Ты, я, Ёсивара

Бокуто поправил на себе одежды. Он волновался — что уж говорить, не каждый день оказываешься в жемчужине Эдо. Если, конечно, ты готов называть «жемчужиной» наполненную парафином стекляшку. Бокуто был готов. Любопытство прямо-таки разъедало его изнутри. Было из-за чего: более полутора тысяч юдзё на какой там площади? Не самой большой для такого числа, это уж точно. Это не считая хокан, чайных девушек, слуг, распорядителей... Молва о «весёлом поле» доходила до самых удалённых уголков страны. Чего только не болтали: про то, что среди таю встречались кицунэ, способные заставить мужчину излиться одним взглядом; про пятнадцатилетних юношей, которые выходили из главных ворот глубокими старцами; про охваченных страстью даймё, за ночь спускавших в местных чайных домах казну нескольких провинций. Большинство слухов были не более чем небылицами. Кроме даймё, разумеется. Как объяснял Коноха, виной всему людское воображение и чрезмерное пристрастие к неразбавленному саке. Длинные языки радостно разносили по всей Японии легенды о щекочущих душу и тело удовольствиях, которые и хочется, и страшно познать. «Плывущий мир» являл собой совершенно особенное место. Другое такое будешь искать, да днём с огнём не сыщешь. А уж ночью... Ночью Ёсивара загоралась бесчисленными огнями, утопала в музыке, захлёбывалась в разврате. Здесь непременно найдётся кто-то (или что-то) на любой, даже самый изощрённый запрос. Самые разгульные пиршества, самые безудержные гуляния, самые порочные проститутки. Со слов Конохи выходило, что жизнь и обычаи Ёсивара можно изучать словно астрономию или медицину. Существовало множество правил — неписаных, но от этого не менее важных — и всяких там обозначений, видов, подвидов. Сначала у Бокуто аж голова кругом пошла. Он никак не мог понять, для чего такие сложности: пришёл, заплатил, получил, что хотел. Зачем выдумывать лишнее? Но, наверное, следовало увидеть всё собственными глазами — уж тогда-то он непременно во всём разберётся. По дороге он словно мантры повторял заветы Конохи-сана, который взял на себя нелёгкий труд объяснить весь церемониал, необходимый вознамерившемуся посетить Ёсивара. Сам Коноха частенько захаживал в подобные места и имел несколько постоянных любовных интересов среди «продававших весну» девушек. Если бы тот знал, сколько вопросов вывалит на него Бокуто и сколько раз придётся повторять одно и тоже, плюнул бы и ушёл с постоялого двора без ужина и ночлега. К счастью, он не знал, а когда опомнился, было поздно: Бокуто в буквальном смысле припёр его к стенке и не успокоился, пока не выведал всё, что мог. Правда, с тех пор все детали в голове перемешало самым невообразимым образом, так что теперь он не был уверен, какая жрица любви стояла выше в проституточной иерархии — сантя-дзёро или байтя-дзёро. Сэнтя или сливовый чай? Сам он больше любил сливовый, но не факт, что придумавшие эти прозвища разделяли его вкусы. Оставалось надеяться, что удастся обойти подобного рода темы стороной. В общем, Бокуто успокаивал себя мыслью, что главное — вести себя чинно и авторитетно, тогда никому в голову не придёт, что он не настолько бывалый ходок по садам наслаждений. Таков, по крайней мере, был план. Путь из Сацумы в Эдо занял без малого полмесяца, хотя при попутном ветре можно было доплыть дня за четыре. Для себя Бокуто решил, что ещё раз ступить на борт кохаи его заставит разве что прямой приказ сёгуна (да прибудет с ним солнечный свет!). «В этих корытах не только ёсиварский этикет, маму родную забудешь», — качал головой Котаро, стоя под сенью трясущих листвой лип, украшавших главные улицы. Вокруг царило оживление. Приходилось вертеть головой направо и