Зверинец Игоря Грома

— Пиздец?! Пиздец?! Да это не пиздец, это ёбаный абсурд! — Птица, ты человек… — А ещё очевидней факта выдать не мог?! Притащите мне какую-нибудь одежду, я в душ.       Злой от охеревания и от того, что он упал в свои же какашки Птиц утопал в ванную, громко хлопнув дверью. Остальные ещё несколько секунд сидели в лёгком ахере, хотя это ещё было мягко сказано. Игорь даже покосился на шкаф, где был спрятан этот камушек, напитанный настолько большой цыганской силой, что материализовал, мать вашу, полноценного человека. Из расстройства личности. Человека, который от шока материл в душе всё, на чем свет стоит и гремел бутылочками.       Серёжа мысленно убедил себя осознать весь грядущий пиздец потом, и, для начала, попробовать поговорить с Птицей. Теперь даже так называть его было неудобно, ибо всё, что осталось от некогда привычного птичьего образа — золотые глаза и птичьи черты. Да и не представлял Разумовский, о чём стоит говорить в такой ситуации, они же всегда мысли друг друга понимали, всегда всё само собой происходило, но было стойкое чувство, что поговорить стоило.       Выловив из шкафа одежду для Птицы — надо будет пройтись с ним по магазинам, подобрать новый гардероб — Серёжа постучал в дверь ванной. Ответа не было около двадцати секунд, за время которых Серёжа начал себя накручивать, но наконец раздалось бульканье, плеск воды и бурчание, топился он там что ли? Но ответ всё же был получен, так что Серёжа осмелился зайти. — Чё уставился, заходи, закрой дверь, и положи одежду куда-нибудь. Надеюсь, ты там не что-то идиотское притащил. — в ответ ему прыснули смехом. — Я сказал что-то смешное? — Нет, нет, ничего такого, просто видеть тебя в ванной, мокрого растрёпанного и раскрасневшегося слишком непривычно. Ты ведь всегда при мне был почти идеальным. — Зараза ты, Серый. Ничего в тебе хорошего нет, зря только святым человеком зовут. — Если тебя во мне больше нет, то могу и святым быть. Ты тут топиться что ли пытался? Звуки больно странные были. — Просто проверял, реально ли вот это вот всё. А то пару раз такое уже снилось, и не хочу, чтобы это оказалось сном снова. — А если это правда сон? Просто, волшебная подвеска, все эти три дня в телах животных. Общий сон? — Не исключено, не исключено. Как проверим? — ответом послужил стук в дверь и голос Игоря. — Что-то вы там слишком долго, у вас всё хорошо? — заглянуть мужчина не рискнул, но ручка немного повернулась в готовности сразу зайти в помещение. — Иг, всё хорошо. — Ага, хорошо, а ты чего встал, вали давай. И убедись, что твой этот бешеный безопасен. Я понимаю, что никому тут не сдался, но внезапно обретённое тело и свободу терять не хочу. Всё, кыш, вали уже. — Не бешеный он.       Дальнейший разговор ни Серёжа ни Птица продолжать не хотели, а потому Серый вышел из комнаты, оставив Птицу вновь наедине со своими мыслями. Без всяких там Серёж с их расчётами, воспоминаниями и тревогой. Свои, чистые, и только свой голос в голове слышен. Недоверчиво осмотрев своё тело, мужчина вылез из остывшей воды, наспех вытираясь и одеваясь.       Только вот выйти из ванной не давал какой-то иррациональный страх. Страх неизвестно чего, то ли осуждения, то ли ответственности, которую он может понести, то ли простой неизвестности, в которой утопали все возможные дальнейшие планы на жизнь. И всё же, вечно сидеть тут не вариант, достанут, а прятаться прерогатива Тряпки. Выдохнув, расправив плечи и вернув своё лицо в положение я-вас-всех-терпеть-не могу-так-бы-и-убил-но-не-буду вышел.       