Побудь со мной и всё пройдёт

      Тихий стук пальцев о клавиатуру разносился по небольшой комнате. Погода пасмурная, хмурая и света, проливающегося в комнату через окно по правую сторону от стола не хватало, чтобы побороть свисающий с потолка мрак. Фёдору, в принципе, этого и не нужно, ему вполне комфортно сидеть в такой атмосфере, среди полок с одной стороны, на которых ровными рядами стоят пыльные книги, а с другой стороны полки со всякой всячиной Яновского, что без устали тащит в дом всякий хлам, расставляя фарфоровые фигурки кошек на дерево дуба, игрушки, какие-то камушки и в целом всё, что смогло привлечь взгляд Николая на барахолке, на которую они изредка ходят.       Фёдор вздыхает, двигая спиной и только больше кривя позвоночник. Текст перед глазами начинал плыть, а код так и не складывался, выделяя раз за разом неработающие команды, где-то не там оставленные точки и другие знаки препинания, только больше утомляя. Обычно создание сайтов для заказчиков занимало гораздо меньше времени: запросы были однотипные, особо не сложные, потому студенту-программисту, заканчивающему четвёртый курс, не составляет труда их создать. Последний заказчик только, как кажется Достоевскому, решил оторваться за них всех, выставляя такие требования, что целая команда программистов едва ли сможет уложиться в нужные сроки. Что же тут до студента? А для студента тут хорошая прибыль и перспектива подкрепиться чем-то более съестным, чем продукты быстрого приготовления и почти пустого супа. Оттого-то Фёдор только сильнее хмурится, удаляя очередную строку программного кода, беря в руки кружку, в которой чай закончился ещё добрых тридцать минут назад.       — Коль, будь добр, завари мне чай. — накрывая уставшие глаза и чуть повышая голос, взывает к помощи сам Фёдор Михайлович, кликая дорого друга. — А сам совсем ослабел? — этот слабый, но довольно звонкий отклик донёсся с кухни, где сейчас «хлопотал» этот самый дорогой друг. И обычно столь долгое пребывание человека Гоголевской крови на кухне добром не заканчивалось, как минимум, там появлялся ужасный срач и даже еда, приготовленная Николаем не могла усмирить «гнева» Достоевского, насколько бы вкусной она не была. Сегодня разве что было подозрительно тихо и привычного грохота посуды не было слышно. Гоголь и не гремел, смирно сидя на стуле, поджав одну ногу к груди, чувствуя себя мягко говоря не очень. Гоголь сделал глубокий вдох, собрался с силами, а затем поднялся с табуретки, чтобы поставить чайник.       Небольшое количество воды заливается в него и ставится закипать, пока сам Николай опирается поясницей о кухонную тумбу, накрывая лоб своей ладонью и прикрывая глаза. Утром, когда он проснулся, Коля подумал, что голова болит из-за непривычно долгого сна сегодня, но уже позже, когда Достоевский сел за работу, а Гоголь решил не мешаться, чтобы не попасть под горячую руку. Только голова не прошла, резь в горле усилилась и тело сегодня особенно слабое.       Коля тяжело вздыхает, достаёт кружку, кладёт в неё чайный пакетик и заливает кипятком. Не разбавляя, демону горячее не почём, и мерным шагом отправляясь в комнату. Приоткрыв дверь, Гоголь неспешно прошёл дальше, оглядывая немного уставшего Достоевского, что всё так же горбился над столом, уставившись в компьютер. Николай бы непременно отчитал или подстебнул его за то, что тот снова утопает в работе и забывает буквально выйти на кухню поесть, но сил совсем не было: голова гудела, разливаясь тупыми волнами боли где-то под черепной коробкой, в горле неприятно першило, а телу становилось холодно, от подскочившей температуры, что разливалась лихорадочным румянцем на щеках. — Прошу. — чуть хриплым голосом произнёс Гоголь, ставя кружку на стол со стуком и осматривая это мрачное нечто за ним, что звало себя Фёдором. — Благодарю. — всё также смотря в экран компьютера произнёс Фёдор. Гоголь лишь коротко улыбнулся и направился на выход из комнаты, собираясь завалиться на небольшой кухонный диванчик и пролежать на нём до самого вечера, пока Фёдор не соизволит выползти из их покоев. Достоевский на секунду замер, ожидая какого-то подвоха, ведь Коля никогда не упускал возможности как-то проявить себя и поиграть на чужих нервах, в редких же случаях просто прильнуть или занять место в комнате, обозначив своё присутствие. Он мог лежать и смотреть что-то в наушниках, читать или внезапно приняться перебирать полки в шкафу, создавая фоновый шум, на который Фёдор привык не обращать внимания, ведь по своей природе Яновский шумный, исключая моменты особой близости и интимности ситуации, когда не нужно было прятаться за масками и в темноте ночи можно было просто