налево, больно необычной оказалась обстановка. Как говорится, одно дело слышать и совсем другое — увидеть воочию. Смотреть, правда, пришлось из-под шляпы амигаса: что поделать, если у тебя слишком приметная внешность. Но и так удавалось разглядеть самое интересное: пёструю толпу, женщин с умопомрачительными причёсками, выстроившихся за решётчатыми окнами. Одна девица, явно из тех, что подороже, улыбнулась, показав чернёные зубы, и Бокуто обомлел: красиво! Он похвалил себя за то, что запомнил самое главное: расположение нужного дома. Тут веранды с женщинами не было — значит, заведение солидное и очень дорогое. Люди с улицы просто так не зайдут, довольно рассказывал Коноха: прежде чем попасть сюда, нужно пройти собеседование в другом месте. Но у Бокуто имелась при себе записка от конохиной зазнобы и устный наказ о том, как представиться. Последние лучи солнца, удаляясь, лизнули конёк высокой крыши напротив. Небо, высокое и пронзительно ясное, начало потихоньку выцветать. Бокуто со странной остротой ощутил приближение ночи: ещё немного и уличная суета переместится в заведения. Зажгутся фонари, и очаги тёплого света в окружающей темноте заставят душу пуститься в пляс. Везде будут раскуривать благовония, наносить последние штрихи краски на лицо и обслуживать клиентов. Бокуто сглотнул: не время и не место предаваться фантазиям. Точнее, не время. Волнение, клубящееся внутри, было приятным. В конце концов, сколько раз приходилось бросаться в неизвестность, руководствуясь лишь общим планом? Не сосчитать. Всегда было интересно, а что же будет? Бокуто не раз ловил себя на Предвкушении. Обычно, правда, после этого самого предвкушения всё было как-то смазано, как в тумане, и приходил в себя он уже то в дремучих зарослях, улепётывающим от отряда стражи с собаками, то в дворцовой нише без пути к отступлению. Как-то даже пришлось уносить ноги с погребального костра, на ходу извиняясь перед похоронных дел мастером. На входе в дом массивный, плотный слуга посмотрел на него немигающим взглядом. Бокуто знал эту породу: врежешь по корпусу, руку отобьёшь. Чтобы свалить такого, нужно метить в специальные точки, если удастся найти оные под слоем жира. Лучше приберечь это знание на крайний случай. Бокуто явил сложенный в несколько раз лист бумаги. Для этого, правда, пришлось повозиться, ковыряясь за пазухой. Верзила сверлил его неприветливым взглядом, и Бокуто отметил про себя, что в этом смысле над сервисом можно было бы и поработать. Вспомнилось, как однажды в похожей ситуации его тогдашний спутник — человек с тонким чувством юмора, любивший ходить по грани — спросил, почему достойный ёкодзуна прохлаждается в час приёма риса вне кухни... Но Бокуто решил в кои-то веки проявить благоразумие. Прочитав записку, охранник изменился в лице и почтительно поклонился. Он позвонил в колокольчик, и через минуту навстречу Бокуто двигаясь мелкими шажками выплыла женщина и пара молоденьких служанок. В уголках её глаз собрались морщинки, а выражением лица она напомнила ему Орою-сан из его юности — та же лисья улыбка. Женщина оценила его одним долгим взглядом и, видимо, подала девушкам какой-то неприметный сигнал. Служанки в четыре руки помогли ему снять богатое хаори. — Пожалуйста, чувствуйте себя как дома. В большой комнате не было ничего необычного: восемь циновок на полу, ниша для ритуальных приношений, в которой виднелись несколько свитков, полки с музыкальными инструментами и цветами в керамических вазах, складная ширма и, собственно, всё. Пространство просто огромное, все материалы подобраны с большим вкусом. В такой обстановке Бокуто давно не приходилось отдыхать. Интересно, понравилось бы ему, реши он пожить