Ка-тет. Ключи от всех дверей

«…И в памяти стрелка вдруг всплыло странное слово. Мизгирь даже знал, что оно обозначает. Единство. Содружество. Исполнение предназначения. „Ка-тет” — на старом, почти забытом им языке. Братство». — А кличут меня в разных мирах по-разному, хотя везде знают. К кому прильну, тот меченым станет, судьба у него сложится не как у других. Доля выпадет непростая, то страшная, то горьким-горькая — лихая, про какую потом сказки сказывать будут… Босоногая голопузая малышня от изумления поразинула рты — все как один. Побросали узелки и лукошки: уж какие тут грибы-ягоды, когда такое диво творится: говорящий кот! И ведь не примстился же, — вот он, сидит на пенечке, толстый и черный, с лоснящейся шкуркой, моет бархатной лапкой пышные свои усы, косит желтым глазом на слушателей. А глаз тот лукавый и круглый. Маленький Михась осмелел, тронул кончиками пальцев пушистый загривок. Кот даже не обернулся, лишь досадливо дернул спиной — совсем как их Мурка, когда ей что не нравилось. Вот только Мурка говорить не умела и так далеко в лес не заходила ни разу, все больше на печи спала. Этот же, здоровенный, ажник с аршин, зверь все выводил и выводил напевным рокочущим баском, будто зачаровывал: — И я сказки сказываю, такова моя доля. Кот Баюн — так зовут меня в этом мире, а когда в простого кота перекидываюсь — то Мурысем кличут. Мягко переминаясь, он принялся драть кору. Щербатая Марфушка придушенно охнула, углядев, какие у зверя когти: с синеватым отливом, острые, как стальные серпы. Однако они тут же втянулись, спрятались в подушечках лап. Кот ухмыльнулся: — Что, пострелята, рассказать вам историю? Вы такой, небось, и не слыхивали! — Боязно мне! — прогудел Трофимка и бочком, бочком двинулся к краю поляны. Туда, где густо синели кусты ежевики и громоздился валежник. — Мамка заругает… — Тюха ты, Трошка! — Авдейка презрительно цыкнул слюной себе под ноги. — Как есть тюха! Все бы под материну юбку ныкаться. Вот и катись отседова! А мне так дюже интересно послухать, как он бает. А может, и покажет чего! Ученый же… — Не… не пойду… — Трофимка потупился, колупнул пальцем болячку на губе. — Без вас еще пуще боязно! Заблудюся я… — Ну тогда слухай, не питюкай! — В некотором царстве, некотором государстве… — неспешно полился знакомый зачин, и даже птицы в лесу приумолкли, ребятня затаила дыхание. — А может статься, что и в вашей деревне, жил один малый, Ивашкой его кликали… — Ивашка-горбатый? — робко подала голос Варька, Марфушкина меньшая сестрица, дернула старшую за подол. Та досадливо повела плечом: — Да с чего бы?! Горбатый старик уж! Не мешай! — Не-ет, не горбатый… — кот прищурил глазищи. — Хороший Ивашка был, беленький. Мамка с тятей его любили шибко. И сестренка Машутка баловала. Да только не уследили они за малым! Играл Ивашка на выгоне, веточки для запруды искал. Тут откуда ни возьмись налетела стая гусиная! Да такая, что солнце застила! Подхватили они Ивашку на крылья — не простые те крылья, железные, — и тут же их след простыл! Взмыли под самые небеса. А от Ивашки только и осталось, что старый картуз в лопухах… Варька жалобно всхлипнула: — А наш братик Митюшка тоже по зиме помер… Мамка по нему все глаза уж выплакала… Мурысь повел усами: — Ну вот и Ивашкины родные убивались по нём… Однако же слезами горю не поможешь. Унесли железные гуси малого за тёмные леса, за синие горы. Туда, где самой Бабы Яги избушка на курьих ногах посреди болота угнездилася. — Угнездилася? У нее что… кубло? — Авдейка фыркнул. — Цыть! Не мешай! — Марфушка одернула его, памятуя об опасных когтях. — Вы, дядя Мурысь, не серчайте, по порядку все сказывайте. — А я и та-ак… по пор-рядку. Мурр-р! — утробно пророкотал кот. — Стал Ивашка Яге сыном названным, холила она его и лелеяла, только в подпол запрещала ходить. — А какой же там подпол, если это на курьих ногах избушка?! — Трофимка вытаращился изумленно. — Ну и что! Подумаешь… В сказках и не такое бывает! — А что в подполе том было? Сокловища?! Чудовища? — Дверь. Там была одна-единственная дверь, а за ней — лестница в башню. И вот как ослушался Ивашка Ягу, да сунулся куда не следоват — так сразу и оказался в плену у Черного Чародея. И не было уже ему из той башни ни хода, ни выхода. Потому как знал Чародей Ивашкину тайну и особливый его дар. — Какой? — тихо выдохнули разом Варька с Марфушкой, придвинулись ближе, чтобы ни единого словечка не упустить. — Ивашка не простой был отрок, а ключ. Мог он отпереть все, что заперто, мог пройти и через двери, и через миры, и сквозь время! Как игла сквозь рогожу! Потому и держал его Чародей в тайной крепости, ждал, когда Ивашка подрастет и сила его в самую пору вступит. Да только одного не учел: сам по себе ключ дверь не откроет. Чтобы он повернулся в замке — нужна рука, да не простая. Умелая. Ключник. А как ключ с ключником сойдутся — сам черт им не брат! Так вот, на пятнадцатую Ивашкину весну вышел из лесу стрелок по прозванию Мизгирь, да и умыкнул из башни отрока! Ох уж лютовал чародей, да только пленника и след уж простыл. Ищи теперь иголку в стоге сена! — Мурысь аж привстал на задних лапах и потешно развел передними, будто руками. Ребятня не удержалась, прыснула. — Ивашка домой вернулся, да? К тяте с мамой? — Так, да не так, — кот горько вздохнул, совсем по-человечески. — Вроде и родная то его деревня была, да не совсем. В другое время и в другом месте стояла. И с другой стороны они туда вышли. И приключилась им на беду страшная напасть в тех краях. Налетели на Русь-матушку вороги лютые. Птицы железные солнце застили, звери стальные землю истоптали да опоганили, камня на камне не оставили там, где прошли. — Чародеево войско? — пискнул Михась. — Оно, родимый. Чародеевы приспешники возжелали власть над всем миром захватить, всеми богатствами завладеть. А тех, кто не подчинился им или же отличался чем — того убивали без промедления. Жен, детей малых, стариков немощных в рабство угоняли, на муки горькие, на чужбину. Так и стрелок-Мизгирь, и Ивашка-ключ вместе с ним в плену том оказались, горе мыкали. И голод, и холод, и мор — все вытерпели. — А отчего же Ивашка из плена того не сбежал, коли он ключ и ключник при нем? Им же все запоры подвластны! — Мал он еще и был. И напуган. Вот и не совладал со своей силой. Да и не знал он ее толком, — пышные усы Мурыся поникли. Кот пригорюнился, вспоминая страшное. — Лишь когда смерть над ними нависла, да погибель в глаза заглянула — тогда только удалось. С перепугу. Сотворил Ивашка дверь. Вывел и стрелка, и других всех