лето закончилось

В салоне автобуса душно, потому что разгар дня, а еще Чан сидит у окна с солнечной стороны. Все окна открыты, но из-за скоростного ограничения автобус едет, кажется, еле-еле; так, что эти самые открытые окна только пускают еще больше жары. Чан закрывает глаза и откидывает голову на сиденье, чувствуя, как по виску стекает пот. В бутылке, как назло, три капли воды, а остановок больше не предвидится — только конечная. Ткань джинсовых шорт по колено знатно нагревается, солнце сквозь стекло печет бедро и предплечье. И все-таки, думает Чан, это намного лучше лютого холода. Весна, а соответственно, и тепло в Корее наступают рано, уже где-то к середине марта. А уж в июле лучше вообще обитать где-то, где есть кондиционер, и на улицу выползать только ближе к ночи, когда можно хотя бы вздохнуть. Пример тому как раз сегодняшняя погода, и Чан почти корит себя за то, что решил поехать утренним рейсом, а не вечерним. Хотелось поскорее уехать из города и забыть про только что защищенный диплом и наконец-то сданные экзамены. Спасибо большое тетушке из Чханвона — небольшого прибрежного городка рядом с Пусаном — за то, что она любезно предложила приехать к ней отдохнуть. Тетя Ин — старшая сестра по папиной линии, и, хоть отца уже давно нет, всегда тепло относится Чану и имеет самые теплые отношения с его мамой. Девушка на сиденье рядом поправляет юбку, оттягивая ее пониже и кидая априори недоверчивые взгляды на Чана, поэтому он отворачивается к окну, чтобы не смущать ее. Знала бы она, что в голове у него только мысли о здоровом сне и прокрастинации, а также понимание, что ни того ни другого он себе, очевидно, не позволит даже в свои последние летние каникулы. Мама и тетушка в один голос говорили, что у моря лучше спится: свежий воздух и все такое. Чан не то, чтобы не верит, но идея смотаться куда-то из душного города действительно кажется ему хорошей, и он быстро соглашается, а мама облегченно вздыхает. Когда автобус, наконец, останавливается, и Чан выходит на улицу, хочется жить снова. После душного салона на улице как будто даже прохладно. Впрочем, это ощущение пропадает уже через несколько минут, и плечи под футболкой снова печет, пока Чан идет по дороге до рынка. Он хочет взять тетушке продуктов, чтобы не приезжать совсем с пустыми руками. Она, конечно, всплеснет руками и скажет, мол, зачем тратился — Чан даже улыбается сам себе, представляя тетушкино возмущенное лицо. Он берет самую свежую рыбу, молоко и овощи. Взглядом окидывает, что можно было бы взять еще, и натыкается на красивые, большие, спелые персики. Сейчас они, должно быть, очень вкусные. Можно, в общем-то, взять еще виноград и яблоки. Чан оглядывает ящики, с удовольствием вдыхая аромат свежих фруктов и ягод. — Здравствуйте, дядя Чхве! — раздается рядом, и Чан рефлекторно переводит взгляд в сторону голоса. — О-о, Чонин-и, привет-привет, — кряхтит продавец, поднимаясь со своей лавочки. — Мама прислала за яблоками? Мальчик рядом кивает, широко улыбаясь. Его бронзовая кожа контрастирует со светлыми волосами, а на голове большая соломенная шляпа. Большая серая футболка свисает по плечам, на ней Чан может даже увидеть разводы от каких-то капель. Он снова переводит взгляд на лицо, когда парень чуть разворачивается в его сторону, продолжая болтать о чем-то с продавцом. Чонин весело смеется, Чан видит ямочки на его щеках и то, как его глаза превращаются в щелочки. Этот мальчишка словно вылез из какого-то приключенческого аниме, и Чан вдруг думает о том, что он напоминает ему его любимого Луффи из "Ван Писа". Губы трогает улыбка. Забавный малый. — ...и куда потом? — добродушно спрашивает дядя Чхве, протягивая мальцу пакет с фруктами. Тот жмет плечами и снова расплывается в улыбке. — Пока не знаю. Спасибо за фрукты, — он кивает и машет рукой на прощание. — Передавайте привет тете Чхве! — Передам, передам, — кряхтит продавец ему вслед. Улыбка все не сходит с его лица после разговора с этим пареньком, и Чан сам вдруг замечает, что стоит энное количество времени, улыбаясь. — Я, кхм, ээ.. Можно килограмм персиков? — наконец, просит он. — И еще винограда. И еще... Тетушкин дом почти не изменился с тех пор, как Чан был здесь крайний раз. Огород она никогда не любила, зато цветы — очень. Поэтому вокруг дома пышные клумбы и запах такой, что Чан чует, даже стоя у калитки. У тети есть собака, Мали, и, Чан уверен, Мали точно его не помнит. Чан игрался с ней, когда она была совсем щенком, а сейчас ей должно быть уже около семи лет или вроде того? Мали гавкает, выйдя из будки, но не агрессивно, а скорее