здесь? А ведь комната куртизанки, куда его должны проводить следом, должна быть ещё великолепнее. — Что желает господин? Учитель по части вранья у Бокуто был хороший — да что там, лучший. Он объяснил, что для него самый верный способ — говорить часть правды, опуская то, что не предназначено для чужих ушей. Поэтому Бокуто приосанился и спросил: — Саке у вас приличный? — Мы подаём саке разлива Масамунэ! — В голосе распорядительницы зазвенела уязвлённая гордость. Бокуто дал себе зарок впредь постараться быть повежливее. Такие зароки он давал себе довольно часто. — Вот это славно, здорово! Несите. — Он разгладил чуть сбившуюся ткань хакама и добавил: — Я наслышан о достоинствах ваших мастериц стихосложения. Хотел, знаете ли, послушать лучшую из них. — Господин предпочитает традицию или у него имеются особые пожелания? Котаро не задумывался об этом. С минуту он покусал губу: что такое «традиция» Коноха не рассказывал. — Пока не определился, хочется чего-то... — он пошевелил пальцами, — чтоб как на тех гравюрах, только без осьминога. Чтоб проняло. Хозяйка понимающе прикрыла глаза. Ни один мускул на её лице не дрогнул. — Ещё мне требуется тайкомоти, только по-настоящему весёлый. Знаете, и хайку чтец, и на сямисэне игрец, и собой хорош. Чтоб и ушам, и глазам приятно было, — пояснил он на всякий случай. Хозяйка хлопнула в ладоши. — Есть у меня на примете именно такой! Балагур и шутник каких поискать. А какой красавец! От него весь квартал без ума. Волосы что смоль, взгляд — огонь. Говорит — заслушаешься. Ками в роду, не иначе. — Она прижала ладонь к щеке и вздохнула. — Вот! — просиял Бокуто. — Вот его-то мне и надо! — Хорошо. Сегодня он как раз должен быть свободен. Отзывы на него замечательные... Когда она удалилась, принесли саке. Бокуто и дамы расположились в правой части комнаты, в самом благоприятном западном направлении. Лица обеих девушек были тщательно напудрены. Из-за этого кожа казалась плотно- фарфоровой, одинаковой. А вот черты разнились: у одной более широкие скулы, у другой более вытянутое лицо. Они улыбались, вели себя внимательно, предупредительно подливали напиток в крохотную чарку. Первая спросила, как он добрался. Когда Бокуто в красках живописал своё плавание, девушки мило хихикали, то и дело поднося руку ко рту. Котаро приосанился. Он приготовился поделиться с новыми слушательницами любимыми историями, но звук сдвигаемой перегородки прервал его на полуслове. Тайкомоти вошёл, поклонился. Когда он поднял взгляд на Бокуто, его глаза расширились. Это льстило — не так уж часто одно появление Котаро производило подобный эффект. Выглядел парень неплохо, с удовольствием отметил Бокуто и радостно улыбнулся. Тайкомоти отмер и прошёл к ним, усаживаясь. — О, наконец-то! Ждали, ждали. — На немой вопрос в глазах Котаро, он ответил: — Ждали, когда же такой видный господин соизволит нас посетить. В наступившей тишине слух уловил звуки, доносившиеся из соседней комнаты. Было похоже на ритмичные толчки и вскрики. Можно было подумать, что какой-нибудь самурай истово упражняется с мечом. — Впервые в Ёсивара? — Вот и нет, — зачем-то соврал Бокуто, и тайкомоти выгнул бровь. — Как вам у нас? Бокуто зачем-то обвёл глазами помещение. — Э-э-э, неплохо. Но самое-то главное я ещё не оценил. Принесли еду — всё сплошь яства: моллюски, корень лопуха, зажаренный в масле гома, корни лотоса, кальмары... Пахло ужасно вкусно. Бокуто сглотнул слюну и совершил над собой усилие, чтобы не наброситься на угощения как тайфун на Окинаву. В животе заурчало. Пока он уплетал кушанья, девушки негромко музицировали. В ответ на предложение разделить с ним ужин, они улыбчиво поморгали. Тайкомоти следил за