пленников… — Спас? — Нет. Не спас. — Мурысь снова покаянно вздохнул. — На Изнанку тот проход оказался. — Наизнанку?! — Авдейка машинально вывернул карманы своих домотканных портков. Посыпался всякоразный сор: семена, сухие былки и бусины, крошки. Ярко блеснув, упал на траву осколок зеленого стекла. — Как так — наизнанку?! — Так вот и есть, — кот усмехнулся. — Шиворот-навыворот. Все, что вокруг себя видишь: и река, и лес, и друзья-подружки, и штанцы твои — это явь. Реальное. А Изнанка — другая сторона, сокрытое. Авдейка глянул себе под ноги, поежился. Представилось, как в холодной слякотной глубине тянутся белесые корни, пронизывают землю. Как узлами гнездятся клубни, шевелятся черви… Но черви и змеи — это тоже простое, понятное. А ведь были еще ночные шорохи и бабкины сказы, и запрет родителей ходить в баню в полночь. Лешаки и русалки на Ивана Купалу… Мурысь будто прочитал его мысли, покачал головой: — Нет, Авдеюшка. Вся нечисть лесная, все нежить и в сравнение не идет с теми чудищами, что на Изнанке. Там отголоски деяний людских. Все зло, что испокон веку творится. Вся боль. Никуда не девается, копится. По коже прошел мороз. И яркий июльский день померк — в лицо повеяло затхлым и стылым. — На Изнанке они чуть было не сгинули. Однако же я подсобил. На то и зовусь кот Баюн. И в конце концов очутились все мы в родной Ивашкиной деревне Каменке, в том мире, где он родился, среди семьи его потерянной и обретённой, с матерью-отцом и сестрёнкой Машуткой. Из этой деревни его гуси-лебеди когда-то к Бабе Яге унесли на крыльях могучих. А к чёрному чародею в башню, на войну великую и в Изнанку с чудищами уже я привёл, но в том не раскаиваюсь. Потому как дано Ивашке быть ключом от всех дверей, в иные миры ведущих, а Мизгирю-стрелку суждено быть его ключником, беречь и защищать от всех напастей, какие на пути им встретятся. Ну, а мне суждено подводить их к этим дверям и про то потом сказки складывать. Незримым и зримым спутником им быть, от нечисти ограждая. Вот как теперь, когда, вернувшись на краткий срок на войну великую, добыли они там себе оружие, о каком в Каменке и не ведал никто, кроме таких же бойцов, с войны пришедших. Потому как знали мы, все трое, что оружие это тихой Каменке, в веках затерянной, ох как пригодится. Знали. Чуяли. Ребятня совсем притихла, замерев, забоялась. Баюн-Мурысь глянул искоса, усмехнулся в пышные усы: — Сказке моей конца пока нет. А вы не робейте, воробьята малые, по домам летите. Есть кому вас от напастей защитить. Пока что… а там посмотрим, — глаза его недобро сверкнули жёлтым, и ребятня так и брызнула прочь, в деревню, по едва заметной тропинке. * * * ...Мизгирь нёс мешок со «шмайссерами» и обоймами патронов, косился на вышагивавших рядом Ивашку и Мурыся и думал о том, что только ради Ивашки стоило попасть именно в эту Каменку, где были живы его мать с отцом и сестра, пятью годами старше него, которая к сроку их волшебного возвращения успела выйти замуж и обзавестись ребятишками-близнятами. Появление будто бы из ниоткуда исчезнувшего без малого пятнадцать вёсен тому назад Ивашки стало настоящим чудом для его семьи и для всей Каменки. А то, что вместе с ним пришла полуживая толпа измождённых, израненных людей — что ж, и это жители деревни приняли как само собой разумеющееся. «Бог их послал», — рёк деревенский староста, могучий и седобородый кузнец Фрол. Пришлые, оправившись наконец от пережитого, принялись обживаться и строиться на свободной земле, коей тут было довольно — паши и сей, сколько хочешь. Начали они жить своей общиной, а главой их стал высокий, весь в ожогах, мужик, обгоревший в танке и попавший в плен на Курской дуге. Пришедшие с ним так и звали его — Танкист. Это странное прозвище почти заменило ему настоящее имя — Степан. Так его называла только жена, пригожая светловолосая молодка, которую он почти сразу приглядел в Каменке и посватался. К Танкисту на хутор все трое и завернули от дорожной развилки. Ивашка вздохнул полной грудью, тряхнул головой, огляделся кругом. Кромка леса обозначилась четче на фоне светлеющего неба — за увалом уже занималась заря. Разнотравье серебрилось седыми росами. По низине молоком растекался туман. И там, в тумане, побрякивая боталами, брело на выпас невеликое хуторское стадо. У плетня им повстречалась Алёна, Степанова жена. Босоногая, в длинной клетчатой юбке с передником и расшитой крестом рубахе, она кренилась от тяжести подойника, сметала росу вымокшим подолом. Завидев их троицу, просияла: — Доброго утречка! Нешто к Степану вы с эдакого ранья? Да еще и с котом! — она удивлённо вскинула под самый платок тонкие светлые брови. — Подобру-поздорову, пригожая. Дело у нас к нему, — степенно кивнул ей Мизгирь, а Ивашка тем временем вынул из её руки подойник. Мурысь приветливо отёрся об ноги. — Мря! — То и ладно. Я вот молочка надоила — налью вам парного да лепёшек зараз сварганю. Заодно и поснедаете, — Алёна споро шагала через баз. Стрелок невольно залюбовался её ладной фигуркой, поудобней перехватил лямку вещмешка — и тут заметил обтянутую белым широкую спину подле амбара, весело махнул свободной рукой: — Здорово, Танкист! Степан возился с инструментами, прилаживал рукоять к какому-то громоздкому механизму. Оторвался от работы, вскинул кудрявую голову — и тоже заулыбался: — Здорово, робяты! — стянутое рубцами смуглое лицо его блестело от пота. Намокла даже повязка, прикрывающая пустую глазницу. — Подсобите, а? Никак не могу с этой бандурой сладить! Одному несподручно… — Отчего ж не помочь. — Глядите, нужно эту хреновину вот сюда умостить, чтоб вращалась. Мизгирь с одного конца, Ивашка — с другого приподняли тяжелый, утыканный железными скобами вал. — Раз-два! Взяли! — они поднатужились, крякнули, и наконечник плотно вошел в паз шестерни. — Ну, теперь можно и поснедать, — Степан выдохнул, вытер рукавом лоб. — Умаялся я с ней, с молотилкой этой! Вроде и понятно, что да как, а семь потов сошло, пока смастерил. — Молотилка? — Ивашка распахнул удивлённые глаза. Танкист усмехнулся: — Что, паря, не видал такой штуки? Парнишка покачал головой. — Молотилка, брат, штука хорошая! Враз тутошнему крестьянству жизнь облегчит. Я как поглядел, что мужики на току до сих пор с цепами пластаются, так и загорелся её сделать. Только тяжело оказалось без чертежей. Эх! А ведь я до войны комбайнёром работал! Столько зерна убирали — вам и не снилось. Наш колхоз первые места по району брал. Такие урожаи были! — он махнул рукой. Ивашка слушал, открыв рот, понимал через слово. Степан же распалялся