудной травы. — Между прочим, в плане нет проблем. — Так нельзя, — Кэйя поворачивается к нему. Чайльд пожимает плечами, и они одновременно садятся на траву, соприкасаясь коленями. Кэйя кладёт голову на плечо Чайльда, пока тот вспоминает за них двоих. Находиться рядом тяжело. Наверное, Кэйе ещё тяжелее. После той их встречи он начал страдать фантомами — чувствами без воспоминаний. Чайльд не знает, как это, но при встрече здесь, в Селестии, Кэйя первым делом хорошенько врезал ему за какую-то ситуацию, которую никогда не сможет вспомнить. Наверное, Сяо боится, что будет чувствовать то же самое рядом с Венти. Полное отчаяние, вопросы про совместную жизнь, страх, непонимание. Но у Чайльда нет выхода — в этом проклятом мире они с Кэйей снова против всех. Даже если тот не знает, как они познакомились и чем пахли после трёх месяцев в окопе. — Так нельзя, — уже тише повторяет Кэйя. — Что именно? — спрашивает кто-то позади, и Чайльд вскакивает, а Кэйя от неожиданности заваливается под его ноги. Боги не могут быть призраками. Чайльд во все глаза глядит на острую улыбку Венти, а тот стоит — словно и не переродился, словно... нет. Глаза другие. Чайльд так и не смог забыть тот цвет прожитых лет и тайных знаний. Венти красив, как красивы цветы на ветру. Он кажется хрупким, его одежда делает его почти ребёнком, подростком с бурей в голове. Сейчас ему едва сорок лет. Ему были тысячи, когда Царица убила его. А теперь он стоит здесь и улыбается. — Венти... — Чайльд отводит взгляд из-под темных очков. — Ой-ей, — Венти машет рукой, — Чайльд, да? Я помню, как мы плели венки в детстве. Кэйя тихо посмеивается откуда-то с земли. Чайльд понятия не имеет, что говорить. — Пойдём, — говорит Венти, продолжая улыбаться. — Я хочу с тобой поговорить. Кэйя пихает колено Чайльда локтем, и приходится послушаться. что-то здесь не так, но Венти ведёт его по ухоженным садам и тропинкам, не обращая внимания на ветки, лезущие в лицо. — Ты знал, что я умею читать мысли своих орудий? — спрашивает Венти, прислоняясь спиной к раскидистой вишне. — Немногие боги хотят этим заниматься. То им неинтересно, то не хотят пугать орудия. Я делаю это только с их позволения. И очень редко. — Зачем вы рассказываете мне это? — Чайльд хмурится, но венти звонко смеётся. — Я знаю про твой план, — говорит он, засматриваясь на ягоды перед своим носом. — Мое прошлое перерождение пожертвовало жизнью ради этих двоих. Я должен был догадаться, что не только он был идиотом. — Ты и правда все понял, — Чайльд усмехается. — Ага. Мы с тобой оба трусы, — констатирует Венти. — Ты ещё и тщеславен. У тебя было слишком много возможностей, но ты решил, что ответственность за твой выбор ляжет на других. умно. — Я хочу дать Царице шанс, — Чайльд поджимает губы. — Иначе я бы не пришёл к ней. — Вот же... кто-то ещё любит эту злобную стерву, — Венти снова смеётся. — Ладно, будь тот я жив, тоже любил бы. Да и Моракс... О, ты решил сломать их двоих, чтобы они рыдали, а не сражались? — Да что ты... — Кэйя беспокоится за твою личную жизнь слишком громко, — нехотя поясняет Венти. — На чем мы остановились? Ах да, ты решил, что тебе надо умереть героем, а Царица не смогла тебе отказать. И из-за того, что на стороне Моракса не будет его священного орудия, он может проиграть. Кэйя правильно понял? — уточняет Венти. — Ты понятия не имеешь, на что обрекаешь его. — Как будто ты знаешь, — Чайльд отворачивается. — Нам не о чем разговаривать, бог. Венти долго не отвечает, и Чайльд собирается уходить, думая, что бредни юного бога интересуют только его самого. Интересно, Он всегда был таким? Теперь Чайльд никогда не узнает. Он даже не сможет спросить у Чжунли. — Если из-за твоей выходки Моракс ошибётся и Сяо пострадает, я достану тебя из ада и закопаю живьём, — обещает Венти Чайльду в спину. Тот дёргается, как от пощёчины, и наконец уходит. Венти пожимает плечами и достаёт из поясной сумки толстую книгу. Он остановился на одном очень интересном моменте.