Котаро, подперев рукой подбородок. — Вы знали, что это сильный афродизиак? — поинтересовался он, когда Бокуто добрался до моллюсков. — Фда ладно? Не может быть! — Бокуто принялся жевать тщательнее. Тайкомоти последовал его примеру: подцепил кусочек и отправил в рот, слегка запрокинув голову. — Чувствуете что-нибудь? Там? Бокуто помотал головой. — Ничего, почувствуете. Когда блюда опустели, Бокуто нетерпеливо заёрзал на своём месте. Еда была вкусной, спору нет, общество девушек не могло не радовать, но хотелось перейти к следующей, более важной части вечера. В памяти всплыли наставления Конохи: сначала беседа. Тайкомоти, казалось, не замечал его нетерпения. Он вальяжно опёрся на руку и заговорил: — Наша задача — составить дорогому гостю компанию и разжечь в нём огонь. Что вы больше всего любите? Те, кто попадают сюда однажды, потом ни за что не выберут другой дом. Бокуто подавил нетерпеливую гримасу. — Да, — кивнул тайкомоти, продолжая свою мысль, — только так оно и бывает. Ёсивара пробуждает в человеке чувственность. Вы вот как раз похожи на того, кто созрел для поры земных наслаждений. Отдельные люди — как спелый персик, их аромат возвещает о них задолго до их появления. Бокуто чуть было не начал принюхиваться. Чертовы конюшни. Полгода уборки конских яблок у кого угодно разовьют паранойю насчёт собственного запаха. Тайкомоти тем временем подлил себе саке и ни с того ни с сего изрёк: — Случилась как-то в Удзи такая история. Решили тануки и лиса украсть у людей яблоки. Тануки сказал: вперёд! А лиса ответила: нет, что ты, надо посмотреть, подождать, обдумать. Вот она и смотрела, примерялась, наблюдала, а тануки фыркнул, стащил яблоко и был таков. Когда через какое-то время он снова вернулся в деревню, то увидел, что лиса вовсю копается в грядках, роет туалеты для крестьян и пахнет от неё, как от палки-подтирки. — Это вы к чему, уважаемый? — Бокуто сощурился. — За встречу! — Тайкомоти невозмутимо опустошил чашку. Бокуто не стал настаивать на пояснении странной притчи. Тем более, некие мысли о её смысле у него появились. И всё же шутки шутками, но эта ходьба вокруг да около ни на шаг не приближала Бокуто к цели визита. Тайкомоти, судя по всему, искренне наслаждался ролью и мог продолжать балбесничать сколь угодно долго. Терпеливым Бокуто не был никогда, а потому решил, что пора кончать. — Я очень извиняюсь, — начал он, обращаясь к девушкам и чувствуя, что топчет нормы этикета, как порося хризантемы. — Вы не могли бы оставить нас наедине? Девушки растерянно переглянулись. — Ненадолго, — добавил он. — Мне просто нужно кое-о-чём переговорить с этим человеком. — Бокуто ткнул пальцем в тайкомоти. Тот хмыкнул. — Всё в порядке. Дайте нам несколько минут. — Хорошо, Котаро-сан. Бокуто инстинктивно вскинул голову, но юдзё обращались не к нему. Когда створка с тихим стуком задвинулась, он спросил, не скрывая удивления: — Ты назвался моим именем?! Куроо как будто смутился — его щёки слегка потемнели. Бокуто яростно соображал. Куроо мог выбрать любой псевдоним, но выбрал этот. Получается, он хотел слышать его имя? А хотел он, потому что... — Ну здравствуй, Бо. Наедине голос Куроо казался глубже, уютнее. Как же Бокуто был рад его видеть! Им и раньше приходилось проводить время порознь, но именно теперь Котаро понял, как сильно ему не хватало друга. Может, потому, что было сложно забыть выражение лица Куроо во время последней встречи — раздосадованное и странно грустное. Может, потому что когда Куроо был рядом, всё на свете казалось в тысячу раз интереснее, а сам Бокуто чувствовал себя способным на что угодно. Может, он просто соскучился. Наступила неловкость: каждый сидел в сэйдза, поджав под себя