Птицу уже ждали. Юля, успевшая переодеться из испачканных вареньем вещей, Дима, прикладывающий к шишке пакет пельменей и Игорь, задумчиво уставившийся на него, сидели на диване. Серёжа сидел на кресле, по привычке поджав под себя ноги и поглядывая то на Птицу, то на Игоря. Оставался единственный свободный стул, поставленный перед диваном и поближе к креслу, где сидел Серёжа, являясь чертой между выброшенным в мир птахом и людьми, которым птах успел нагадить. — Присаживайся, будем решать, как нам с тобой жить дальше. — Птица таки сел на свой трон, пытаясь сохранять лицо спокойным и независимым. — Ну и что вы все тут понарешали? Объявить миру, кто был Чумным Доктором, и упечь в места не столь отдалённые? — Нет, идея конечно такая была, но мы от неё отказались. — Юля бросила быстрый взгляд в сторону разгромов, — Придумаем тебе историю, о потерянном в детстве близнеце. Сенсация, у молодого миллиардера оказывается всё это время был брат-близнец, обитавший где-то в Европе. Врачебный заговор, продажа детей. — Кто в такой бред вообще поверит? — Поверь мне, если правильно подать информацию и показать пару документов — поверят. — Юля самодовольно улыбнулась, вспоминая все прочитанные в детстве драмы и детективы о пропавших людях. — К слову о документах. Поддельные тебе сделают, что бы не вызывало вопросов твоё существование, но не будут же тебя Птицей звать. Так что, тебе нужно придумать себе имя и фамилию под которой ты жил до того, как обнаружился. После, если захочешь, возьмёшь себе фамилию Разумовского уже в официальных органах. — Игорь залез в карман, достав оттуда ту злосчастную подвеску. — Это — наш гарант безопасности от твоих выходок. Если появятся идеи о возрождении Доктора, сжигании людей и захвата власти, будешь жить вороной до тех пор, пока не успокоишься. — Птиц настороженно смотрел, как переливается на свету камень и надеялся, что противное чувство страха, скребущее внутри, никак не отражается на его лице. — Не очень убедительный аргумент, насколько я знаю, в прошлый раз мы все превратились абсолютно случайно, и не думаю, что это может повториться. — сарказм и пассивная агрессия были единственной защитой в ситуации когда прессуют со всех сторон, а отпора дать ты не сможешь. — Пока ты был в душе, мы решились опробовать это ещё раз, поэтому, оно работает, а снять это может только поцелуй человека которому или очень доверяешь, или которого любишь. А ещё мы поняли, что какого-то черта на Игоре эта магия не работает, так что, обезвредить в экстренной ситуации тебя мы сможем.       Серёжа виновато потупил взгляд, а Птица только вздохнул печально. К таким поворотам его жизнь не готовила. Она вообще его ни к чему не готовила, даже жить. Просто закинула в голову одного мальчишки и так оставила, а дальше крутись как хочешь, говорит. — Хер с вами, если в тюрьму не упечёте и трогать не будете, то я согласен. Имя придумаю себе. — А и ещё, Птиц, пока у нас не будут готовы документы, и мы не определимся с нашим дальнейшим существованием то ты будешь жить в офисе под круглосуточным присмотром Марго. Просто, если когда ты не был отдельным человеком от тебя можно было ожидать что угодно, то когда мы разделились от тебя тем более можно ожидать всё что угодно. Это просто меры безопасности. — Да, ведь я настолько идиот, что как только выбрался из твоей башки и получил шанс на нормальную жизнь и сразу продолжу своё благое дело, хотя вы уже запустили несколько реформ. Да, определённо, я буду делать именно это, - парень раздражённо фыркнул и закатил глаза. — Птица, ну не злись, сам понимаешь, ситуация необычная и никто не знает, что будет дальше и как это разделение на нас повлияет. Это всего на пару дней, до того как получим документы.       Серёжа на Птицу посмотрел так виновато и умоляюще, что злость и пыл Птицы всё же поутихли. Всё равно весь яд сейчас ни капли не поможет. Да и сопротивляться этим голубым глазищам Птица никогда не умел, за исключением приступов ярости. — Поехали, не знаю как вы все, а меня в сон клонит.       