***

Царица всегда отдавала должное истории страны, которую защищала и любила во все века. Когда пришло время, она выбрала форму для своих орудий, чтобы бережно хранить традиции до скончания веков. Или, быть может, до собственной кончины. Чайльд помнит свой старый мундир — иссиня-чёрный с серебряными вставками, родной и чужой одновременно, потому что пугает и потому что похож на те, с войны. Но тот мундир канул в лету, и это должно быть смешно, но вызывает только приступ жалости к прошлому. Тогда все было проще. Он смотрит на новый, расстеленный на кровати, бережно сшитый на заказ. Царица всегда знала, чем закончится эта история. Для неё чёрный — цвет победы, а белый — цвет траура. Чайльд поджимает губы, рассматривая золотые застежки и украшения. Белый мундир. Она точно издевается. Чайльд очень давно научился надевать такое сам. Сначала было сложно, но сейчас, даже спустя столько лет, пальцы находят пуговицы и разглаживают все складки. Штаны такие же тесные, как он запомнил. Это хорошо. На плечи давит груз прожитого и непрожитого. Чайльд терпеть не может расчески. Он взъерошивает волосы пальцами, поворачивается и ловит затравленный взгляд своего отражения в зеркале. Под глазами глубокие тени, губы скривились в какой-то жалобной гримасе. — Какое же ты страшное чудовище, — посмеиваясь, говорит Чайльд отражению. — Тобой только ворон отпугивать. Он выходит из своих покоев, заставляя себя не думать, что все это делает в последний раз. Время уходит сквозь пальцы, и это страшно, но должно быть уже знакомо. Чайльд сжимает руки в кулаки и почти бежит до главного зала. Он распахивает двери. Царица одна. — Какой ты красивый, — говорит она, засмотревшись. — Тебе очень идёт. — Всем должны идти саванны, — Чайльд усмехается, и Царица качает головой. — Пару веков назад так выглядел парадный мундир, — поясняет Царица, подходя к нему. Она берет Чайльда за руки, тепло улыбаясь. Царица тоже устала от всех распрей и попыток бессмысленной мести. Но они здесь вдвоём, говорят в последний раз, а слов не осталось. — Я ни о чем не жалею, — в каком-то бездумном порыве произносит Чайльд. — Я тоже, — Царица поднимает руку и гладит его по щеке. Ее ладони в мозолях от оружия, они всегда царапают кожу, но сейчас прикосновения Царицы похожи на шёлк, и Чайльд льнет к ней, забывая дышать. Ее улыбка так красива. По ее щеке катится слеза. Она — безупречный мрамор. Холодный, несгибаемый и невероятный. Царица целует Чайльда в лоб и опускает руки. Она отворачивается всего на пару мгновений, но ее светлого взгляда уже не хватает. В зал входят остальные, и время вдруг перестаёт существовать. Царица ведёт свои орудия через заросшие сады, к пшеничному полю, где всегда проходили дуэли между богами. Она стоит во главе — готовится принять удар слов и меча. Чайльд смотрит только вперёд, и глазам становится больно, когда он замечает силуэты у линии горизонта. Чжунли здесь. Скоро это закончится. Скоро все закончится.