ноги. Между ними на полу деревянные подносы — получится разве что за руки взяться. Бокуто решительно поднялся, упираясь ладонями в бёдра. Куроо сделал то же самое. Они одновременно шагнули навстречу друг другу, обойдя пустые тарелки с одной и той же стороны. Как только Бокуто распрямился, то оказался прижат к груди Куроо. Он знал, что друг не будет злиться долго, но всё равно почувствовал облегчение. И подбородок, опустившийся на плечо. — Я погляжу, ты очень спешил, — раздалось над ухом. — Чтоб ты знал, я чуть лёгкие не выблевал, пока плыл. — Бокуто обиженно засопел. Плавание он до сих пор вспоминал с содроганием. Вообще-то, мог бы и не приезжать сюда. Мог бы ждать, пока Куроо надоест валять дурака и он соизволит явиться сам. Но Куроо, вероятно, такое даже в голову не приходило. Может, он и не ждал его вовсе? Что ему до Котаро, когда вокруг шумит и сверкает непрекращающийся ёсиварский праздник? Куроо несильно ткнул его кулаком в бок. — Эй, — проговорил он почти ласково. — Ну кто у меня самый-самый? Кто мой лучший дружище? — Я. — Внутри начало теплеть. Ощущение походило на чувство, которое испытываешь, когда после нескольких дней дождей и туманов из-за туч выглядывает солнце. Пусть тон Куроо был шутливым, Бокуто не сомневался, что он имел в виду каждое слово. Когда они наконец разомкнули объятия, Котаро окончательно воспрянул духом. — Ну как ты? — спросил Куроо. — Выкладывай. На самом деле, Бокуто ждал этого момента всю дорогу — пока его болтало по палубе, пока он пытал Коноху и пока добирался на перекладных. — Помнишь князя Хирохидэ? — Как не помнить. — Куроо скрестил руки на груди и теперь смотрел на Бокуто с чем-то подозрительно напоминающим умиление. — Семьдесят на тридцать, Куроо, и всю дорогу до Сацумы ты каждую ночь рассказываешь мне истории на ночь. — Бокуто отзеркалил его позу. «Выкуси!» — подумал он. Куроо поднял бровь, как умел он один. В этом движении заключалось больше оттенков сомнения, чем в небе над Фудзи. — Семьдесят на тридцать, Бо? Не слипнется? — Не слипнется, — уверенно заявил Бокуто. — Пятьдесят на пятьдесят! — провозгласил Куроо и топнул ногой. Снизу слышались шаги и голоса. — Хэй, — Бокуто возмущённо упёр руки в боки. Куроо в своём репертуаре: редко когда с ним бывало просто, а если бы вдруг стало, то Котаро бы серьёзно забеспокоился. Но сейчас он был на коне и, упиваясь собственным превосходством, произнёс: — Зря ты строишь из себя барана, Тецу. Ты что, выяснил, где в замке спрятано ожерелье? Бокуто не злорадствовал, совсем нет. Соперничать с Куроо нравилось ему так сильно, как нравилось мало что на свете. Это касалось всего: тренировочного боя, бега, азартных игр, их ремесла. Он считал процесс не менее важным, чем результат, или даже важнее. Было приятно знать, что со своей стороны Тецуро делает всё, чтобы его обойти — срезает углы, составляет хитрые комбинации и просто несётся во весь опор. За это Бокуто его и любил. — Не-е-т, — протянул Куроо. — А ты что, узнал, коням бока натирая? Гадание по конским яблокам помогло? — Вот представь себе, узнал! Чуть больше месяца назад они с Куроо разошлись во мнениях по поводу стратегии и тактики. Бокуто предложил устроиться к Хирохидэ на службу, получить доступ в замок и уже оттуда всё разведать. Работа, правда, предлагалась только на конюшне, и Куроо наотрез отказался, сказав что лучше отправится развлекать народ в Ёсивара. Котаро в ответ бросил глупую колкость, за которую до сих пор стыдно. — Ладно, пятьдесят на пятьдесят, — уже мягче сказал он. — И только потому что тебе идёт быть тайкомоти. Ничего не ответив, Куроо вытянул кулак вперёд. Когда пальцы разжались, на цепочке с характерным лязгом повис кулон. Челюсть