приветливо, будто зная, что это свои. Чан мысленно обещает потискать ее позже, когда разберется с пакетами. В доме жарко, пахнет выпечкой и чем-то сладким, а еще терпкими специями, которые явно не вяжутся с предыдущими ароматами. Чан шуршит пакетами, пока скидывает кроссовки и проходит в дом, где тетушка, увидев гостя, тут же всплескивает руками и несется к нему. Она отряхивает руки о фартук и тянется, чтобы поцеловать Чана в щеку, тут же забирая пакеты. — Не буду обнимать, а то испорчу твою модную футболку, — журит она, весело улыбаясь. — Ты почему мне не позвонил, как доехал? Пакеты эти тащил еще, ну куда столько накупил? Чан смеется и проходит в кухню, а потом садится на стул у окна, где, кажется, хотя бы чуть-чуть прохладнее. — Там, поди, жарища невыносимая сейчас, как бы тебя удар не стукнул! — она касается волос на чановой макушке и ахает. — Кипяток! — Я тоже рад тебя видеть, тетя, — Чан мечтательно улыбается, оглядывая небогатое убранство дома, в котором проводил время, будучи маленьким. Она смеется, хлопает его по плечу, и целует в волосы. — Ну какой, а! Иди в душ скорее прохладный, у меня тут пирог почти испекся. Твой любимый, с яблоками. Честное слово, Чан почти плачет от того, как хорошо чувствуется на душе. Словно ему снова десять или двенадцать, а вечером он пойдет купаться на речку, после чего тетя снова будет его ругать за то, что плавал один. После душа действительно легче, да и солнце начинает потихоньку уходить из зенита. Они сидят с тетей на небольшой кухне, пьют свежезаваренный травяной чай, куда тетушка кинула еще какие-то ягоды и цветы, чтобы он получился совершенно потрясающим, и едят яблочный пирог. Чан чувствует себя так спокойно и хорошо, как уже давно не было; словно все проблемы в один миг куда-то испарились, и есть только долгие разговоры с тетушкой на кухне, пушистые цветы под окном и солнце, красиво уходящее в закат. Тетя Ин все спрашивает и спрашивает, об учебе, о маме, о девушках, о музыке, которую когда-то так сильно любил Чан, и Чан все рассказывает ей в подробностях. Он всегда доверял ей и знал, что тетя очень радуется, когда он рассказывает ей все в деталях, а не в общих чертах, ведь ей очень нравится знать, что ее любимый мальчик ей так доверяет. То, что Чан любимый из племянников, было известно всем. Тетя всегда тепло принимала их семью в гости, они часто устраивали пикники на природе и жарили мясо. Она водила еще совсем маленького Чана за руку к речке и в горы, чтобы показать ему красивый вид. Это ей Чан признался первый раз, что очень-очень хочет гитару на день рождения, но стесняется просить у мамы, чтобы она не тратилась, и тогда они вдвоем сложились и подарили ему гитару на новый год. А потом началась старшая школа, экзамены, университет — и у Чана не было времени даже побыть дома нормальное количество времени, а не день или два, так что о визите к тетушке можно было только мечтать. Она, конечно, нередко приезжала сама, в гости к маме, но вот пересечься всем втроем было действительно тяжело. Сейчас же, когда все это наконец-то позади, Чан был безумно рад снова оказаться здесь. Тетя, в свою очередь, рассказывала про себя и свою жизнь, про свои неудавшиеся романы, подливала еще чай и отрезала еще пирога, ласково гладила по волосам и смотрела так тепло-тепло. — Не хочешь прогуляться до речки? — спрашивает Чан, глядя в окно и подставляя лицо золотым закатным лучам. — Конечно, — кивает тетя. — Сейчас я только надену какое-нибудь классное платье, все-таки с таким красавчиком пойду. Чан тихо смеется. Он просит тетю взять Мали с собой, и она, пожав плечами, соглашается. Чан спускает собаку с поводка, и та начинает радостно прыгать вокруг, пока он смеется, глядя на нее. Тетя вскрикивает, когда Мали пытается поставить на нее лапы, "платье мне запачкаешь, дурная!", и Чан зовет собаку к себе. Они идут до речки медленно, тетя держится за его локоть, а Мали нарезает вокруг них круги, иногда убегая далеко вперед и нетерпеливо ожидая их там, но потом все равно возвращаясь к ним. Небо красится розовым, рыжим и где-то фиолетовым, ветра нет, и духота почти спала. Сейчас уже можно жить, не то, что несколько часов назад. На речке хорошо, спокойно и, как ни странно, почти нет людей. Дачники, видимо, уехали по домам в преддверии рабочей недели, а живущих здесь речкой не удивишь. Что ж, повезло в таком случае. Они идут вдоль берега босиком, чтобы набегающие волны холодили стопы, и снова говорят обо всем подряд. Тетя выглядит действительно счастливой, и Чан не может не улыбаться, глядя на нее. Недалеко слышится собачий лай и заливистый