Даже не показательно зевнув Птица направился в прихожую, искать запасные Серёжины кроссовки. Люди в комнате так же позволили себе расслабиться немного. Разговор прошёл лучше, чем предполагалось. Юля вызвалась подвезти Диму до дома, а Гром повёз братьев Разумовских в их башню. Чтобы там их оставить и направиться к Бустеру, узнать где и у кого лучше документы сделать. Не было похоже, что рыжие поубивают друг друга, ибо оба на заднем сидении почти засыпали.       Документы обещали сделать через пару недель на имя Иннокентий Персиваль Вульфрик. По придуманной Юлей легенде при рождении врачи соврали родителям Серёжи, что детей оказывается было двое, но один из них умер ещё в утробе. «Выжившего» отдали родителям, а второго передали другой женщине за выкуп. Та оказывается была замужем за англичанином, но собственный ребёнок у неё умер, а условием брака был наследник. С горя та выкупила ребёнка и прожив в России месяц они с мужем улетели в Англию, где большую часть жизни и воспитывали Иннокентия.       Из-за русских корней матери второе имя ребёнку и дали Кеша, хотя в жизни звали Перси. Близких родственников семья не имела, а женщина, сбежавшая из родной страны, с семьёй связи оборвала, потому после смерти родителей Иннокентий нашёл спрятанные документы, узнал всю историю и пошёл на поиски родственника, который как раз в то время уже светился в новостях, а внешняя схожесть делала всё за себя.       Кеша своей историей был более чем доволен, называл себя внуком Дамблдора и истинным аристократом. Серёжа эти его высказывания каждый раз говорил, что и внук то он приёмный и вообще, обычный русский мальчик. Кеша на всё это показывал фак и продолжал вещать о своём величии. Ещё и всем строго настрого запретил называть его как-то иначе, кроме как Иннокентий. Даже Серёже, который всё же по старой памяти называл его Птицей, но они оба к этому привыкли, так что поблажка была только одна и только для Разумовского.       Но это было только в свободное время и за вечерними посиделками за очередным пересмотром истории Мальчика-Который-Выжил, которая была любима обоими. Потому что уже через два дня заточения птички в башне стало абсолютно точно понятно, что Птица к жизни ну совсем не приспособлен.       Раньше что? Сидел себе в сторонке, кидал язвительные комментарии, ругал Серёжу что тот нормально не питается, спортом нормально не занимается, запускает их общее тело. А если понадобилось, вышел, пока Серёженька спит, делов натворил и назад спрятался. А весь быт на Серёже был, а Птиц что? Птиц не при делах, он тут вообще на птичьих правах существует.       О навыках бытовой жизни и говорить было нечего, потому что получивший тело Иннокентий даже не всегда понимал собственные потребности, а потому существование парней в башне проходило под аккомпанемент бухтения по типу: «Да чё ж всё так сложно», «Господи, как эта хрень вообще работает», «Ай, я кажется что-то сломал» «Серёжа, я ни при чём, оно само», «Где аптечка? Что вообще помогает от боли в шее?», «Памагити, почему жить так сложно».       На что Серёжа каждый раз ехидно и коварно отвечал «Ну что, Кеш, как тебе жизнь? Устал? Давай обратно.» На что Птица отплевывался, фыркал и говорил, что они все шуток не понимают. Да вот только шутки шутками, а Серёже и Кеше это разъединение нелегко далось.       Первые два дня оба радовались, говорили, что теперь жизнь точно легче будет, и без друг друга им будет лучше. Только первая радость прошла, пришли непривычная тишина в голове и отсутствие чувства чужого присутствия, что с непривычки вызывало неожиданный дискомфорт. Птица ведь всегда кидал язвительные замечания на мысли Серёжи, стоял над плечом, подсказывал пропущенные опечатки в кодах или просто болтал где-то на фоне.       