Бессмертный Основатель

Q: Сразу о наболевшем. Когда пенсия, дед?

***

      Под тяжелыми веками бушевала жгучая, густая до боли тьма. Эхом раздавался в голове гулкий набат сердца, а в отзвуках его лениво ворочались последние мысли умирающего разума. С каждым словом Нава таяли осколки злобы, чтобы пустить на свое место чувство вины.       Разбудившие ее люди стояли подле кровати, обреченные работать тяжелее обычного из-за всего одного моего эгоистичного поступка.

Как, как я мог их оставить?..

      Лицо Кладия мелькнуло в поле зрения, стоило немного приоткрыть глаза. Он дрожал, будто обезумевший, от горя и отчаяния, его слова путались, а голос ослаб. Отец был… сдержанней. Спокоен, но в то же время болезненно бледен и разбит.       Взглянув на них, я снова почувствовал что-то странное, уже знакомое, но в то же время очень новое. Оно воспылало, обжигая остановившееся было сердце новыми силами. Это была не вина, не жалость к себе: таким жалким чувствам больше не было места в моем разуме. Это было что-то иное, что-то, с чем я уже был знаком. Моя решительность и… и желание, конечно же. Желание жить, желание доказать, что я и мы все — не просто игрушки Орокин.       Осознание пришло моментально. Наконец мне стало понятно, для чего мы все существуем: ради удовлетворения собственных амбиций, ради реализации умственных и физических ресурсов с наибольшей выгодой. Ради саморазвития.

И тогда я поднялся.

      Преодолел границы физического упадка, впервые в жизни поставил Судьбе шах и мат. Победа за победой ждали меня впереди, и не было конца самосовершенствованию. Подняться с колен самому, сложно ли это? Нет. Поднять с колен окружающих, заставить отчаявшихся обратить поникшие головы к небесам? Ну, я видел эту задачу не сложнее забивания гвоздей — раздавал вырученные деньги, объединял бедных крестьян под эгидой своих учений. Даже вернул себе руку; и честь, как мне казалось. Приблизился к своей цели как никогда близко.       Печальное известие свалилось на мою голову тяжестью, несравнимой ни с чем. Как тот, кто справедливо благодарен своему родителю, не смею лгать: отца я любил и уважал. Мои чувства были достаточно сильны, чтобы сердце предательски пропустило удар, а в памяти вспыхнули былые клятвы.

И все же… Я посмел оставить их.

      Всем известно, что глобальная история циклична, а человеческие судьбы и подавно подвластны колесу Сансары. Как и ранее, моя вина рассыпалась пылью от звуков Нава. Нава, предназначенной моему умершему отцу, с которым я не успел даже попрощаться. Кладий поднял голову и посмотрел на меня красными от слез и усталости глазами, и слова застряли в горле от этого взгляда. Это было последнее проявление моей сентиментальности. Тогда я вспомнил, почему я так желал освободить окружающих от изнурительного рабского труда.       Я отдал приказ. Услышав его, Кладий взвыл. Вцепился в мое плечо, умоляя остановиться. "Где границы твоих желаний, Парвос?!" — кричал мой брат, все сильнее сжимая пальцы. "Там, где никому не приходится умирать ради куска хлеба", — прошипел я в ответ. Собственный голос казался мне неузнаваемым, осипшим и постаревшим.       "Но если ты сделаешь это, если уничтожишь нашу ферму… Что мы будем есть?"       Что-то кольнуло сердце. Что-то липкое, ядовито-горькое застыло на языке, вызывая к брату непреодолимое отвращение. Вкус предательства. Я вдруг понял: Кладий слаб. Прогнивший, смиренный, раб до мозга костей, не способный думать о чем-то, что сложнее фермерского бытия.       Мерзкая дрожь пробежалась по всему телу от места, где в мое плечо вцепились пальцы брата. Руки не повиновались мне с того момента, сами собой оттолкнули бедолагу с такой силой, на которую я был способен. Одарив Кладия взглядом, полным пренебрежения, я повторил ему то, что нашептывал мне голос внутри моей головы: "Мои поданные насытятся желанием, как когда-то насытился я. Мы возвысимся, чтобы подарить миру место, где все равны".       Многое изменилось с тех пор, летели дни, стирая из памяти события прошлого, но не слова Кладия, брошенные мне в спину. "Настанет день, когда и ты уйдешь на покой, Парвос, тогда некому будет нести твоё слово", — сказал он, скованный цепями отчаяния. Пусть тогда меня и посмешил этот крик обиды и отчаяния, позднее я вспоминал его не раз. Стоя в позолоченных залах Орокин, излагая свое слово перед последователями или глядя переплетения запутанных вычислений на голоэкранах. Чем бы я не занимался, простая истина, скрытая в словах Кладия, впилась в память: memento mori, не забывай о окончании пути человеческого. Не стоит тратить время впустую, ведь никто не вечен.

***

      Я не помню ничего, что могло хотя бы намекнуть о надвигающейся беде. Ни тревожного воя сирен, ни беспокойства экипажа, только боль, невыносимый жар и истинный вкус предательства — все, что принес с собой тот подлый саботаж. Но прежде, чем я успел вспомнил предсказание брата, холодные руки схватили меня. Осторожно, почти нежно Протея придерживала это ослабевшее старое тело, а шепот ее усыпил страх смерти в моей душе. В первый и последний раз она заговорила со мной, а потом все поглотила зеленая вспышка.

"Вы не можете покинуть своих людей, господин Грэнум. Только не вы".

      Очнулся я в клети спасительных цепей, которыми объял меня мой варфрейм. Запертый на годы, обездвиженный в вынужденном бездействие и обречённый молча наблюдать, как во имя меня глупцы совершают злодеяния, каждое из которых противоречило моим догматам. Они так бесстрашно лукавили. И правда, какой смысл бояться мертвеца?       Но теперь… Теперь, когда я вернулся, когда мои сестры поддерживают меня… Я больше не позволю себе оставить этот мир раньше времени. Я напомню им, каким был настоящий Корпус.