Бокуто рухнула. — А-а-а! Как?... Ух ты! — Как оказалось, наш дорогой князь любит захаживать к Аямэ-чан, — сообщил Куроо, глядя на украшение. — Да, да, кто бы мог подумать. Ещё ему нравилось надевать на её хорошенькую шею вот эту вещицу. По-моему, таким образом он мстил любимой жёнушке, хотя утверждать наверняка я не берусь. В общем, недавно он в очередной раз явился сюда с ожерельем в кармане, а ушёл, пошатываясь, без него. Скорее всего, обнесли по дороге. Ну, знаешь, на окраинах полно всякого сброда. Бокуто хлопнул себя ладонью по лбу. Вот он тупица! По воле сёгуна провинциальные аристократы были обязаны проводить продолжительные периоды времени в столице, вдали от семьи. Неудивительно, что небедный и охочий до женских ласк Хирохидэ протоптал дорожку в весёлый квартал. Свет причудливо переливался на драгоценных камнях. Быстрым движением Куроо поймал кулон и сунул за отворот косодэ. — Так, ладно. Давай поболтаем где-нибудь ещё. Бокуто почесал голову. — Если что, у меня ни моммэ! Ты не мог бы... — Ты хочешь сказать, что пришёл сюда, поел роскошной еды, озадачил девушек и не собираешься платить? Бокуто некстати вспомнил ёкодзуну на входе. — Смешной ты, Тецу. Понятно, почему тебя взяли на эту работу. На самом деле все средства ушли на дорогу и на платье, а последние сто мон Бокуто проиграл в го. Чтобы кошель не выглядел пустым и многозначительно позвякивал, пришлось набить его обрезками металла, стыренными из кузницы в Хамамацу. Куроо покачал головой. — Без тебя, Котаро, было скучно. Он открыл окно, впуская пахнущий цветами ночной воздух. Высунулся, оглядывая улицу и примериваясь, и бросил через плечо: — Ты первый, я следом. Бокуто не двинулся с места. Он был не прочь выскочить в ночь, двумя тенями проскользнуть по улицам и дальше, в темноту безлюдных полей и гор, где в чаще ухают совы. Воображение нарисовало Куроо, палкой ворочающего догорающие головешки, отсветы пламени, пляшущие по его лицу, и застывшее, как муха в смоле, расстояние между ними. — Куроо, мне что-то нехорошо, — сказал он севшим голосом. Куроо нахмурился. — Что с тобой? — Кажется, проклятые моллюски! Бокуто опустил взгляд в район паха — складки одежды слегка оттопырились — а потом посмотрел на Куроо, сделав страшное лицо. Куроо медленно оттолкнулся от рамы, подошёл. Молча уставился. У Бокуто душа в пятки ушла. Одно дело поду... Словно одного вида оказалось недостаточно, Куроо протянул руку. Потрогал. Схватился. — Да. — Тецуро облизал губы. — Действительно. Бокуто выдохнул и посмотрел на него, как бы говоря: «Вот видишь!» — Ну... ты в Ёсивара. Вопрос решаемый. В конце концов, Аямэ-чан ждёт. Руку он при этом не убрал, наоборот переместил ближе к основанию, сжал крепче, распределив пальцы по стволу. Ощущение было странным: всё в Бокуто пришло в движение, перетекло в одно единственное место и сейчас находилось под полным контролем Куроо. Пугало ли это? Нет, ведь Куроо он доверил бы всё. Возбуждало ли? Да, да, тысячу раз да! Бокуто сглотнул, кое-как утряс разбушевавшиеся мысли и вытащил свой самый весомый аргумент: — Но я её не знаю. Лицо Куроо сделалось... сложным. Он открыл рот, закрыл. Бокуто не сомневался, что он мгновенно сложил два и два. Тем не менее, Куроо произнёс, глядя в сторону: — Ты никого тут не знаешь. И был, конечно, не прав. — Я знаю тебя! Бокуто говорил совершенно искренне. Конечно, он знал Куроо. Куроо был для него больше чем, другом. Даже больше, чем дружищем. Куроо — это личное. Тот, кто принимает Бокуто таким, какой он есть. Это сам Бокуто, только Куроо. Они уже были друг в друге — в каком-то смысле. Все приключения, безумства, взятия на слабо, выдумки. Череда образов и разговоров — как долгая, но