смех. Тетя оборачивается, вдруг начинает улыбаться еще шире и машет кому-то рукой. Чан оборачивается тоже. Мальчишка в соломенной шляпе играет у воды с Мали. Собака радостно прыгает вокруг него и ставит на него лапы, а он только смеется и лохматит ей шерсть, а еще брызгается водой. Чан задумчиво усмехается. — Чонин-а! — звонко зовет тетя и снова машет рукой. Он тоже машет ей рукой, прежде чем подбежать к ним вместе с Мали. — Думал, вы просто отпустили Мали погулять, а вы тут сами тоже, — улыбается Чонин, чуть-чуть запыхавшись. Тетя кивает. — Да, мы решили выйти погулять. Это Чан, мой племянник, — она представляет его с такой гордостью, словно Чан был какой-то знаменитостью, не меньше. Это немного смущает, но Чан улыбается и протягивает руку. — Чонин! — с энтузиазмом отвечает паренек, когда сжимает ладонь и немного трясет. — А я уже видел тебя сегодня. На рынке. Подумал, что ты из приезжих, а ты, оказывается, свой. — Чан-и раньше часто гостил у меня, — кивает тетя. — Когда был помладше. — Вот как. Тогда, — Чонин наклоняет голову, смотрит с хитрым прищуром и снова улыбается, — добро пожаловать обратно, Чан-и. Чан ловит хитрую усмешку и себя на каких-то странного рода мыслях. Чонин еще раз показывает ямочки и прощается, убегая по своим делам и оставляя родственников наедине. Улыбка все еще не сходит с лица тетушки, даже когда Чонин уже ушел, и Чан снова это подмечает. — Чонин очень хороший мальчик, — говорит тетя, когда они идут дальше. Собака пробегает мимо них прямо по воде, окатывая брызгами. — Мали, ну-ка, не хулигань! Сын семьи Ян, если ты помнишь, — Чан, ожидаемо, качает головой. — Ну, да ладно. Добрый, всегда поможет, старики его здесь очень любят. И ты его, смотри, не обижай, — она шутливо грозит пальцем и ловит взглядом возмущение Чана, смеется. — Я знаю, что ты не такой. Если вы подружитесь, тебе будет не так скучно тут одному. Чан почему-то чувствует, что они точно подружатся. С утра уже жарко, Чан просыпается с испариной на лбу. Футболка ощущается немного влажной, хотя он спал даже без одеяла. Думается, что режим надо восстанавливать не столько из-за здоровья, сколько для того, чтобы высыпаться к тому моменту, когда солнце еще не до конца взошло. На часах половина первого — ох, отстой, опять полдня проспал, да еще и проснулся в самое пекло. Чан шлепает на кухню и наливает себе холодной воды, а потом идет в душ, потому что терпеть эту жару просто невозможно. Тетушка уже давно на работе, а на столе лежит записка со словами о том, чтобы Чан не забыл поесть, и что в холодильнике пирог и что-то там еще. Силы на поесть после прохладного душа действительно появляются, поэтому Чан разогревает заварник с травяным чаем и уминает несколько кусков пирога за раз. На улицу в такую жару выходить точно не хочется, но и дома торчать — такое себе, поэтому Чан выползает на террасу, там тенек и иногда даже есть подобие ветерка. Он хочет сначала взять какую-то книгу из тетушкиной коллекции, но потом понимает, что после километров прочтенной к диплому литературы хочет просто больше ничем не нагружать голову. Он даже не надевает захваченные с собой наушники, только сидит с закрытыми глазами, подперев руками лицо и слушая звуки лета и запахи тетушкиных цветов. В голове начинает накручиваться какая-то мелодия. Чан пока не может уловить ее полностью, но знает, что позже все сложится само. Так часто бывает, что один и тот же мотив крутится у него в голове несколько дней или даже недель подряд, прежде чем Чан действительно понимает, что с этим можно сделать. Мимоходом думается, что было бы неплохо сделать какой-то сборник, посвященный этому лету, тетушкиному дому и чувству долгожданной свободы. Звонит мама, и Чан некоторое время разговаривает с ней, узнает, как дела, и говорит, что у него тоже все замечательно. Их разговор короткий — мама выкроила время с рабочего обеда, чтобы поговорить, поэтому скоро она передает поцелуи и привет тете, а Чан идет обедать. В холодильнике он видит рис, тушеные овощи, рыбу и — о боже — банку с тетушкиным самодельным кимчи. От этой картины рот наполняется слюной, и Чан скорее это все разогревает, чтобы потом уминать за обе щеки и плакать от счастья. Ближе к вечеру он решает прогуляться до речки, но не спускаться к самой воде. Воспоминания ведут его подальше от импровизированного пляжа, выше от воды в лес, где, если пройти чуть подальше и немного влево... Ох, вот оно. Старая покосившаяся деревянная лавка, вбитая толстыми ножками прямо в землю. Как же здорово, что ее отсюда до сих пор не убрали. Чан задумывается: если, конечно, кто-то вообще