***

Они переходят через пшеничное поле, и Чайльд вспоминает прошлую жизнь: как он ещё ребёнком бегал за Тоней в белом кисейном платье, а она хохотала, поднимая тонкую юбку. Ее волосы были пшеничными в отца. Она вся — как стихи Есенина, как природа у Блока. Для Чайльда даже сейчас его любимая сестренка похожа на ощущение Родины. Жива ли ты? Счастлива ли ты? Как встречала рассветы и закаты? За кого ты вышла замуж? Не за того ли парня с гитарой через плечо, горланившего песни под нашими окнами? Радуйся, сестрица!.. — Что бы ни случилось, будь сильным, — тихо заклинает Царица, и говорит уже громче. — Чайльд и Синьора со мной. Остальным стоять на месте. Царица поднимает голову, и пшеница становится водой, по которой она идёт. Их богиня — худшее, что случалось с ними и с теми, кто знаком с ней. Она прекрасна и отвратительна. Но Чайльд больше не может смотреть на неё. От вереницы силуэтов впереди отделяются два и идут к ним навстречу, и Чайльд готов побежать, чтобы сказать хоть слово и объясниться. Он не может разглядеть Чжунли, пока они не подходят слишком близко. Царица усмехается. На лице Чжунли мелькает изумление. Оно быстро сходит, и сердце Чайльда разбивается. — Что происходит? — спрашивает Чжунли, оглядывая Царицу и Чайльда. На Синьору он даже не смотрит. — Изволь познакомить, — Царица изгибается в насмешливом реверансе. — Это Чайльд. Сильнейшее из моих орудий. «Скажи, что это не так. Разозлись на неё, разозлись на меня, пожалуйста, ответь, я...» — Вот как, — произносит Чжунли, отводя взгляд от Чайльда. — Я должен был догадаться. — Что за... — Сяо злится, и Чайльду хочется обнять его за это. Он... он умирает. вот же черт. Значит, с ним так легко расстаться. Царица согласилась его убить. Чжунли одним своим видом выражает гранитное безразличие. Чайльд стоит, замерев, не слушая традиционный обмен любезностями. Он никому не нужен. Он никогда не был им нужен. — ... Ты хотел убить Чайльда? ну так убивай! — Царица толкает его в бок, но он не чувствует. — Мне не жалко, ты знаешь! — Царица... — Чжунли даже сейчас беспокоится о ней. — Да ладно, я знаю, что у тебя рука не поднимется! — хохочет Царица, — ну так давай это сделаю я! — она протягивает руку в сторону, — Рики! Синьора исчезает — Чайльд слышит эти колебания в воздухе, они становятся единственным звуком. Царица всегда попадает в цель, и Чайльд смотрит на неё — надеется, что больше не придётся. Она стреляет, не глядя. Плечо прошивает острая боль, и у Чайльда подкашиваются колени, но он не может упасть. Царица приказала ему быть сильным. Сегодня он умрет с честью. В конце концов, это единственное, что у него осталось. — Отойдите оба, — спокойно говорит Царица, обращаясь к Чжунли и Сяо. — Или мне будет плевать на правила, и я пристрелю вас обоих на месте. Чайльд беспомощно наблюдает, как Сяо и Чжунли переглядываются, а затем уходят. Всего десять шагов. Этого достаточно. Может быть, Чайльд успеет закричать, что... нет. Он считал Чжунли домом. Он считал Сяо другом. Но больше он не имеет на это права. Пускай так. Умрет никем ни для кого. — Ты думал, я расправлюсь с тобой так просто? — спрашивает Царица, подходя к нему. — Идиот! Она снова стреляет, и пуля попадает в ладонь, которой Чайльд пытается зажать рану. Он воет сквозь сцепленные зубы. Ему просто хочется умереть. Почему это всегда так сложно? Кровь пачкает мундир, и Чайльд может только смотреть на свою ладонь — там, где имя, данное Царицей, прошито красным. Ноги подкашиваются, Чайльд падает на колени. Он не может. — Я хочу, чтобы ты это услышал, Моракс! — кричит Царица и хватает Чайльда за изуродованную руку. Ее прикосновение