всё сильней: — Седьмая тракторная бригада имени товарища Сталина — а я при ней бригадир. Сызмальства к технике тяму имел, по этой части и учиться пошел. Вернулся — и затеял механизацию. И сеялки закупили, и веялки, и жатку новую. По науке делали, по уму. Вот только война проклятущая всё перепоганила. Сожгли фашисты наш колхоз… Нелюди! Мизгирь невольно поморщился: ему вдруг почудился запах гари. Степан заметил, покосился на него: — Не боись. То Алёна моя печь растопила, оладьи жарит… Но знаешь… — он вдруг запнулся, пристально глянул в глаза стрелку. — Я ведь тоже… Чуть дым почую — не по себе становится. Хоть и спокойно здесь, и обжились вроде, и хорошо все — а внутри мне сумно и будто саднит: не случилось бы чего. И ночами всякая дрянь снится. Что живого места на мне нет — то понятно. Но ведь и внутри всё перекурочено. Ивашка враз потемнел лицом: — Мы потому к тебе и пришли, дядя Степан, — вполголоса вымолвил он. Мизгирь же молча рассупонил перед Танкистом вещмешок, открывая наконец свою страшную поклажу. Тот быстро глянул, удивлённо присвистнул. — Шмайссеры?! Это… оттуда? Мизгирь с Ивашкой разом кивнули. — Схоронить надобно. От беды подальше. И от глаз чужих. — Пойдёмте тогда, — Степан распахнул дверь амбара. Там, среди утвари и хозяйственного инвентаря в углу примостился ларь, тяжеленный даже на вид, с пудовым замком на ржавых скобах. Танкист пошарил под половицей, за огрызок бечёвки вытянул ключ. Долго возился с замком, ворча себе под нос. Наконец отомкнул, откинул крышку — в лицо пахнуло плесенью. Мурысь запрыгнул на высокий деревянный борт, вытянул шею и разочарованно мявкнул. Внутри была лишь груда слежавшегося старья: полуистлевшее тряпье, рваные рыбацкие сети, моток старых вожжей, до дыр истертые лапти… Степан не глядя, одним махом, вывернул на пол все это барахло, пошарил по дну сундука — оно бесшумно провернулось на оси, открывая под собой узкий земляной лаз. — Тайник у меня здесь, — с гордостью сообщил хозяин. — Никто про него не знает, даже Алёнка. И вы молчите. Давайте сюда свой арсенал. — Порох-то не отсыреет? — Мизгирь придирчиво оглядел стенки лаза. — Обижаешь! — единственный глаз Танкиста гневно блеснул в полумраке амбара. — Уж кому, как не мне, понимать… — он осёкся. Стрелок удовлетворённо кивнул, опустил в тайник заветный мешок. — Дай бог, чтобы не пригодилось! Едва они успели закидать обратно весь хлам и навесить замок, как с улицы заглянула Алёна, цепким взглядом окинула мужа и гостей: — Нешто шкалик заныкали? — она понимающе усмехнулась, упёрла руки в бока. — Зову-зову их — не дозовусь. Уж и завтрак простыл! Ну-ка, живо к столу дуйте! — Давайте-давайте, — Танкист подмигнул им, будто ненароком загораживая ларь широкой своей спиной. — Оладьи у Алёны отменные. А я сейчас тоже — еще пару шестерней прилажу и подойду. Но они так и не дождались Степана к завтраку — тот вновь с головой ушел в работу над своим изобретением. Жена сама отнесла ему на баз глечик с молоком и тарелку с печевом. Оладьи и впрямь оказались знатными: румяные, мягкие, сдобные — стрелок умял их со сметаной да с медом едва ли не целую стопку. Ивашка от него не отставал. Мурысю тоже налили сметанки в блюдечко — громко мурча, тот принялся лакать. И тут же, за столом, все едва не заснули. Хозяйка, правда, подметила, что гости клюют носом, сноровисто постелила им в горнице и, не задавая лишних вопросов, тихо притворила за собой дверь… *** «Птицы сквозь закат прокричали, друг мой, что ты слышал ночами? Предсказаний ветра напев печальный ведом скрипке твоей! Свистнули ободья в колесах, дует ветер в сторону солнца. Кто из нас домой нынче не вернётся — не сказал суховей. Ветер мой, ветер, что ты услышишь В шёпоте диком гуннских степей? Кто мне ответит — птицы да мыши, Лунные блики да поступь коней». (Канцлер Ги) — Мизгирь, а ты море когда-нибудь видывал? — Ивашка вытянулся на старом зипуне, запрокинул остроносое лицо к бархатному тёмному небу: выискивал знакомые созвездия. Рядом, мягко пофыркивая, хрупали травой стреноженные кони. Под боком свернулся калачиком тёплый Мурысь, завёл свою песенку. Журчали ночные цикады. — Ась? — сонно отозвался Мизгирь, пошерудил веточкой угасший было костёр. Тот ожил, взметнул яркий сноп искр, враз высвечивая из темноты знакомые морды: вот их Чубарка, старый и смирный мерин; вот соседский Гнедко, чуть поодаль — сивая Милка со звездочкой на покатом лбу и ее рыжий годовик Яшка, ласковый, но дурной — всё бы ему играться да колобродить! — Море… — мечтательно протянул парнишка. — Я всё думаю: какое оно? Стрелок флегматично пожал плечами: — В наших краях море высохло. Один солончак остался. Не на что там смотреть. Ивашка тоскливо вздохнул. За год он так и не сошёлся особо ни с кем из деревенских ребят: его сверстники уже женихались вовсю, заглядывались на девок. Звали и его на вечорки с гармоникой да самогонкой, однако же парень отнекивался. От работы не отлынивал, но держался наособицу. Его больше тянуло на хутор — к Танкисту и другим выжившим. Уже хотя бы потому, что там скотину не резали. Обретя вновь утраченного много лет назад сына, Ивашкин батя на радостях заколол было кабанчика. Освежевал, как водится, по всем правилам. Обложил соломой, опалил, чтоб шкурка была мягонькая. Вот только угощения никакого не вышло. Едва Ивашка завидел, как по-хозяйски его мать с сестрой и вызвавшаяся им помогать тётка моют, скоблят, а потом набивают рубленым мясом свиные кишки, как в дело идёт всё, до последней косточки: и щетина, и сало, и мозги… — парнишка позеленел и, зажимая ладонями рот, выметнулся на баз из избы. — По-хозяйски! — всхлипывал он потом, уткнувшись в плечо стрелка, всё не мог унять бившую его крупную дрожь. — Нас ведь так же в том концлагере разделывали! И волосы, и обувь, и зубы. Даже прах! Всё по полочкам, всё к делу пристроить! Мизгирь молча гладил его лопатки. Он понимал. Понимали и хуторские — с ними-то у Ивашки находились общие темы и для разговоров, и для молчания. А ещё с каждым днём всё сильней тосковал он по чтению. Кроме маленького Евангелия и старинного растрепанного псалтыря, у них в доме никаких книжек не водилось. У полуграмотного деда Апраксия нашлись жития святых, а у старосты в буфете Ивашка углядел замусоленный травник и несколько дней подряд ходил за Фролом, как хвост, пока наконец не выпросил. На него уже начали коситься: книгочейство для крестьян было баловством, делом пустым и ненужным. И деревенский парень с книжкой в руке выглядел для них так же нелепо и неуместно, как гармонист на пашне. Выручил