в курсе про это место. Лавочка находится почти у края обвалившегося берега, под кронами деревьев, и отсюда открывается прекрасный вид на реку и горы позади нее. Чан опирается на ладони назад, вытягивает ноги и вздыхает, оглядывая всю эту красоту. — Нормально, а ты что тут делаешь? — возмущенно раздается сбоку, и Чан дергается от неожиданности. Чонин, ну, конечно. Чану уже не кажутся случайными все их пересечения за последние сутки. — А ты? — Чан был уверен, что никто не знает про это место. По крайней мере, никто не знал про него семь лет назад. — Вообще-то, это мое место, я здесь тусю, — с серьезным видом заявляет мальчишка и хмурится. Чан смеется и двигается, освобождая Чонину место. — Я тоже так думал, пока ты пришел, — беззлобно отвечает он. — Кажется, теперь будем тусить здесь вместе. Чонин хмыкает, но садится рядом и снова хитро щурится, разглядывая Чана. Тот некоторое время смотрит на реку и усиленно делает вид, что не замечает на себе изучающего взгляда, но после не выдерживает и поворачивает голову, смотря прямо в глаза парню. — Ну что? — нетерпеливо вздыхает он. — Ничего, — быстро и просто отвечает паренек и отворачивается, переводя взгляд туда, куда смотрел Чан минуту назад. — Тебя, значит, Чан зовут, — старший угукает. — И ты из семьи Ин. — Бан. — Понятно. Они молчат еще какое-то время, пока Чан снова не чувствует на себе внимательный взгляд хитрых глаз младшего (Чан уверен, что мальчишка младше него). — Ну, что такое? — Какие у тебя веснушки, — Чонин делает рукой какой-то неопределенный жест, — забавные, — и улыбается, превращая глаза в щелочки и обнажая ямочки на щеках. — Откуда ты знаешь про это место? Чан ведет плечами. — Раньше я здесь часто, как ты говоришь, тусил, — он переводит взгляд на Чонина и улыбается, отчего тот как будто тушуется и быстро отводит взгляд. — Давно уже, когда был маленький. — И как давно это было? — любопытствует Чонин. — Эта лавочка была еще новой? — Не настолько, — Чан смеется. — Она была такой же старой. Лет семь-восемь назад. — М, — Чонин кивает самому себе. — И сейчас ты закончил университет, то есть тебе где-то... Двадцать три? — Двадцать два, — поправляет Чан и удивляется. — Откуда ты знаешь про университет? — У нас слухи быстро разлетаются, — весело отвечает Чонин, улыбаясь. — Ну, а тебе сколько? Ты, вроде, помладше меня будешь. — Не волнуйся, хен, — тянет Чонин и щурится, — уже можно. Лицо Чана вытягивается под звонкий хохот младшего. У Чонина шило в жопе. Такой вывод делает Чан, когда этот мальчишка прибегает к нему в пять утра и стучится в окно. Опухший ото сна и безобразно лохматый Чан даже не сразу соображает, что происходит, а стук в стекло кажется чем-то вроде грохота грома. Он понимает, что к чему, только когда садится на кровати и видит торчащую макушку, а потом — кулак, который снова грозится разбить стекло. Чан открывает окно немного раздраженно. — Какого х... Окончание фразы теряется в звонком хохоте младшего. Он заливается так громко и искренне, что Чана это даже злит. — Ты пришел, чтобы поржать мне под окном, что ли? — Прости-прости, — сквозь смех поднимает руки Чонин. — Я совсем не хотел, — а потом смотрит на Чана и снова начинает смеяться. Чану кажется, что он даже видит, как мелкий вытирает ладонью выступившие слезы. — Ладно-ладно, — он пытается восстановить дыхание, иногда все же крякая от смеха. — Вообще-то, я хотел позвать тебя погулять, но... Боже, Чан, ты видел себя с утра? — и снова. Чан теперь понимает причину смеха, цокает и закатывает глаза, хотя губы сами растягиваются в улыбку в ответ на этот смех. — Гулять в пять утра? Я похож на энтузиаста прогулок в пять утра, Чонин, серьезно? — Хватит ныть, я даю тебе две минуты на собраться. Чан угрюмо молчит половину дороги, в то время как младший впереди идет едва ли не вприпрыжку. Он почти уверен, что Чонин это специально строит из себя такого жизнерадостного любителя природы в пять утра, просто из вредности. Ему почему-то кажется, что Чонину очень идет такая модель поведения. На небе — ни облачка, и, пусть греет еще не так сильно, и чувствуется утренний холод, все равно понятно — днем будет пекло. Им попадаются навстречу пара рыбаков, и еще женщина средних лет. С рыбаками понятно, но что заставило ее так рано уже куда-то спешить? Ян ведет его какими-то дорожками в лес к реке, когда Чан просто пытается держать глаза открытыми, чтобы не споткнуться о какую-то корягу, торчащую из-под земли. Они спускаются почти до самой воды, не достает пару десятков метров, когда Чонин вдруг резко сворачивает в сторону и идет прямо по мокрой от росы