обдаёт жаром, от которого слезятся глаза. — Чайльд, ты хотел, чтобы тебя убила богиня, и я вершу над тобой суд. Ты виноват в смерти своего младшего брата, — громко объявляет она. — Он не спасся. Знаешь, что они сделали с его телом? Расчленили и скормили собакам, — Царица крепче сжимает руку Чайльда, и он чувствует запах жареной плоти. — Ты мог просто отпустить его с матерью к тетке. Но нет! Хотел устроить мужской день! Ты всегда хотел убивать. Когда ты в упор застрелил своего лучшего друга, чтобы тот не мучился от боли, ты не был моим орудием. Я нашла тебя, и скажи мне: разве ты не хотел этой власти? Разве тебя не веселили их вопли? — она снова срывается на крик. — Ты всегда боролся за жизнь, но теперь ты размяк и струсил. Бесполезный. — Она отпускает его почерневшую руку и пинает носком ботинка в бок. — Ничтожный червяк, — ее тяжёлая обувь попадает по рёбрам. — Слабак. — Царица сплёвывает эти слова, как яд. — Я всегда тебя ненавидела. Я забираю твоё имя. Теперь ты свободен. Умри с честью. Она избивает Тарталью ногами, а он не может закричать — только со свистом дышать и тихо всхлипывать. Рука превращается в горящий источник боли. Тарталье кажется, что он умирает, и перед глазами мелькают вспышки света. Сяо стоит в ступоре. Он поднимает взгляд на Чжунли, видя его бледное лицо и сжатые губы. Почему они стоят здесь, пока эта злобная стерва избивает Тарталью? Плевать, чьё он там орудие, это ведь неправильно. — Так нельзя!.. — вырывается у Сяо. — Они сделали свой выбор, — отвечает ему полузабытый голос. — Он ненавидит и любит Царицу настолько, насколько это возможно. И повесил на неё этот груз, чтобы не убивать ее. Худшая участь для орудия, — Венти невесело усмехается. Сяо цепляется за его руки, как неверящий еретик, и Венти только качает головой, видя этот дикий взгляд, чувствуя эти дрожащие пальцы. — Помоги, — хрипит Сяо. — Если можешь. — Ты просишь для него, а не для себя? — уточняет Венти. — Я не буду вмешиваться. — Ты ведь... — Я расскажу тебе, любовь моя, — обещает Венти. — Позже. Сяо пытается удержать его, но он уходит. Чжунли не видит Венти, не слышит — пытается уловить только предсмертные хрипы Тартальи. Может быть, это он и убил Венти. Может быть, Сяо самому нужно придушить его и бросить в канаву. Но... он был честен. Это был не Чайльд. Царица хватает Тарталью за воротник и тянет наверх. Он глотает воздух, как утопленник, и она бьет его по лицу, заставляя встать ровно. Никуда не убежит. Это и правда нужно закончить. Царица делает несколько шагов назад и целится. От наглой улыбки Чайльда ничего не осталось. От него самого ничего не осталось, даже имени. Почему-то Царица вспоминает, как он хватал подол ее шинели и рыдал. Это было сотню лет назад. — Последние слова? — спрашивает Царица, не обращая внимания на злые вопли Синьоры в своей голове. — Я тебя прощаю, — Тарталья раскидывает руки. — Ты справишься. Царица замирает. Револьвер в ее руке дрожит. — Пошёл ты к черту! Она нажимает на курок. наконец, последний выстрел. Венти сидит на камне, перебирая струны лиры. Музыка жалобная и тоскливая, но Царица уже привыкла. Моракс старается не слушать, ему больше по душе похоронные марши. Царица заливисто смеётся. — И как ты назовёшь эту? — спрашивает она, болтая ногами. — Лебединая песнь, — говорит Венти, прервавшись. — Мы будем предупреждать врагов о нашем приходе. Царица и Моракс переглядываются и смеются, а лира Венти подхватывает их смех, и музыка насмешкой проносится по залитой кровью пустыне. Царица делает шаг назад, сгибаясь пополам от хохота. Она смотрит на упавшего Тарталью, и смех разрывает ее лёгкие. Она стреляла