Сам Кеша часто прислушивался к себе, словно ожидая услышать обиженное бурчание, претензии в свой адрес или тихий шёпот расчётов, который никогда не замолкал где-то на фоне. По старой памяти Птиц пытался перешагивать через диваны или появиться в другом конце комнаты, скрыться в тенях, менять образ. Да даже своими прекрасными черными перьями не полюбоваться, а ведь Птица их любил, они были его гордостью.       Помимо прочего, парни постоянно ссорились, особенно когда с ними не было Игоря, который мог разнять, развести по разным углам, как детей нашкодивших, или угрожающе помахать подвесочкой. Ругались на самые разные поводы, даже по мелочам. Даже когда понимали, что повод ну максимально дурацкий. До драк не доходило только благодаря Марго, которая сразу звонила Игорю и ставила на громкую связь. Гром всегда этих идиотов отчитывал и велел разойтись по разным комнатам под присмотром Марго. Парни дулись как дети малые, но расходились остывать.       Очередным минусом раздельного существования стали новые эмоции. Кеша ведь был квинтэссенцией всего плохого, что было в Серёже и положительные качества были ему не свойственны, ровно наоборот было у самого Серёжи. Всё добро Птицы выражалось в своеобразной заботе о своём человеке, или тихих отголосков положительных эмоций в редкие моменты. У Разума обычно приглушённый негатив выражался в внезапных истериках или приступах отчаянного героизма. Теперь недостающие чувства стали постепенно приходить к обоим и приходилось учиться жить и чувствовать заново.       Один из пустующих этажей башни пришлось оборудовать под ещё одни жилые помещения и отдавать Птице. Всё же, в этом мире ничего своего у него не было, ни собственных вещей, ни какого-то жилья или прочего. Даже костюм был куплен на деньги Серёжи и оформлен им же.       Всё имущество Птицы — пара фантиков от конфет, которые Серёже не нравятся, а Птица любит, серёжки, когда-то давно украденные, красивый алый кленовый лист, высушенный ещё в их студенческие годы, да свитер с совятами, который в момент редких выходов на волю был найден брошенным на какой-то скамеечке в парке.       С виду новый почти, да ещё и красивый такой, мягкий, так и манил надеть. В далёком детстве у Серёжи похожий был, он когда-то холодными зимними вечерами в нём спал, обнимая воображаемого друга и просил ему сказки рассказывать. Птица много сказок не знал, а потому на ходу придумывал, сочинял всяко разное, Серёжке тогда всегда его истории нравились. Потому этот свитер навевал какие-то приятные воспоминания и не только тело но и имевшуюся у Птицы половинку души грел.       Всё своё добро Кеша сразу же перепрятал на своём этаже, стоило только грузчикам мебель завезти. Сложил в тумбочку у кровати и любовался каждую ночь своей прелестью, кутаясь в глупый свитер и вспоминая все те короткие моменты, которые раньше мог себя вырвать. Такие, чтобы только его, без всяких Серёж, Олегов и Игорей. Теперь-то у него таких моментов точно полно будет, теперь Птица сможет ими сполна насладиться.       Ведь со временем пустой этаж превратился в апартаменты знатного холостяка. Всё минималистично и сердито, но со вкусом и роскошью. Вроде бетонные стены и резное кресло-трон за таким же добротным дубовым столом между собой не сочетались, но имели в себе ту нотку изящного безумия, что была у Птицы.       Те двадцать дней, пока документы делались, как-то так странно и жили. Игорь продолжал на работе преступников гонять, в процессе постоянно по телефону или видеосвязи разнимая ссорившихся парней.       Юля приходила по вечерам, учила Иннокентия быту и обсуждала с ним, как лучше новый ролик сделать. Пронырливая Пчёлка, оказывается, реально раскопала случаи нелегальной продажи новорожденных детей и активно вела расследование. Так сказать, убивала двух зайцев одним махом — выводила в свет десятилетиями скрываемые врачебные тайны и представляла миру внезапно найденного близнеца того самого гения, миллиардера и филантропа.       