его опять же Степан. Мастер на все руки, он наделал за зиму разной утвари: ручных меленок, зажигалок, полезного в хозяйстве инвентаря, а по весне свез всё это добро на ярмарку. Вернулся с барышом, да ещё и накупил всем подарков. Ивашке достался самый ценный из них: две стопки перевязанных бечёвкою книг. Завидев их, парень едва в пляс не пустился. Не веря такому счастью, принялся перебирать свои сокровища трясущимися руками. Оказались там и стихи, и приключения, и даже про любовь что-то — Степан признался потом, что сгрёб, не глядя, половину книжной лавки к вящей радости продавца. Но больше всего по душе ему пришелся удивительный атлас с картами, жизнеописаниями мореходов, цветными картинками, изображающими дальние страны — целый мир в одной книге! Такого дива даже чародей в башне ему не давал! Ивашка, как зачарованный, вечерами просиживал над атласом, читал и читал запоем — пока глаза не начинали слезиться от свечного чада. Матушка подходила, заглядывала через плечо, ласково ерошила ладонью отросшие Ивашкины вихры. Отец хоть и ворчал, что даром свечи жгут, однако же огня не гасил. Порой даже просил почитать и ему вслух — любопытствовал. Зоюшка, сиротинка, которую они с Мизгирём из концлагеря с собой забрали, тоже тулилась рядом, разглядывала чудные рисунки. Оказалось, что животных она знает — даже заморских: и слона, и жирафа, и бегемота. А вот буквы складывает с трудом, да и в счёте слаба. Ивашка взялся учить — сперва Зойку с близнятами-племяшами, потом прибавилась ещё и соседская ребятня, да столько, что в избе стало тесно. Ивашкина матушка не выдержала колготни, выпроводила всех на двор — благо погода стояла хорошая. Старательно морща лбы, шморгая то и дело носами, малые исчёркали углем весь забор и стены сарайки — учились писать. А когда уставали — Ивашка усаживал всех в круг подле себя, читал им нараспев: — …И днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом!.. Малышня, затаив дыхание, слушала. Мурысь сидел чуть поодаль, блаженно щурил золотые глаза. А как же — про него ведь: «идёт направо — песнь заводит, налево — сказку говорит!» Ивашка поёжился: ненароком вспомнились осоловевшие фрицы, убаюканные колдовскими напевами Баюна. Строки «Руслана и Радмилы» зачаровывали, слушателей становилось всё больше. Подошла и остановилась подле них даже Мирра Соломоновна, одна из тех, кто прошёл концлагерь и Изнанку — спустилась из хутора за какой-то надобностью, да так и встала как вкопанная. Только бормотала себе под нос поражённо: «Радмила?! Но почему?», прижимала сухонькую ладонь к груди. Через силу гасила в себе кашель. Наконец не выдержала, мягко отняла у Ивашки пухлый том в кожаном переплёте, принялась быстро его перелистывать. Потом вдруг глянула на обложку и ахнула: — Ушкин! Александр… Сергеевич?! — всунула книгу назад в руки оторопевшему Ивашке и кинулась прочь, только длинная юбка пыль взметнула. «Чего это она?! — парень воззрился недоуменно женщине вслед, пожал плечами. Потом опять перевел взгляд на заглавие. — Ну, Ушкин… Хороший поэт… А Черномор-то — уж не родич ли нашего чародея?!» Он вновь поёжился. А ребятня уже теребила его за рукав: — Дальше, дальше читай! Но больше всех прочих ему нравилось другое стихотворение из этой же книжки: «На холмах Грузии лежит ночная мгла, шумит Арагва предо мною. Мне грустно и легко, печаль моя светла…» Они отыскали тогда в атласе и Арагву, и неведомую Грузию вокруг неё… а потом зарядили дожди, разогнали всех по домам. После слякоти пришёл черёд страды — снова стало не до учения. Однако же Степан, украдкой наблюдавший за Ивашкиными занятиями, пообещал за год построить школу. И нет-нет, да и втолковывал при случае в упрямые крестьянские лбы, что грамота для деревенских детей — не пустое занятие, не трата времени. Знающего человека не так просто вокруг пальца обвести, да и в люди есть шанс выбиться. Мужики качали головами, задумчиво скребли косматые бороды. Больше отмалчивались. Но однако же на пригорке вдруг начал расти свежий сосновый сруб — и помощников у Танкиста с каждым днём становилось всё больше. «Знание — сила!» — размашисто вывел кто-то углём во всю стену будущей школы. Работа спорилась. Но Ивашке уже которую ночь подряд снился океан. Синий, бездонный, он катил крутые валы с шапками седой пены, вздымал под самые небеса белокрылые парусники и летучих рыб. Как на картинках в волшебном атласе! И все думы его были о дальних странствиях. Вот и теперь, в ночном, снова нахлынуло, сжало грудь неясным предчувствием. Мизгирь рядом глубоко и как-то тревожно вздохнул, скороговоркой пробормотал: — На курганах из солнца костры. Там, в степях, где свобода всегда, Долгожданная… — М? — Ивашка встрепенулся, удивлённо поглядел на стрелка. — Это старая, очень старая песня про места восточнее наших земель. Отец её пел мне, и дед. А дед узнал от своего прадеда… Когда-то было время — и у нас цвели бескрайние степи. Там тюльпаны были, и маки, а по осени — серебристый ковыль, точь-в-точь как море. Ветер гнал по нему волны. — В голосе стрелка сквозила затаенная боль. — Мы рожь сеяли, скот пасли. Дед сказывал, что мы, русы, потомки великого народа, которому подвластны были и земли, и недра, и даже выси небесные. Чуть ли не до самого солнца летать могли, реки поворачивали вспять. Мы ему, конечно, не особо-то верили. Мало ли что старый бает! Но всё же находили, бывало, древние механизмы — и дивились им: кто и для какой надобности такое выдумал. Русы то были или нет — а светлые, видно умы… Он умолк, придвинулся ближе к костру. Сгорбился, пристально глядя в огонь — всполохи пламени ярко плясали, отражаясь в распахнутых серых глазах. Ивашка нетерпеливо поёрзал: — Отчего же ты раньше про то не сказывал? Интересно же! — Да я и не помнил ничего толком. Будто муть какая в голове колыхалась. Это только сейчас проясняться начало, — Мизгирь снова вздохнул, подбросил в огонь сушняка. — Сказать тебе про чародея? Ивашка с жаром кивнул, затаил дыхание. Мурысь тоже развернул чуткое ухо — навострил слушать. — В наших краях есть дурное место. Дурное, как язва: смердит там всегда и трава не растет. Из кургана торчит труба, а в ней булькает чёрная кровь земли. Старики говорили, что в древние времена люди были жадные до нее, называли «чёрное золото». Из земляной крови ткали одежду, делали еду и питьё, лекарства, питали ей механизмы. Но она же их и сгубила: не поделили, началась война — и не осталось камня на камне. — Та война, на которую мы попали? — прошептал Ивашка враз севшим голосом. — Боюсь, что другая, много