траве, при этом еще подгоняет Чана, чтобы не отставал. Чан думает, что кроссовкам пизда. — Пришли! — громко объявляет Чонин и бухается в самую траву, утягивая Чана за собой. Чан искренне возмущается, когда его роняют в мокрую высокую траву, ведь футболка закошмарится, да и шорты тоже, но Чонин шикает на него и хлопает по лбу, заставляя замолчать и просто лечь. И Чан ложится. Первое время спине холодно и мокро, голым ногам щекотно, и Чан просто пытается восстановить дыхание, сбившееся от неожиданно холодной травы. Он закрывает глаза, не шибко довольный проказой Чонина, но потом вдруг понимает. Солнце еще не светит так ярко, потому что не дошло до высшей точки, а сквозь густую листву и вовсе добирается только мягкий свет. Чан чувствует контраст температур от того, что лицо, грудь и живот греет, а спину и ноги — холодит. В лесу перекрикиваются птицы, и не нужно особо напрягаться, чтобы слышать, как недалеко от поляны шумит вода. Все раздражение мгновенно рассеивается, Чан буквально может почувствовать, как расслабляются все его мышцы, а голова становится пустой. Он лежит так еще некоторое время, прежде чем проваливается в спокойный и безмятежный сон, сам того не замечая. Ему ничего не снится, и в голове нет никаких навязчивых мыслей — и, впервые за последнее время, Чан чувствует себя отдохнувшим. Он просыпается, когда солнце уже бьет лучами сквозь листву и становится ощутимо жарче. Чонин сидит рядом, чуть спереди от него, так, что он видит только его сгорбленную спину с выступающими позвонками. Его серая футболка намокла от росы, и волосы на затылке тоже. Он сидит, обняв руками колени и немного задрав голову. Чан думает, что тетушка еще никогда не была так права, как в тот момент, когда сказала, что с Чонином не соскучишься. — Эй, — хрипло зовет Чан. Ян оборачивается и расплывается в улыбке. Вот этой своей широкой улыбке, когда не видно глаз, но видно ямочки на щеках. Чан как-то резко выдыхает, чувствуя разливающееся от этой картины непонятное тепло в груди. Чонин — зыбучие пески, это он уже понял. На выходных они с тетушкой устраивают барбекю. Чан занимается мясом, пока тетя моет и режет овощи в салаты и просто на тарелки. Они включают какое-то радио из колонки на террасе, и Чан специально дурачится под какую-то древнюю попсу, полуприседает и трясет задом в какой-то странной пародии танца, чтобы тетя, проходя мимо, смеялась и хлопала его по плечу. Они открывают бутылку вина после и сидят за столом на улице. Тетушка нахваливает его мясо, заставляя племянника смущенно улыбаться, и треплет его по волосам. Когда солнце совсем садится, вокруг света начинают кружить комары и всякие мошки, и песни на радио словно по заказу сменяются с попсы на какие-то лиричные, но все такие же древние. — Вы, кажется, сдружились с Чонином? — спрашивает она между делом, подпирая подбородок ладонью и поднося к губам стакан с вином. — Кажется, — немного рассеянно кивает Чан. Кажется, они и правда сдружились. Чан живет у тети уже третью неделю и не было ни дня, когда бы он не виделся с Чонином. Мальчишка, правда, часто забегал к нему сам, но не менее часто они пересекались где только можно, из чего Чан сделал вывод, что живет он где-то неподалеку. По ночам ему все еще не спится, поэтому Чан частенько зависает в комнате с ноутом и наушниками, собирая во что-то одно все свои наработки. Иногда его среди ночи мог дернуть Чонин, взявшийся черт пойми откуда, и утащить куда-то что-то смотреть или просто кидаться в воду камнями и смотреть на расплывающиеся от этого круги. Чонин вообще очень... странный? Нет, не так. Простой? Чану сложно подобрать ему определение. Он появляется из ниоткуда и исчезает куда-то вникуда. Таскает его по всяким лесам и заброшкам, хитро щурится, красиво смеется и ничего о себе не говорит. Чан выудил у тетушки, что он закончил школу — аккурат с тем, как Чан защитил диплом. Теперь хотя бы понятно, что разница между ними в четыре года. Легче от этого, конечно, не стало, хотя, как ни крути, это лучше, чем если бы Чонин все еще был школьником. Не то чтобы у Чана были на него какие-то планы, конечно, но чисто в психологическом плане было бы, наверное, не очень комфортно. Однажды они с тетей Ин купают Мали. Купают, конечно, громко сказано. Жара стоит такая, что собачка поскуливает, лежа на земле. Тетушка поливает свои пышные клумбы, а потом, озорно улыбнувшись, зажимает половину отверстия шланга пальцем, чтобы струя получилась длинная и напорная — и направляет шланг в сторону племянника, играющего с собакой. Оба взвизгивают под громкий хохот тетушки, а Мали, быстро