не в сердце. Выстрел в бок — это больно, но не всегда смертельно. С этим она разберётся потом. За своим смехом Царица не разбирает других звуков. Ей кажется, что она слышит ту насмешливую мелодию из прошлого. Но Венти не стал бы размениваться на орудия. Он и сам мёртв. — Как же ты... — на глазах выступают слёзы. — Даже после всех моих слов ты не смог меня возненавидеть!.. — Царица смеётся громче и истеричнее. — Синьора, возвращайся. Это... Царица изумлённо распахивает глаза, и вместо слов с ее губ срываются капли крови. Она опускает взгляд вниз, глядя на острие меча в своей груди. Чужие руки подхватывают ее, и она падает назад. — Тише, — шепчет Венти в ее волосы. — Теперь ты свободна. Засыпай. Тише. Она такая маленькая в его руках. Венти опускает голову, качая тело Царицы. — Барбара, Кэйя, возвращайтесь, — шепчет Венти. Побледневший Кэйя смотрит на белое лицо Царицы. Остекленевший взгляд ее бледных глаз смотрит в небо. Что-то вцепляется в руку Кэйи, и он оглядывается, видя перекошенную от боли Синьору. Она падает на землю, цепляясь за руки Царицы, и воет, как раненый зверь. Венти оглядывается: к ним уже спешит Скарамуш, оставляя остальных позади. Он ей больше не нужен. Венти встает, пошатываясь. Кто-то поддерживает его, помогая оставаться на ногах. — Она так и не смогла убить Чайльда, — морщась, говорит Венти. — Это ты, — осознает Сяо, не отпуская его. — Это ты. — Да, — соглашается Венти, переплетая их пальцы. — Конечно, это я. Синьора держит Царицу, пока ее кровь растекается по земле. Скарамуш стоит над ней, и его молчание похоже на приговор. — Тебя зовут Берегиня, — шепчет Синьора, — я всегда знала это. Каждое твоё орудие знало, и мы были... ты!.. — ее лицо искажается. — Чертова сука, встань наконец! Мы не для этого тащились сюда!.. я... — Она мертва, Синьора, — голос Скарамуша звучит приглушенно. — Она тебя не слышит. Он хватает Синьору за плечи и оттаскивает от тела Царицы, которое распадается на лепестки диких роз. Чжунли держит Тарталью, убирая волосы с его глаз. Он ведь умер совсем юным. Даже сейчас он так молод. Чжунли помогает ему встать. Тарталья не говорит ни слова, только хрипит от боли. — Я умру, — шепчет он потерянно. — Я не могу... — Ты все ещё мое священное орудие, — Чжунли подхватывает его, когда он падает. Тарталья усмехается, и в уголке его губ показывается алый. Он вытягивает руку вперёд, рассматривая почерневшую от жара ладонь, и прижимает ее к себе, баюкая, точно младенца. — Я всегда был Чайльдом, — морщась, говорит Тарталья. — Это меня тебе следовало убить. — Нет, — Чжунли целует его в висок. — Мне нужно было понять раньше, что той богиней была Царица. Никто, кроме неё, не найдёт в себе столько жестокости для других. — Она?.. — Да, — Чжунли гладит Тарталью по щеке. — Тебе больно? — Значит, я ошибся... — Тарталья улыбается кровавой улыбкой и закрывает глаза. — Хорошо. Больше он ничего не говорит. Чжунли рассматривает кровавые пятна на его белом мундире. Он не оборачивается, когда Сяо зовёт его.

***

*** Синьора ведёт орудия Царицы обратно. Они идут через поле потерянные, как утята без матери. Замок кажется им огромным, когда они смотрят на него. Но на ступенях сидит девочка с белыми волосами и глазами цвета ноябрьского льда. — Привет, — Синьора садится рядом с ней. — Мы твои орудия. — Вы какие-то жуткие, — девочка хихикает. — А ты не знаешь, как меня зовут? — Берегиня, — Синьора гладит ее по волосам. — Ты — та, кто несёт людям свет и надежду, лучик. Девочка льнет к Синьоре, и та устало улыбается, рассматривая ее маленькие руки. — Пойдём домой? Берегиня кивает, и Синьора встает, прижимая ее к себе.