позже, — покачал головой Мизгирь. — Люди всегда воевали и будут воевать, такая уж их природа. Делить земли, золото, чёрную кровь — любые богатства. Что бы ни изобрели, ни открыли — это новый повод для стычек. Так думали мы и потому довольствовались малым. Оружие — лишь для охоты и защиты. Больше символ доблести, нежели настоящая сила. А потом пришёл он. — Чародей? — Да. Я даже не знаю, человек ли он. Может, чёрт… или еще какая нечисть. Да ты и сам знаешь. Дело ведь не в том, что он жестокий или злой. Он глумится. Потешается над святым, над чужой болью и слабостью — это самое страшное. Его смех. Он пришёл — и чёрная кровь потекла из земли сильней, разлилась по округе. Мы оставили селение и погнали скот прочь, через степи. А он шагал следом, будто мы — его стадо. Шел — и хохотал. И когда вдали показалось море, он ударил огнем из рук — чёрная кровь вспыхнула. Дым поднялся до самых небес. Впереди вода, позади — огонь. Мы думали, море спасёт нас, но оно тоже загорелось, поднялось стеной. — Как же ты уцелел?! — Ивашка машинально закутался в зипун до самых бровей: ему стало жутко и холодно. Даже зубы запостукивали. — Дед меня спас. Дал серебряный орех из кургана — я не хотел брать, так он осерчал и швырнул, попал прямо в лоб мне. Скорлупа раскололась, окутала волшебной одёжей с ног до головы. Ни жара, ни боли я в ней не чувствовал. Только как осознал, что родные мои заживо в огне том горят, а я даже помочь им не могу — так и лишился чувств. И сколько пролежал там — бог весть. Потом скитался по пустыне, едва не умер от голода. Кочевники меня подобрали. Ватан-сор, народ солончаков. А я, выходит, из рода Кречета остался самый последний. И потому поклялся отомстить чародею за мою землю и всех, кто погиб. Затолкать ему в глотку обратно поганый его смех — пусть, гад, подавится! — Мизгирь в сердцах саданул кулаком по колену. Милка вскинула точёную голову, звонко заржала. И тут откуда-то из темноты ей внезапно ответил другой, чужой конь. Лязгнуло железо, и в унисон ему раздалась лающая иноземная речь. И от этих звуков Ивашку до самых ступней прошибло холодным потом, пронизало смертным ужасом. В горле комом встал крик. — Немцы! Снова немцы! Мизгирь! — Беги! — закричал Мизгирь в ответ, взметнувшись с земли. Но было поздно. Затрещали кусты. Из них на Ивашку надвинулась длинная, по уши закованная в броню лошадиная морда. Всхрапнула. И, видно почуяв близость кобылы, здоровенный жеребец вскинулся вдруг на дыбы, завизжал, надсадно и зло — ухнул, ударяя пудовыми копытами в дёрн. С диким мявом Мурысь прыснул в сторону, распушил щеткой хвост. В свете костра полыхнул зеркальным блеском доспех всадника, увенчанного рогатым шлемом, со свистом вспорол воздух выдернутый из ножен меч. Конь рванулся вперёд, сшибая Ивашку грудью, — тот упал ничком, с тихим вскриком, прикрывая руками голову. Это было последним, что увидел Мизгирь, лихорадочно рванувший из-за пазухи револьвер. А для Ивашки ночь взорвалась яркой болью. А потом навалилась тьма. * * * «Степь в траве хоронит минуты, друг мой, что ты слышал под утро? Что за злую весть сообщил кому-то звон умершей струны? Я узнал ответ на рассвете: ветер дует в сторону смерти. Нам дорогу к ней протоптали черти — дети полной Луны!» (Канцлер Ги) Мизгирь через силу приподнял голову и застонал еле слышно — затылок ломило. Со лба соскользнула мокрая тряпица. Ее тут же заботливо кто-то поправил, вернул на место. Звякнул металл. — Ивашка, ты? — он вгляделся в маячившее над ним в полумраке белёсое пятно — чье-то лицо. — Неа, не Ивашка я. Федька. — Отозвался ломкий мальчишечий голос. — А окромя меня ещё Захарка тут, Аринка и Кир. Мы русичи, из-под Новгорода. Ярик вроде тоже русич, но он блажной. Мы его речи не особливо разумеем. Эйвар еще с нами, и Лууле, и Зельда, они вовсе уж бестолковые. Только ревут, почём зря, лопочут по-иноземному. Семеро нас тут. — А Ивашка где же?! — стрелок заозирался вокруг, тут же машинально ухватился за пояс и с облегчением выдохнул: револьвер всё-таки был на месте. Под лопатками же обнаружились грубо отёсанные доски; они больно впились в спину гвоздём. Доски ходили ходуном и надсадно скрипели. Цокали лошадиные копыта. «Повозка!» — смекнул Мизгирь. Повозка эта оказалась ещё и крытой — с решётками вокруг и с решётчатой же дверцей. — Ивашка — это который с волосьями долгими? — тоненько спросили из угла. — Он самый! — Мизгирь попытался сесть. — К махистру его потащили, — угрюмо буркнул Федька, шмыгнув носом. — Ты, дядя, лежи трохи, не шебурши. Башку тебе шибко пробили. Стрелок спокойно лежать не хотел, снова вскинулся: — К какому еще махистру?! — Дык известно какому — фон Готфриду, хозяину нашему. Мизгирь похолодел. Федька же добавил, вновь сопнув простуженным носом: — Твой Ивашка ведь тоже шлюссель, как мы. Потому и взяли его. — Че-го?! — стрелок дёрнулся — на память сразу пришло другое, но очень уж похожее на это словечко, — но ребята его в несколько рук удержали, принялись втолковывать, как неразумному: — Шлюссель — это же «ключ» по-ихнему. Махистр собирает нас в связку, а как соберет — так и власть получит над миром и временем. Двенадцать ключей ему надобно. «Вот оно что!» — Мизгирь наконец поутих. А потом углядел на запястьях и щиколотках сидевших вокруг подростков тяжеленные на вид кандалы. А на замурзанной шее у каждого — ошейник с прикованным к нему кольцом. Через эти кольца тянулась длинная ржавая цепь — конец ее крепился к вбитой в низкий потолок скобе. И впрямь связка! Но что за Готфрид такой? Неужто еще одно обличье чародея?! — А куда нас везут? — стрелок тяжело перекатился вбок, попытался заглянуть под холщовый полог, накинутый поверх решётки. Снаружи серело хмурое утро. Тревога за Ивашку становилась всё сильней. Тощий мальчишка в пёстром изодранном балахоне тряхнул головой, отбрасывая с узкого лица грязные патлы, облизнул разбитые губы и близоруко сощурился на Мизгиря: — Надо полагать, в очередное место силы, — он нервно усмехнулся краешком воспалённого рта. Подсохшая было короста лопнула, закровила. Парень снова мазнул по ней языком, поморщился. — Они вроде как рыцари-крестоносцы, только спецподразделение. — Крестоносцы?! — на ум стрелку сразу пришли черно-красные повязки на рукавах — ненавистные свастики. Он выдохнул. — У фашистов тоже кресты были. Такие… с загнутыми концами. Они? — Вы знаете про фашистов?! — мальчишка вскинул на него вспыхнувшие непонятным восторгом глаза, весь подался вперед так, что цепь натянулась и железо врезалось в его острый кадык. — Из какого вы года? Мизгирь покачал