приятная дорога. Разум Котаро, как всегда, не поспевал за чувствами, но он нисколько об этом не жалел: его переполняла слишком большая нежность. Она стиснула сердце, заставила затвердеть член. Почему сейчас? Почему так? Этого Бокуто не знал, но выход был только один. Пауза затянулась. Если бы эту сцену разыгрывали в кабуки, можно было ожидать, что её заполнит нарастающий гул барабанов. Вместо этого Бокуто слушал стук крови в висках. Пальцы Куроо на члене обжигали сквозь ткань. Что же дальше? Полностью раздеваться в такие моменты не особо-то принято, но сейчас Котаро хотелось сбросить с себя всё. И с Куроо тоже. Куроо так близко, что можно отправиться в целое путешествие, разглядывая его кожу, волоски бровей, ресницы, губы — прямые, с мягкими уголками, приподнимающимися в сдержанной улыбке. Хотя как сдержанной... Скорее уж неширокой. — Знаешь, Бокуто... — Куроо начал так, словно очень устал. — Люблю я тебя. Что-то кольнуло в груди — не больно, но остро — и слова сорвались с губ сами собой: — И я тебя. Тоже. Люблю. — Тогда скажи это, — хрипло приказал Куроо, и Бокуто сразу понял, что он хочет услышать. В общих чертах понял. — Сделай всё, что захочешь, пожалуйста. Куроо никогда раньше не трогал его так. Не дышал на кожу, не дрожал от возбуждения, не прикасался горячими губами к щекам, шее и ниже. Ниже... — Чтоб ты знал, — Куроо поглядел на него снизу вверх, — такого я ещё не делал. А кажется, что занимался этим всю жизнь. — У тебя отлично полу... Куроо берёт в рот настолько самозабвенно, что Бокуто не сдерживает стон. И ещё один. Стонать вообще хочется до безумия — чтобы Куроо слушал и слышал, как Котаро нереально, запредельно хорошо. Его выгибает так, что, кажется, хрустят кости. А потом они оказываются на полу и катаются то в одну, то в другую сторону, потому что каждый пытается оказаться сверху. Сбавить скорость невозможно. Тогда Бокуто оставляет мысль о том, чтобы раздеться, и просто запускает руку за пояс Куроо. Так всё и случается — с полузвериными поцелуями, трущимися ногами, трясущимися руками и срывающимся голосом. *** Бокуто приходит в себя постепенно, лёжа, привалившись к Тецуро, на смятой, перепачканной одежде, и старается восстановить дыхание. В воздухе пахнет им, Куроо, ими вместе. Издалека доносятся звуки сямисэна — твёрдые, короткие, цепляющиеся друг за друга каскадом. Бокуто закидывает ногу на Куроо, прижимается. И хотя отчасти он опустошён, на самом деле ему мало. И жадно. И здорово. За сёдзи мелькают чьи-то силуэты, но их с Куроо пока никто не беспокоит. Вероятно, рассчитывают включить всё в счёт. Бокуто думает о том, что не будет оставлять никаких отзывов о Куроо. И самого Куроо тоже не оставит. Обойдутся! Ещё он думает, что жизнь не разделилась на «до» и «после», просто раньше они упускали кое-что важное. Надо исправляться. — Вот тебе и Ёсивара, — лениво замечает Куроо, когда они пытаются привести себя в порядок. — Хочу ещё так! И по-другому тоже. Тебя хочу, — признаётся Котаро и ловит отголосок недавнего удовольствия. Приятно видеть Куроо таким, как сейчас — в хорошем смысле измочаленным. — М-м. Было бы здорово задержаться в Ёсивара, но, раз платить мы не собираемся, а мы не собираемся, это плохой вариант. Впрочем, полно мест, где мы можем делать это абсолютно бесплатно. И так, и по-другому. — Как насчёт осквернения храма в Удзи? — предлагает Бокуто, возясь с поясом. — Давно в те края не заглядывали. Куроо усмехается. — Там всё и без нас давно осквернили. Но, — он запускает руку за стоящий у стены сундук и достаёт оттуда припрятанный вакидзаси, а ещё верёвку и мешок, — ничто не мешает нам внести посильный вклад. Бокуто целиком и полностью с ним согласен.