***

Чжунли пытается привести в порядок свой старый кабинет в усадьбе. Он не был здесь сотни лет, но теперь, когда Царица мертва, прятаться от прошлого нет смысла. Сяо и Венти больше мешают, чем помогают — шепчутся и смеются, будто не о чем скорбеть. Совет только закончился, но Чжунли и Сяо так и не были на нем — им двоим не о чем говорить, пока разрабатывается стратегия. Они не знают, как люди ведут войны. Наверняка Синьора и Кэйя до сих пор ругаются в зале, пытаясь найти что-то общее в своих планах. Дверь в кабинет распахивается, и в него влетает маленькое чудо с перекошенным венком на голове. Берегиня улыбается, и ее улыбке не хватает одного зуба. Она быстро растёт. За ней виновато заглядывает Барбара, но, увидев лица Чжунли и Венти, успокаивается. — Расскажите мне о Царице, — требует Берегиня тонким голоском. Сяо подмигивает, — невероятно, — Венти и подхватывает Берегиню на руки, не обращая внимания на ее весёлые протесты. Она всегда приходит так — хочет быть героиней легенды, она не знает о безумии и жестокости Царицы, для неё она — сильнейшая героиня всех историй. — Ты слышала про Чайльда? — спрашивает у неё Чжунли, подходя к Сяо. — Он был важной фигурой в ее истории. — Он умер, — Берегиня хмыкает. — Как герой, но умер. А Царица живет во мне! — Лучше бы это было не так, — тихо причитает Венти. — Ладно, ты собирался пройтись до ребят. Мы тут разберёмся с этой маленькой проказой. Чжунли не знает, чего боится больше — того, что Сяо станет болтливым и невыносимым, или того, что Венти решит удочерить Берегиню. Это одинаково жуткие и страшные вещи. Но он уходит из своего кабинета, слушая разговоры, которые ему передают стены. — ...Ты никогда не поймёшь, — внушает Синьора Кэйе за закрытыми дверями зала совета. — Мы не могли уйти. Куда ты уйдёшь, если ты сломан и ненавидишь так сильно, что готов умереть от этой ненависти? Чайльд был придурком, но только у него получилось. Я провела три года в лесу и приползла к Царице, целуя ее ноги, — Синьора нервно усмехается. — А перчатка... когда она украла ее у Солнца, рядом была только я. Чжунли распахивает дверь кабинета, успевая заметить обнаженные руки Синьоры. Они покрыты шрамами в форме ладоней. Розовые рубцы, уродливые бурые пятна — все это Синьора прячет от других сотни лет. Кэйя стоит рядом, рассматривая ее, как доктор рассматривает пациента. — Вышел, — коротко бросает Синьора, надевая перчатки обратно. — сказал, мы ему надоели. Чжунли кивает и выходит. Его усадьба стоит дальше от пшеничного поля — на берегу моря, за которым целый неизвестный божественный мир. Чжунли ступает по белому песку, глядя на одинокую фигуру впереди. Тарталья сидит у самой кромки моря, ловя волны пальцами механической руки. То, что сделала Царица, будет с ним всегда. Чжунли садится рядом. — Я ненавижу их сильнее, чем когда-то ненавидел Царицу, — говорит Тарталья, не поворачивая головы. — Они должны умереть за все, что сделали. — Солнце и Луна правили небесами столько, сколько человечество существует, — напоминает Чжунли, хотя это уже не имеет никакого значения. — Мы почти закончили разрабатывать стратегию, — Тарталья кладёт голову на его плечо. — Я думаю, к весне можно начинать готовиться. — И что ты сделаешь, когда окажешься рядом с ними? — спрашивает Чжунли так, будто ему самому не хочется убить братца и сестрицу. Тарталья смеётся и целует его в подбородок. Море щекочет его ноги, и он выглядит счастливым и свободным. Память Царицы больше не достанет его. — Перчатка идеально подходит моей новой руке, — Тарталья шевелит механическими пальцами. — Я выжгу их лица и заставлю молить о пощаде. Он говорит это без злости. Для Тартальи все решено, и он хочет, чтобы Чжунли, Венти и Берегиня стали новыми правителями небес. Он сделает все, чтобы каждый путь вел к победе. Но пока... пока море ласкает своими волнами, Тарталья закрывает глаза и позволяет Чжунли защитить себя от всего остального мира.