Так же заглядывающий в свободное время Дима помогал недо-братьям адаптироваться и найти Птице занятие по душе, чтобы ему было не так скучно ожидать своего раскрытия миру и сливать куда-то свою энергию. Желательно, в безопасное и полезное русло. Нашёл себя Иннокентий в растениях, ибо зелёные друзья оказались благодарными слушателями, хорошими собеседниками и красивым украшением птичьего гнезда.       Неизвестно, как долго могли продолжаться перепалки рыжих, но рано или поздно всё это должно было закончится. Оба парня на третью неделю осознали, что друг без друга им сложно. После очередной ссоры и неудачно проведённой конференции, на которой Серёжа не чувствовал себя так уверенно, как раньше, произошёл переломный момент. Он ведь даже не замечал, что было спокойнее, когда за плечом стояла чёрная фигура, обзывала идиотов-акционеров, держала за плечо и говорила не нервничать и порвать их всех там.       После провала Разумовский взял себе очередную бутылку шампанского, намерением напиться и осознать всю свою жизнь. Правда, алкоголь он так и не открыл. По голове градом ударили воспоминания, вместе с осознанием.       Ураганом пронеслись дни в дет доме, холодные вечера в которые Серёжа слушал странные, но интересные сказки Птицы. То, как он его защищал от обидчиков, помогал в школе, как обнимал, когда кошмары снились. Как чуть ли не пинками выгонял Серёжу из комнаты и вёл гулять в город и к заливу, просто чтобы Серёжа не расстраивался из-за порванных рисунков.       Ведь Птица ему даже в институте на сессиях помогал, когда Серёжа просто вырубался от усталости - приводил в порядок тело и отводил в кровать. Спорил с особо придирчивыми преподавателями, хотя Разумовский всегда думал, что сам набирается смелости и наглости отстоять свою позицию. А на деловых встречах, а на тех вечеринках для богачей, где сам Серёжа первое время просто терялся и ситуацию под контроль брал Птица, а на утро Серый всё списывал на алкоголь.       А ведь за последние пару лет ещё до ситуации с Чумным Доктором Птице пришлось много гадостей натерпеться от Серёжи. В детстве близкий друг, зовущийся старшим братом, с возрастом стал головной болью, и проблемами с головой, которые, как когда-то думал гений, только жить мешали. Если бы не Кеша, которому пришлось год притворяться Волковым, которого он всей душой ненавидел, Серёжа наложил на себя руки, или окончательно сломался, попрощавшись с и так шаткой психикой.       И не разу слова благодарности за период их холодного перемирия не прозвучали. Сергею внезапно стало за себя стыдно. За то, какая он на самом деле скотина. Раз почти всю жизнь принимал всю помощь просто как должное, а когда уже даже собственная вторая личность не выдержала всего и пошла людей жечь, лишь обвинял во всех грехах и собственных проблемах. Как Птица тогда его окончательно не прибил было загадкой.       На глаза выступили предательские слёзы, а с губ сорвался всхлип. Сильные руки Игоря обняли его со спины и эти объятия внезапно оказались такими похожими на те, что были в детстве. Серёжа просто понял, что так сильно скучает по тем временам, что до сих пор любит Птицу, нет, Кешу, как родного брата. Именно он самым первым стал для брошенного всем миром мальчика новой семьёй, ближе которой у него не было, до того момента, как в его жизни появился Игорь с друзьями.       Ещё около десяти минут Разумовский сидел в объятиях Грома, постепенно успокаиваясь. Лишних вопросов Игорь не задавал, просто выражал молчаливую поддержку, за что Серый был ему безумно благодарен. Выпутавшись из объятий он поцеловал своего майора в щёку, улыбнулся и направился лифту, спрашивая, не спит ли Иннокентий.       