сидеть на кровати и молчать, смотря в очи друг друга. В такие моменты Гоголь открывался совсем с другой стороны раз за разом, а Фёдор не стеснялся показывать крупицы своей души. Сейчас же всё иначе и это заставляет задуматься и поднять взгляд на необычно вялую фигуру. — Ты в порядке? — развернувшись почти полностью к Гоголю, оценивающе глянув на того, Достоевский видел, как Коля остановился, тяжело вздохнул, а затем будто нехотя повернулся, сталкиваясь взглядами. — В полном. — смотря полуприкрытыми глазами на Фёдора, Николай постарался поднять уголки губ, имитируя какое-то подобие улыбки, лелея надежду на то, что Фёдор не станет акцентировать на этом всём своё внимание. Коля взрослый мальчик, он переживёт бледность своего лица с выделяющимися алыми щеками и уставшими глазами. — Я так не думаю, — поднявшись со стула, Достоевский подошёл к Гоголю, убирая рукой спадающую на глаза чёлку, прижимая ладонь ко лбу, понимая, что у Николая температура. Тот в свою очередь лишь прикрыл глаза, поддаваясь головой вперёд к спасительной прохладе. — И когда сказать собирался? — убрав руку от лба, Фёдор заглянул в глаза напротив и лёгким движением заправив часть волос за ухо. — Не хотел тебя беспокоить. — произнеся это с лёгкой виноватой улыбкой на лице, Гоголь наклоняется и утыкается носом в плечо Достоевского, слегка навалившись на него, устало прикрывая глаза и вдыхая запах родного человека. — В следующий раз огребёшь, жертва героизма, — отстранившись, Фёдор взял Гоголя за руку и провёл до кровати, заставляя его лечь. — понял меня, Яновский? — как бы «отчитывая», спрашивает Фёдор, доставая из шкафа одеяло и укрывая им Гоголя, что только улыбается таким словам Фёдора. Ответом послужил слабый кивок, после которого по телу Коли пробежал табун мурашек, заставляя сжаться и сильнее укутаться в одеяло, натягивая его до самого носа. И почти виноватый взгляд, устремлён в завораживающие его с самой первой встречи глаза. И редко можно заметить в них даже толику волнения, как сейчас, от чего лёгкий трепет в груди расплывается до сих пор непривычным теплом. Видно, что переживают, видно, что волнуются. И это осознание, даже скорее знание, в очередной раз заставляет сердце забиться немногим быстрее обычного. — Болит что-нибудь? — присаживаясь на край кровати, Достоевский аккуратно проводит рукой по мягким светлым волосам Николая, задерживаясь ладонью на лбу, окончательно убеждаясь, что температура всё-таки есть. Коля уводит взгляд в сторону и только он знает, что румянец на щеках сейчас вызван не столько жаром, сколько смущением подобной нежности со стороны Фёдора. — Голова болит и горло. — пробубнил Гоголь сквозь одеяло, прикрыв глаза и наслаждаясь неспешными поглаживаниями прохладной руки, пока те не прекратились, а рука не исчезла. Открыв глаза, Коля разочарованно вздохнул, наблюдая как Фёдор встаёт с кровати и выходит из комнаты. По звукам удаляющихся шагов Гоголь запросто определил, что тот отправился на кухню. И спустя какое-то время нахождения там, Достоевский вернулся в комнату, в одной из рук которого была кружка горячего чёрного чая, а в другой их скудная аптечка, в которой, дай Бог, кроме анальгина и зелёнки, найдётся что-нибудь от температуры и больного горла. — Измеришь сейчас температуру. — вновь усаживаясь на кровать Фёдор оставляет всё принесённое на тумбе рядом, принимаясь разбирать небольшую коробку, протягивая первым делом Гоголю градусник, а далее берясь за пачки таблеток. Неохотно взяв его и зажав под подмышкой, Коля наблюдал за Фёдором, который сейчас разглядывал инструкции к таблеткам, бегая взглядом по мелко написанным печатным строчкам, хмуря чёрные брови. Чуть ссутулившийся, со спадающей на лицо чёлкой и выбивающимися из мелкого хвоста прядями — он был такой красивый. Фёдор всегда был в его глазах красивым, даже если смотрел на него только практически слепым глазом. Это было не важно. Он любовался им всегда, особенно в моменты их спокойных вечеров, когда сидя на этой же кровати и зажжённой над головами гирляндой, они прижимались спинами к ворсу мягкого ковра на стене, сидели близко, прижавшись плечами. Гоголь всегда смотрел на него. Смотрел с особым трепетом, прильнув ближе, касаясь губами бледной кожи, что в тёплом свете сверкающих ламп становилась почти золотой. Тёплой.       — Ну что там? — выдёргивая из мыслей мерным голосом, Фёдор побуждает Гоголя запустить руку под футболку и достать градусник — У-у-у…— завидев цифры, Николай откинул голову на подушку, а руки бросил вдоль своего тела, тяжело вздохнув при этом и страдальчески закрыв глаза. — Настолько всё плохо? — отозвался Фёдор, продолжив разбираться в инструкциях и уже решив, что стоит дать Гоголю в первую очередь, а что в последствии придётся докупить. По крайней мере микстур от кашля у них нет. — Тридцать восемь и три. — разочаровано произнёс Коля, хмуря брови. Голова от резких движений только сильнее разболелась. — М-м-м. — чувствуя, как из руки пропал градусник Гоголь повернулся на бок, удобнее устраивая голову на подушке, в надежде притупить боль. — Коль, выпей сейчас это, а позже ещё раз температуру измерь, — выдавив одну таблетку от головной боли Фёдор глянул на Гоголя, что сейчас ещё больше нахмурившись, приподнялся на локте, перенимая таблетку, запивая ту чаем, а затем снова ложится на кровать, укутываясь в мягкое одеяло. — если станет хуже или что-то понадобится, то зови, хорошо? — получив на это слабый кивок Достоевский собрал инструкции от таблеток и убрал их в соответствующие пачки, кидая немного встревоженный взгляд на Гоголя. Коля очень редко болел, в отличие от Фёдора. Достоевского могло продуть на раз два, в то время как Гоголь мог ходить зимой по холодной квартире в одной футболке, шлёпая голыми ногами, по ледяному паркету под грозные взгляды Фёдора и просьбы надеть хотя-бы носки и не умудряться заболеть, а тут свалился из-за того, что попал под небольшой ливень. Поразительно. — Отдыхай. — когда Достоевский попытался подняться, то почувствовал тёплую ладонь, что сжимала его запястье, не давая встать. Кинув взгляд на Гоголя, Фёдор вопросительно вскинул бровь. — Побудь со мной… пожалуйста. — почти шёпотом произнёс Коля хриплым голосом, чувствуя, как кончики его ушей загорелись от смущения, заглядывая в свои любимые глаза, что сейчас смотрели на него с такой редкой для них теплотой. Только Гоголь мог видеть этот взгляд и только ему он принадлежал целиком и полностью. — Как скажешь, — улыбнувшись Фёдор присел ближе к Николаю, целуя того в висок и заботливо поправляя одеяло. — но тебе нужно поспать. — заправив прядку светлых волос за ухо, Достоевский легонько гладил Колю по его худому плечу сквозь одеяло, наблюдая, как Гоголь смущённо улыбнувшись прикрыл глаза постепенно проваливаясь в сон.       — Спи сладко. — Достоевский со слабой улыбкой на губах касается худой рукой белых волос, перебирает кудри и массирует кожу головы тощими пальцами, заставляя Колю расслабиться, отвлечься от нагнетающей боли и задышать размереннее. Фёдор никуда более не торопится, работа подождёт, в конечном счёте у него есть ещё семь часов, чтобы закончить сайт и сдать его заказчику. Сейчас важнее тот, кто так в нём нуждается, что ластится к рукам и забавно двигает бровями от щекотки растрёпанной чёлки, спадающей на лицо. Тот, кому нужна нежность и забота, которую Фёдор сейчас отдаёт, смиренно дожидаясь момента, когда Коля будет крепко спать и можно будет оставить его, собраться и сходить в аптеку за лекарствами, а в магазин за продуктами; приготовить вечером суп и заварить новый чай, приподнося всё в постель, чтобы увидеть на чужом лице улыбку, включить гирлянды и угодить в крепкие объятия, утопая в волнах одеяла и прикосновениях мягких губ, прерываясь на шёпот.       — Как ты себя чувствуешь? — упираясь руками по бокам чужих бёдер, Фёдор едва ли не лежит на Коле, что крепко держит того за плечи, стремясь прижать ещё ближе.       — Лучше, гораздо лучше. — вновь поцелуи, усыпающие острые скулы и вызывающие лёгкий румянец на извечно бледных щеках.       — Тогда только попробуй встать завтра с температурой, — Фёдор усмехается, жмурясь от прикосновений тёплых губ. — иначе за мои страдания заплатишь своей кровью, а то моей на ещё одну борьбу с готовкой не хватит.       — Феденька, не уж то бесу не дано управится с ножом? — Яновский по-доброму издевается, накрывая чужую ладонь с заклеенным пластырем пальцем от пореза и тянет к лицу, целуя выступающие костяшки. — Бедный-бедный. У собачки боли, у кошечки боли, а у Феденьки не боли.       — В следующий раз температуру тебе сбивать так же будем. — Коля смеётся, льнёт к раскрытой ладони щекой, смотря довольным и гораздо более живым взглядом, чем днём.       — Хорошо, обещаю-с. — и пусть даже обещание это будет не до конца исполнено, замирая на отметке в тридцать семь и два, Достоевский всё равно останется довольным. И даже неугомонные звонки заказчика не поколеблят этой идиллии, царившей в квартире, а Фёдор позже извинится за просроченные сроки. Будет сидеть на постели утром на звонке, уверять в своём плохом самочувствии, пока Коля, обнимая со спины, будет тихо хохотать в спину, сжимая в своих объятиях крепче, потому что сегодня никуда не надо, потому что Достоевский сегодня никуда не уйдёт и потому что сегодня весь день принадлежит им и только им.