головой: — Мой мир, как и время в нём, давно сдвинулся с места. Я даже не знаю, в прошлом мы сейчас или в будущем от моего рождения. — Ясно… — парень сразу же сник. — А как называется ваша родина? — Сор-Олум, мертвый солончак. Я Мизгирь, сын Хорта из рода Кречета. — Нет… не слышал я про такое место… Фонологически похоже на какую-то среднюю Азию. Ладно, неважно, — он покосился на стрелка. — Меня Ярик зовут. Ярослав Халиченко. Мы с мамой в Пскове жили… раньше. У нас машина была, квартира. Я в гимназию ходил… с физико-математическим уклоном. А потом мы решили поехать к бабушке в деревню на каникулы. И я… — он замялся. — Пошел в уборную через огород, открыл дверь — и попал вдруг сюда, — он отчаянно и коротко всхлипнул. — Мама, небось, волнуется, ищет меня. И бабушка… А я даже не могу дать знать, что живой. И что им опасность грозит. — Какая опасность? Нашествие? — Мизгирь подобрался весь. — Да. — Ярик придвинулся к нему ближе, звякнув цепью. — Когда этот магистр тайного ордена соберет всю связку своих ключей, то есть нас, он будет открывать порталы куда ему вздумается. И это будут не двери даже — ворота! И он поведет через них свои армии. Вы представляете, что тогда будет?! Стрелок молча кивнул. Он представлял. Более чем. — Знаете, что сейчас с вашим другом делают? — Ярик пронзительно глянул на него исподлобья. — Ставят на него… как это объяснить… Синхронизатор… ограничитель. Думаете, это просто ошейник? — он тронул широкую стальную полосу на горле. — Они туда что-то впаивают — и это одновременно подавляет нашу волю — и формирует энергетическую связь. Принцип, родственный работе трансформатора. Мы создаём общее магнитное поле. — Опять пошел свою ересь талдычить, — проворчал Федька себе под нос. — Я ж говорю, блажной! Мало я ему навалял тогда! И в бога-Христа нашего не верует. Вон, вместо креста на шее какую-то погань таскает! Язычник! — Да это просто значок! Эмблема рок-группы! — обиженно взвыл Ярик. — А ты дубина! Одни свои гусли и знаешь! — Я тебе сейчас такую дубину покажу! — Федька кинулся было на него, брякая кандалами, но тут чья-то коленка врезалась ему в бедро, и он, взвыв, отлетел в сторону. — Хватит лаяться, будто псы цепные! — гаркнул чернявый горбоносый парень, сердито сверкнув глазами. — Хотя… чего уж там… цепные и есть, — процедил он вполголоса, но Мизгирь, однако же, разобрал и устало усмехнулся. — Ма олен хирмуль! — рыженькая, вся усыпанная веснушками девочка вдруг расплакалась, принялась размазывать слёзы по грязным щекам. И тут повозка остановилась. Снаружи послышалась чужая гортанная речь, лязгнул засов. Все мигом смолкли — будто выключили их. Мизгирь тоже замер, прикинулся мёртвым: негоже выпрыгивать, не разведав толком обстановки и сил противника. А сам наблюдал сквозь смеженные ресницы. Двое амбалов в белых, с чёрными крестами плащах поверх кольчуг, зашвырнули в повозку бесчувственного Ивашку, закованного в кандалы, ловко продели цепь и через его ошейник. Мальчишка всхлипнул, не приходя в себя, подтянул коленки к груди. Светлые волосы его сбились в колтун, слиплись от крови. У стрелка внутри захолонуло: только ведь начал малец обживаться, оттаял чуть — и опять! На новые муки. Что за судьба у него такая?! И ведь никто в деревне не знает, что с ними — равно как и о надвигающейся беде. Нет, не пощадят эти рыцари селян — всё разграбят, пожгут! А Танкист… Танкист там один! Мизгирь едва не скрипнул зубами, в который раз кляня себя за беспечность. И тут Ивашкины веки дрогнули. Он выдохнул, повёл вокруг себя мутным растерянным взглядом, будто ища кого. — Здесь я! Не бойся! — стрелок обхватил его за плечи, прижал к себе, уткнулся лицом в макушку. Ивашка обнял его в ответ, с трудом унимая нервную дрожь. Мизгирь даже через рубаху ощутил тяжесть и холод его оков. — Они били тебя? Мучали? — Нет, и пальцем не тронули, — облизнув губы, прошептал Ивашка. — Обыскали только всего. Поесть предлагали даже, но я не стал. — И правильно! — снова подал голос Федька. — Мизгирь, послушай, а где ж наш Мурысь? — Ивашка вдруг всполошился. — Да шут его знает! — недоуменно пожал плечами стрелок, еще раз для верности огляделся: не затесался ли кот среди узников. — Ребята, вы нашего кота не видали? Он здоровущий, черный такой. Ночью с нами был. Федька прыснул: — Небось, махистровы лыцари его изловили да варят нам на обед. Они нас вечно всякой тухлятиной потчуют. Ивашка хмыкнул: — Да ладно тебе! Мурысь сам кого хочешь сварит! Это такой кот, что вам и не снилось. — А Уну, Уну-дьяволицу ты видел? — зашептала быстроглазая девушка. Мизгирь сообразил, что это, наверное, и есть Аринка из-под Новгорода. Простоволосая, в одной лишь исподней рубахе, она зябко поёжилась и добавила вполголоса: — Уна — это такая стерва высокая в белом чепце. Ивашка пожал плечами: — Ну, видел. Она за спиной у магистра стояла, говорила ему всё на ухо. Только что — я не разобрал. Мизгирь хмыкнул: — Жена его, что ли? — Ещё чего! — Федька приложил непотребно, цыкнул слюной через дырку между зубами. — У магистра жена — баронесса, урожденная фон Штильке. А Уна так… продажная девка при нём. — Это откуда такие ценные сведения? — изумлённо покосился на него стрелок. — Дык я медальон хотел у него стибрить. Открываю — а там портрет, и подпись на обороте. Ну, я и смекнул, что к чему. Правда, фон Готфрид меня потом изловил и выпорол за то знатно. Две недели сидеть толком не мог! — Уна тоже ключ, а ходит свободная, а не как мы, в кандалах, — вздохнул чернявый. — Ну, так с Уны же всё и началось, говорят. Через неё магистр силу свою получил, стал шлюссельмейстером. А потом еще и компас раздобыл, который на другие ключи ему указывает. — Гад он, магистр этот! — тихо обронил Ивашка. — Конечно, гад, каких свет не видывал! — согласно покивали ему. — Только ты всё равно от него теперь никуда не денешься. Не мытьем — так катаньем возьмет своё, и будешь ты в его связке работать. — Да ни за что! — Ивашка тряхнул раскосмаченной гривой. — У меня уже есть ключник! А другого не надобно мне! — он порывисто стиснул ладонь стрелка, будто дал клятву верности. — Мы — ка-тет, братство! — горячо выпалил он. Мизгирь крепко сжал его руку в ответ. — Ну, тогда ты ещё наплачешься, — ехидно продудел Федька. — Махистр один день ласковый, а на другой — калёным железом жжёт. А захочет — так и вовсе все жилы по одной из тебя повытянет. Ещё о смерти будешь молить. Ивашка ничего ему не ответил. Нахохлившись, притулился горячим плечом к боку стрелка. Потом встрепенулся вдруг, вскинул голову. — Мизгирь… а ведь они и про