Кеша не спал. Он сидел на кровати, в окружении своих богатств и укутавшись в любимый свитер. Тихий звонок лифта был проигнорирован, а судя по серьёзному лицу, Иннокентий явно пребывал где-то далеко в своих мыслях. Серёжа в неуверенности мялся у входа, украдкой рассматривая близнеца, с удивлением замечая такие же покрасневшие глаза и свитер с совками.       Кеша напомнил ему самого себя в далёком детстве, когда ночью раскладывал на кровати порванные рисунки и по часу смотрел на них, нередко плача. Повинуясь секундному порыву, Серёжа тихо зашагал босыми ногами по холодному полу, осторожно опускаясь на ковать и обнимая напряжённые плечи. За такую вопиющую наглость ему могло и влететь, но тело в его руках вздрогнуло и внезапно расслабилось. — Ну и чего припёрся, тряпка. — Вымаливать прощение у его величества внука самого отвратительного манипулятора детьми.       Оба хохотнули, разряжая атмосферу. Птица откинулся назад, падая вместе с Серёжей на мягкие подушки и поворачиваясь в объятиях. Отодвинув одеяло с разложенными на нём вещами они переплелись ногами, имитируя те объятия, в которых вместе засыпали в приюте. Когда они оба были вполне реальны это оказалось не так удобно, но сейчас это было так не важно. — Птиц, нет, Кеша, ты меня правда прости… Да за всё прости. Я сейчас подумал… Из нас двоих я больше на тёмную личность тяну. Ты ведь меня всю жизнь поддерживал, помогал как мог, а я тебе лет с одиннадцати ни разу спасибо не сказал. У меня... У меня ведь правда ближе тебя никого нет. Огонь, воду и медные трубы вдвоём прошли, а ведём себя как те самые задиры, которых раньше ненавидели, только и делаем, что пакостим друг другу. — Если мы прошли огонь, воду и медные трубы, то мы самогон получается. — Кеша! Не порти момент! — Я не разрешал себя Кешей называть. — Да дай ты дорассказать, ворона чертова. — Молчу, молчу. — Так вот, может, раз жизнь нам дала шанс начать всё с чистого листа, то попробуем жить нормально, как братья? Я ведь тебя правда люблю, как старшего брата, всегда любил, особенно в детстве, хоть и не понимал этого. Я не могу без тебя, может, я правда тряпка, раз сам не научился за столько лет с людьми контактировать, только и могу, что коды писать, мечтать о великом да сырость разводить… Прости… — Не тряпка ты, Серёж, тебя просто замотивировать надо и уверенности предать. Ты ведь и без меня тоже многого добился. Хотя, не было бы меня, не было бы Вместе и всего, что сейчас есть. Возможно, ничего бы не было, будь ты обычным человеком… Ладно, я тебя прощаю, только не надейся, что тоже расщедрюсь на все эти признания и сентиментальщину, не моё это. И на сырость тоже не надейся. — А влага в твоих отвратительно жёлтых глазах говорит о другом. — Завались, сам вот сейчас разрыдаешься как маленький, подушки мне намочишь. - Тебе подушки важнее меня? Ах, ну такого предательства я от тебя не ожидал, братик. — Вот же, мелочь, не наглей. Это, мир? Брат. — Птица достал одну руку, протягивая мизинец. — Мир, брат.       Примирение на мизинцах — точно поступок для взрослых, почти тридцатилетних мужчин. Этот мир сейчас крепче любых договоров, потому что оба признали друг друга братьями. Оба поняли, как важны друг другу, осознали, чего им так не хватало все эти годы. - Так можно хотя бы мне тебя Кешей называть? — А, черт с тобой. Можно, но только тебе. Сергей Персиваль Вульфрик.       По комнате прошёлся тихий смех. От сердца у всех сразу отлегло, будто оно скинуло с себя оковы, что несло всю жизнь. Ещё около часа были слышны тихие разговоры, смех, и шипение, когда кто-то из них неудачно дергался в их узле объятий. Заглянувший через полтора часа Игорь увидел только мирно спящих рыжиков, обнимавших друг друга и пускающих слюни на дорогие шелка. Собрав с одеяла все реликвии Птицы и аккуратно сложив их на тумбочке, Игорь накрыл этот клубок одеялом, сделал пару фото и тихо ушёл.

to be continued…