сообразив, что это такое было, начинает кружиться, выпрашивая еще. Чан смеется и угрожающе поднимает второй шланг, с лейкой на конце. В конце концов, все трое оказываются насквозь промокшие, но такие счастливые, что жить в такую несносную погоду снова становится хорошо. Чонин постоянно дразнится. Отпускает какие-то двусмысленные фразочки, почти что флиртует, но мастерски уходит от ответа, когда Чан пытается его на этом поймать. Что в голове у этого мальчишки — черт его знает, пойди разберись. Впрочем, у Чана тоже не то чтобы все мысли в порядке, когда Чонин хватает его за руки, смотрит в глаза и зовет хеном, причем делает это так издевательски вежливо, что и подзатыльник отвесить хочется, и ведь не за что. Ян Чонин ходит по пирсу, раскинув руки, и смеется, а рыжее закатное солнце целует его карамельную макушку, загорелые руки и босые ноги. Ян Чонин красивый. И, все-таки, хорошо, наверное, что уже не школьник. — Я знаю, что ты не спишь, — в открытое окно. Чан вздрагивает. — Тьфу ты, господи, чуть не поседел, — ворчит он и, отложив ноутбук, встает с кровати и подходит к окну. — Чего тебе опять не спится, ребенок? — Идем со мной, — улыбается Ян и больше ничего не говорит. Они идут не спеша и уже знакомой дорогой. Чонин что-то весело рассказывает про школу и своих одноклассников, и его голос в ночной тишине кажется особенно звонким. Он бьется о стены домов вокруг, и Чану кажется, словно Чонин везде. Он строит рожицы во время рассказов и хватает Чана за запястье, ведя за собой. Чан невольно смотрит на это и думает, что у Чонина красивые руки с длинными пальцами. Они приходят к знакомой обоим лавочке, и Ян плюхается на нее, а потом хлопает ладонью рядом, приглашая Чана тоже сесть. Волны шумно лижут песчаный берег, и вокруг тишина, только слышно, как стрекочут сверчки. Очень спокойно и хорошо, но они здесь не за этим. Чонин говорит, «смотри», кивает куда-то вперед и вверх, и Чан смотрит. Над водой иссиня-черное небо, на котором полотно ярких звезд и красивый, словно улыбка Чеширского кота, месяц. Чан тихо выдыхает, глядя на это. Из окна дома смотрится совсем не так. Здесь звезды будто бы ярче, и месяц будто бы ближе, и еще Чан все же отрывает взгляд от звезд и переводит его на Чонина. Тот сидит, опершись ладонями о лавку, и смотрит вверх, так, что звезды отражаются в его черных глазах. Мягкий свет чертит его профиль, а еле ощутимый ветер трогает высветленные волосы. Чан в этот момент честно признается себе, что если Чонин — пески, то он уже по пояс. Мама очень довольна, что Чан хорошо отдыхает. Они с тетей трещат по телефону около часа каждые несколько дней. Тетя Ин много смеется и говорит, что Чан у нее совсем не скучает, постоянно пропадая «с одним мальчишкой по соседству», а еще «исправно ест всю мою стряпню и помогает по хозяйству». Чан, слыша это, как-то невольно ловит себя на мысли, что «пропадать» — очень хорошее слово, потому что с Чонином по-другому никак. — Собираешься уезжать? — однажды спрашивает Чан, когда они гуляют вечером. У Чонина течет по пальцам мороженое, и он их облизывает, а потом брезгливо трясет пальцами. Приходится искать колонку, чтобы смыть с себя растаявшую сладость и заодно напиться ледяной воды вдоволь. — Может быть, да, — Чонин неоднозначно ведет плечами. — А может, и нет. — Я вообще о тебе ничего не знаю. — А хотел бы? — Да, — признается Чан. Чонин на это только загадочно улыбается и щурит красивые глаза, глядя на закатное солнце. Ближе к концу июля такая стоит жара, что душно даже ночью. Открытые окна не помогают — если не делают еще хуже, воздух стоит спертый и тяжелый. Чан снова не спит. На улице едва ли чуть-чуть легче, хотя, может и да. Ветер дует теплый, Чан снимает футболку и стоит на террасе в шортах. Хочется снять и кожу заодно. Он решает прогуляться, раз уж уснуть все равно не получится, и ноги сами приводят его к дому Чонина. Он был здесь мельком всего пару раз, и точно не знает, какие окна ведут в чонинову комнату. Отстой, лезть в чужой двор среди ночи как-то не очень хочется. За оградой раздается какое-то копошение, ойканье и шипение. Чан издает смешок — кажется, не только ему не спится. Чонин подскакивает сразу же, как открывает дверь калитки, и хватается за сердце, тяжело дыша. Чан тихо смеется, за что тут же получает ладонью по плечу. — Чуть не умер! — шипит Ян, впрочем, быстро успокаиваясь. Выражение его мордочки тут же становится заинтересованным. — За мной пришел? — Нет, просто хотел постоять у твоей калитки. Что за вопросы, Чонин? Младший смеется, Чан улыбается тоже. Они решают спуститься до моря, потому что