тебя спрашивали! Фон барон-то этот по-нашему сносно чешет, только малость слова коверкает. И вот он все допытывал, ключник ты мой или кто. И держишь ли при себе огнестрел. А я ему ничего не сказал, дурачком прикинулся. Мол, память отшибло мне. А ещё знаешь… у магистра ведь тоже пистоль есть, я видел. Только не такой, как у тебя, а чёрный. И дуло у него широкое. — Беретта с глушителем, — процедил Ярик. — Ну, хоть не бластер — уже и на том спасибо! — он потешно развел руками. Ивашка прыснул. А Мизгирь тем временем лихорадочно прикидывал: «Выходит, магистр опаснее, чем я думал. Тоже стрелок, тоже ключник. И оружие у него понадёжней моего будет. Если заряжено, конечно». — А что с остальными? Сколько их? — Это передовой отряд, не больше двадцати человек. Но как только мы откроем портал — подтянется весь их орден. Вооружение — арбалеты, секиры, мечи. Пистолет только у Готфрида, — раздумчиво пояснил Ярик. — Это хорошо, — кивнул Мизгирь. — Да что ж тут хорошего?! — не выдержал Федька. — Как ты собираешься с ними сладить?! — Это уж моя забота, — стрелок сухо усмехнулся. — Вы только без паники, ребята. Те молча переглянулись. Но в глазах затеплилась надежда. Ждать им пришлось долго. Снаружи трещал валежник. Рыцари переговаривались неспешно. Звякала посуда. Потом потянуло запахом дыма и вкусного мясного варева. Мизгирь сглотнул набежавшую слюну — с прошлого дня у них и крошки во рту не было. «Вжирх! Вжирх!» — видно, точили меч. Лязгнули доспехи, заскрипели мелкие камешки — кто-то шёл сюда, тяжёлый и грузный. Мизгирь плавно снял револьвер с предохранителя. Взвёл курок. И, когда снова отворили засов и полог наконец откинулся, под него просунулось чье-то костистое, будто вырубленное топором лицо с белёсыми глазами. Мизгирь распрямился стальной пружиной, кинулся вперёд. И опоздал буквально на долю секунды: в кольчужной перчатке возник воронёный ствол, коротко гахнул — и плечо стрелка ожгла горячая боль. Стиснув зубы, он пальнул в ответ слепо, не целясь. От грохота заложило уши. Пуля цвиркнула, отскакивая от металла. — Не пробил! Кольчуга заговорённая! — ахнули сзади. Перепуганные мальцы вжались в дальний угол повозки. С глухим отчаяньем Мизгирь осознал, что упустил свой единственный шанс: вот она надвигается, его белоглазая смерть, и он уже ничего не успеет сделать. Ни для Ивашки, ни для этих семерых, вырванных по чужой воле из привычной им жизни. Второй патрон дал осечку. Мизгирь припал к доскам, как зверь. «Ну уж нет! Я тебя, падлу, уделаю!» — он перекатился и коротко взвыл, ударяя белоглазого обеими ногами в пах. Тот глухо охнул, согнулся пополам. И тут лесную тишину распорол сухой треск автоматных очередей и истошный кошачий мяв. * * * Рыцари тайного ордена полегли от оружия своих же потомков. Уцелел лишь магистр, да и то потому, что Мизгирь, чёрный и страшный, вдруг встал во весь рост и рявкнул: — Не стрелять! Этот гад нам живым нужен! — его полоснула вдруг мысль: «Кто же ребят из связки по домам отправит, как не этот?! Раз уж он схитил их — ему и возвращать!» Он обвел пронзительным взглядом своих спасителей. Танкист, все хуторские и даже староста Фрол были здесь! Шмайссер в его ручишах смотрелся сущей игрушкой. А кому не хватило оружия огнестрельного, похватали вилы, топоры, дреколье. А у Степановых ног вился, задрав трубой хвост, верный Мурысь. Узников наконец расковали. Они стояли испуганной кучкой, жались друг к другу, робко косились на опасные штуковины, уничтожившие за минуту целый отряд. Один только Ярик не выказывал страха. Он подмигнул Ивашке как близкому другу — и тот понимающе улыбнулся ему в ответ. Будто солнышко просияло. Аринка вдруг заозиралась: — А Уна где же? Принялись искать, но той и след простыл. — Утекла, гадина! — Федька отчаянно сморкнулся в траву. — Жаль, не поквитался я с ней. Гуртом они отправились на хутор. Барона фон Готфрида скрутили и, надавав ему тумаков, перекинули как куль поперек седла, повезли следом. Сгрузив, заперли в амбаре Танкиста. Магистр поначалу сыпал громогласными проклятьями, но наконец затих и он. А спасённых ребят тем временем повели в баню, там отмыли до скрипа, до красноты, потом принялись кормить. Те поначалу накинулись на еду — наголодались, намаялись. Но вскоре уже и есть не могли: сидели распаренные, осоловевшие, вяло переговаривались. Селяне разобрали их по домам, уложили, укутали. — Намыкались, болезные! Настрадались! — причитали над ними деревенские бабы. К Мизгирю подошел Степан, ухмыльнулся: — А кот-то ваш опять не подвёл! Сплю себе на сеновале — тут он, откуда ни возьмись. Глаза, как плошки — огнём горят, шерсть дыбом, а воет, что твоя сирена пожарная! Ну, я и смекнул, что беда с вами приключилась, бегом к тайнику, арсенал доставать. Потом всех наших поднял — и в лес, за котом. Он впереди бежал, дорогу показывал. Ивашка подхватил кота с земли, зарылся лицом в чёрный пушистый бок: — Мурысенька! Храбрый, хороший мой котик! Опять спас нас всех! Тот игриво куснул его за пальцы, коротко взмякнул и вывернулся из рук. Сейчас он казался обычным домашним мурлыкой — шкодным и себе на уме. Со стороны амбара послышался шорох. Потом закачались верхушки подсолнухов в огороде. Стрелок вздрогнул: — Магистр! Пойду-ка проверю, как он там. Он с трудом отодвинул тяжелый засов, откатил в сторону дубовую чурку, подпиравшую дверь. Чуть приоткрыл — и в лицо ударил сладковатый застоявшийся запах. Стрелок заглянул внутрь — и тихо, но отчаянно выругался: связанный пленник неподвижно лежал на полу, запрокинув крупную голову. Глазные яблоки белели из-под полуприкрытых век как два мраморных шарика. Вся его грудь, подбородок, шея были залиты густой зеленоватой жижей. И ею же был заполнен до краев провал разинутого рта. Магистр захлебнулся собственной рвотой. — Яд! — выдохнул похолодевший Мизгирь. — Это Унка! Ее рук дело! Я знаю! — за спиной возник вездесущий Федька. Стрелок вытолкал его взашей из амбара, притворил за собой дверь. Ноги враз стали ватными, отказывались держать. По-дурному, накатами, ныла перевязанная рука — по бинтам начало расползаться багровое пятно. Но Мизгирь даже внимания не обратил на открывшееся кровотечение: он прокручивал и прокручивал в голове варианты спасения детей. — Как же мы домой теперь вернёмся?! — ахнула Аринка в унисон его мыслям. Обхватила себя за плечи вздрагивающими руками. Чернявый Кир принялся её утешать, но тщетно: по лицу девочки покатились крупные, как горошины, слёзы. Ивашка встрепенулся: — А как вы вообще работали в связке? Ведь не по доброй же воле вы проход для магистра открывали! — А мы и не открывали его вовсе, расширяли скорей, — пробубнил щуплый вихрастый Захар, выглянув из-под Кирова локтя. — Уна сама всё делала, она же и решала, куда идти. Чертила круг и читала по книжке заклятия. А нашу связку цепляли к ней — и тогда появлялся синий огонь, и кандалы шибко жглись. Вот, — Кир продемонстрировал тёмные, будто оплавленные рубцы на запястьях. — У всех остальных такие же. Это от бесовского огня. Вряд ли теперь сойдут. — Но почему же она тогда своего ключника убила?! Если это она была, конечно… — Она, она! Больше некому! — с жаром закивали ребята. — Видно, сочла его недостойным союза, раз позволил взять себя в плен. — Магистр обещал Уне сделать её королевой над всем миром. А она только и любила, что золото и власть. Дьяволица и есть. Небось, найдет себе нового шлюссельмейстера теперь, лучше прежнего. — У, ведьма! И тут стрелка осенило. — Постойте-ка! — выпалил он. — Если вы были с ними не по доброй воле, а как пленники, и вас силой заставляли проходить через обряд, значит, сгодится любой ключник? И наш ка-тет подойдет! — Ну, выходит, что так. — Ярик задумчиво почесал переносицу. — Если вы откроете исходный портал, а мы присоединимся в качестве добавочных, то сможем скорректировать направления и каждый, по идее, отправится туда, куда ему нужно. — А ежели я не захочу отправляться? — тихо и скорбно прошептал Федька. — Меня-то дома никто не ждет, сирота я. Махистр хотя бы кормил исправно. А так — придется или воровать, или же опять христарадничать пойти. Не надобно мне этого! — Ну, так и оставайся у меня! — хмыкнул Степан. — Будешь помощником, подмастерьем. И вообще — заместо сына. Всему, что знаю, обучу тебя. Молотилку вот вместе доделаем, — он мотнул подбородком в сторону своего полусобранного механизма. — А чегой это? — Федька вытаращился на диковину, заморгал белесыми ресницами. — Экая махина! — А вот узнаешь! — подмигнул ему Танкист, ткнул локтем в бок. — И всех остальных тоже касается: кому любо у нас — завсегда местечко найдем и к делу пристроим. — Нет уж, спасибо! Я домой! — Ярик заметно напрягся. — Довольно с меня средневековья! И я хочу свои очки! — Мизгирь… — Ивашка робко тронул стрелка за рукав. — Отойдём-ка… спросить я тебя хочу. Тот удивлённо покосился на него: мол, какие секреты от друзей? Однако же пошел. Завернули за угол амбара. Парнишка глянул робко и виновато. А потом и вовсе опустил голову, принялся наматывать на палец выбившуюся из узла прядку. Наконец выдавил из себя: — Я вот всё думаю… может, нам тоже уйти? — Куда? — ахнул поражённый Мизгирь — А неважно. Куда глаза глядят. Хоть бы и на край света, раз уж пути все открыты. У розы ведь много лепестков. — Но как же твои родные, дом?! — Так в этом-то и дело! — Ивашка вскинул на стрелка яркие свои глазищи — и Мизгирь явственно различил в них растерянность и тревогу. — Понимаешь, я чувствую, что в ответе за близких — но могу ли их защитить?! Чёрный чародей, гуси, Яга, магистр этот треклятый… да мало ли кто еще позарится на мой дар, как на лакомый кусок, захочет обладать им, распоряжаться. А мне этого не надобно! И родичам, соседям моим — тем более. У них свой уклад, своя жизнь. Вот и выходит, что быть со мной — всё равно, что на пороховой бочке сидеть. Но ты-то стрелок, ты привычный к войне, и к пороху… А им всё это зачем?! — он мотнул подбородком в сторону тёсовых крыш, маячивших за пролеском. Мизгирь пожал плечами: — Ну… они любят тебя. — Так я тоже их люблю! Но поэтому и хочу уйти. Чтобы сберечь. Не подвергать лишний раз опасности. А ты? Ты пойдешь со мной? — Спрашиваешь! Ка-тет разве что смерть разорвать может. А смерти я так просто не дамся — подавится она мной, — стрелок коротко усмехнулся. — Да и с чародеем надо поквитаться, ты прав. Что-то мне подсказывает, мы с ним ещё встретимся. — Не дай Бог… — содрогнулся Ивашка и мотнул головой, будто прогоняя налетевший морок. Понурился было, но потом снова оживился: — А море? Я настоящее море хочу увидеть! — взгляд его вспыхнул надеждой. — Ну что ж. Для начала можно и море, — покладисто согласился Мизгирь. *** Безутешная Зоюшка рыдала, уткнувшись в Машуткин подол. Вздрагивала всем телом. Да что там — взрослые бабы, и те вытирали украдкой глаза. Мужики стояли чуть поодаль, наособицу, глядели хмуро. Деревенские, хуторские — все были здесь. — Вы уж берегите себя, соколята! — замотанная в чёрный платок по самые брови вдовица Марья размашисто перекрестила их, коротко всхлипнула. — Завсегда возвращайтесь, помните, где ваш дом. Прочие согласно закивали, загомонили наперебой: желая всех благ, торопливо совали гостинцы, съестное. У Ивашки в сидоре за спиной угнездился Мурысь — вновь, как когда-то. Федька демонстративно заложил руки за спину: — Я с вами не иду! Усекли? Здеся остаюсь! — Да не больно-то и хотелось тебя брать! — съехидничал Ярик. — Сопливчик! — Э-эей! Вы чего? Вдруг не сработает, если лаяться будете?! — Кир встал между ними, упреждающе взмахнул рукой. — А ну живо миритесь! — Да мы и не ссорились особо… мы так… — прогнусил Федька и понуро отошёл. Аринка вдруг метнулась к нему и порывисто чмокнула в щеку, взъерошила его русые вихры. Федька зарделся, мазнул по щеке ладонью. — Ну вот ещё! Восемь ключей, мальчишки и девчонки в вышитых белых рубашках встали подле девятого человека — стрелка. Разом положили ладони ему на плечи. «Мы теперь все ка-тет, одно братство» — осенило Ивашку вдруг. Через все времена, через все миры — одна связь. — Да будет она крепка! — словно заклятие прошептала Аринка, прочла его мысли. А Кир, запрокинул кудрявую голову в яркое летнее небо и радостно выдохнул: — Ребзя! Там радуга, гляньте! — Где? Где? — заозирались все. — Да вон же, над лесом! Двойная! На счастье! Они закрутили головами, силясь углядеть — и упустили момент, когда воздух в центре их круга вдруг вспыхнул и прямо из луговины вырос огромный полупрозрачный кристалл о восьми гранях. — Получилось! — коротко выдохнув, они взялись за руки и будто в игре шагнули вперёд — прямо сквозь сияющую поверхность… Ивашке показалось на миг, что он сейчас столкнется лбом с долговязой Зельдой, но вместо этого в распахнутые глаза ударило слепящее буйство красок, полыхающими переливами и вдруг налетевший горячий ветер подхватил его и стрелка, понёс через вереницу миров, через распахнутые настежь двери. Туда, где синело море. И мне идти по мирам, Как по колено в траве, И мне идти по мирам — Не первый, может быть, век. Пока настала пора, Покуда крылья хранят… И мне идти по мирам — Им не прожить без меня! (Алькор)