там всяко должно быть прохладнее. Чонин рассказывает, как недавно огреб от мамы за то, что зашел в дом босиком после дождя, и с него накапало на пол. Она дала мне мокрой тряпкой по заднице, Чан! Старший смеется, оглядывая худое тело. Чонин весь какой-то угловатый и очаровательный, Чан не может это объяснить. Он опять идет немного впереди, словно ведет за собой, и говорит, говорит, говорит. Чан находит во всей этой атмосфере что-то очень успокаивающее. Словно болтающего под боком Чонина ему постоянно не хватает, чтобы все было на месте. Они сидят на песчаном берегу, скинув шлепки; Чонин тыкает пальцем в небо, обводя какие-то только ему понятные фигуры и говорит, что это за созвездия. Чану очень нравятся звезды. Но Чонин нравится больше. Он почти пропускает мимо ушей то, что созвездия Ян называет вообще неправильно, потому что важно сейчас только то, как они отражаются в его глазах, и как увлеченно младший болтает об этом. Они сидят очень близко, Чан только сейчас это понимает, когда случайно касается коленом чужого бедра. Что там он думал о спокойствии недавно? Забыли. Чонин в лунном свете очень красивый, а Чан — очень смелый, поэтому он наклоняется ближе, и Чонин, заметив движение, вдруг замолкает и переводит на него взгляд. Впервые за все время, что они знакомы, Чан видит на чужом лице смущение и усмехается: так этого маленького засранца все-таки можно смутить, забавно. Чонин, однако, несмотря на порозовевшие щеки, сидит каменной статуей и боится даже дышать, чтобы не... чтобы не что? Чтобы Чан не отпрянул вдруг? Что ж, это тоже забавно. Чан скачет взглядом то по глазам, то по губам, и тянется ближе, пока не касается чужих губ своими. Он не видит, что Чонин в этот момент сжимает пальцы ладоней, на которые опирается, сгребая песок. Губы у Чонина немного обветренные морским бризом и солоноватые — наверное, от этого же. Чан только цепляет нижнюю и молча ждет разрешения, ну, или, что Чонин его оттолкнет и скажет отстать навсегда-навсегда. Младший, конечно, не отталкивает. Он чуть отстраняется, чтобы сесть удобнее и обнять Чана за шею, запуская пальцы в непослушные волосы, а потом прижаться к его губам снова. Чан чувствует, как сердце набирает обороты, а улыбка растягивает губы. Не то чтобы он совсем не был уверен во взаимной симпатии, конечно, но все равно было немного страшно. Вот теперь он чувствует, что все точно на своих местах. Чонин мягко сжимает пальцами волосы на затылке, в то время как старший тянется за новыми поцелуями, отчего мальчишка тихо хохочет и снова хитро щурится. Он тянет Чана, когда укладывается прямо на песок, заставляя старшего нависнуть над собой. Так Чонин еще красивее, думается Чану. Его отросшие карамельные волосы немного разлохматились, в глазах все те же звезды, и широкая улыбка на лице. У Чонина самые очаровательные ямочки на щеках, Чан не удерживается и целует каждую, заставляя младшего хихикать. Красивые длинные пальцы Чонина обнимают шею Чана, когда он тянется за новым поцелуем. Чан честно пытается делать не такое довольное лицо, когда приходит домой, потому что тетя и так уже хитро зыркает и посмеивается себе о чем-то. Получается, видимо, плохо, потому что ну как тут не улыбаться по-дурацки глупо, когда в голове только черные лисьи глаза, широкая улыбка и то, как они дурачились на пляже вот буквально полчаса назад. Не то, чтобы что-то сильно меняется в их отношениях с того поцелуя. Скорее, теперь словно все детали сложились; и Чонин все так же таскает за собой по странно-красивым местам, только вдобавок ко всему может еще вдруг притянуть к себе и целовать долго-долго где-то под вишней у большого заброшенного дома. Только так, потому что Чханвон — не Сеул и даже не Пусан, здесь и городок-то на пару десятков тысяч жителей: нельзя, чтобы их увидели. Но Чана это мало напрягает, на самом деле — целовать Чонина на далеком пирсе на пустынном пляже ему нравится гораздо больше. — И как ты, интересно, все это время терпел, — язвит Чонин, когда Чан снова притягивает его к себе, хотя сам смущенно улыбается, отворачиваясь. — Не знал, сколько точно тебе лет. Чонин довольно хмыкает и щурится. — Так вот в чем дело, а я-то гадал, почему ты так сильно тупишь. Чан давится воздухом от возмущения и в отместку снова тянет его к себе. Чонин взвизгивает и выворачивается ужом, отбегая на безопасное расстояние. Он показывает Чану язык и снова смеется, когда старший закатывает глаза. А потом, конечно, все равно позволяет притянуть к себе. Тетушка, кажется, все замечает, но, даже если и так, ничего не говорит. Только отмечает, что они с Чонином теперь «не разлей вода», и Чан немного давится рисом, когда к этому она добавляет, что, кажется, Чонин действительно нравится всем. В ответ на это он только неловко улыбается и отвечает, что Чонин и правда веселый и милый. Тете наверняка можно рассказать всю ситуацию на самом деле, но Чан все равно пока не хочет. Нет сомнений в том, что его не осудят, — кто угодно, только не тетя Ин — но все равно, пока что нет. Чан утыкается носом в горячее плечо. От Чонина пахнет летом и морем, а от его футболки — немного травой. Опять где-то валялся, думает Чан с теплотой. Тетушка уехала в Пусан по работе, а за окном ливнище такой, что завтра, наверное, придется плыть. Чонин полулежит рядом, позволяя Чану закинуть на себя руки и ноги. Сам он лениво перебирает пальцами вьющиеся волосы Чана, пока они смотрят какой-то фильм на Нетфликсе. В углу экрана видно время — 21:49; удивительно, что Чана так сильно тянет в сон. За все время пребывания здесь он ни разу не ложился раньше трех, постоянно засыпая тогда, когда небо уже совсем светлое. А сейчас — то ли погода виновата, то ли насыщенный день, а может, это из-за Чонина рядом. Младший дышит спокойно, мерно, и видно, что засыпает сам. Чан бодается в плечо, заставляя его свалиться на бок и немного поворчать, и захлопывает ноут, после убирая его на тумбу. Чонин еще что-то сонно бурчит, когда Чан просто обнимает его поперек талии и утыкается носом в шею. За окном шумит дождь, и в комнате, наконец-то, прохладно. А Чану, наконец-то, спокойно. Июль плавно перетекает в август, на рынках появляются дыни и арбузы, которые Чан часто таскает домой. Тетя очень любит арбузы, но не любит их нести, поэтому Чан, как хороший племянник, тащит пузатый полосатый арбуз каждый раз, когда оказывается на рынке. Тетя только в очередной раз умиляется и треплет его по волосам. Чан думает, что тетя Ин была бы замечательной мамой, потому что она умеет делать уют. Ее глаза всегда добрые, пироги самые вкусные, а в доме всегда стоят красивые душистые цветы. По выходным она обязательно что-то печет, и, хотя Чан постоянно просит ее просто отдохнуть, она резво берет все под свой контроль и говорит племяннику не мешать ей «баловать своего мальчика». С семьей Чану, конечно, невероятно повезло. — О чем ты думаешь? — вдруг спрашивает Чан, когда они сидят вечером на заброшенном пирсе. Вокруг — ни души, только слышно, как с приближением ночи начинают стрекотать сверчки. Чонин жмет плечами. — Ни о чем, наверное. Вокруг меня красиво, и я чувствую себя хорошо, — он смотрит на Чана, а потом перебирается к нему, усаживаясь между ног и прижимаясь спиной к его груди. Губы Чана трогает улыбка. — А ты? — Не знаю, — признается он. — У меня будто вообще нет мыслей, и одновременно их очень много, — он переплетает пальцы с чониновыми. Волны бьют о стены пирса и шуршат по золотому от заката песку, над морем летают белые чайки в поисках рыбы и иногда кричат. Чану даже жаль, что люди сюда больше не ходят — но не от всего сердца, потому что с Чонином вдвоем тут лучше всего. — А я чувствую, как бьется твое сердце, — тихо хихикает Чонин. — Из-за меня, хен, да? Чан фыркает. Конечно, из-за него, из-за кого же еще. Но говорить об этом не хочет. Чонин и так из него веревки вьет с самого начала, ох уж эти нынешние дети. Чонин поворачивает голову и задирает ее немного, чтобы поймать выражение лица старшего, а потом расцепляет пальцы и пересаживается лицом к нему. Вот егоза, проносится в голове Чана, а сердце начинает набирать обороты, когда Чонин оказывается вот так вот близко. Ян кладёт ладонь ему на грудь и довольно хмыкает. — Из-за меня, я знаю, — довольная улыбка. — А я ведь даже ничего не сделал, — глаза хитро сужаются. — Пока что. Он наклоняется ближе, словно хочет поцеловать и дышит в самые губы — ладонь все еще на груди, а в глазах Чонина неподдельное любопытство. Чан морально готовится ко всему, что в перспективе может выкинуть этот чертенок. Он же делает удивленно-восторженное лицо: чувствует, как меняется ритм. — Ого! — шепчет восхищенно, а потом, наконец-то, целует. Чан тянется, чтобы заграбастать его себе, но Чонин, посмеиваясь, не разрешает, а ладонь все так же держит на груди. Чан думает, что у молодежи нынче ни стыда ни совести. Этот мальчишка прекрасно знает, как действует на него — и забавляется. Хочется вымученно простонать и попросить Чонина вести себя хорошо, но Чан терпит, позволяя ему делать то, что он хочет. Закусив губу, Чонин ведет ладонью по груди, спускаясь ниже и перехватывая тяжелое дыхание Чана новым поцелуем. — Офигеть, — выдыхает он, улыбаясь. — Нравится мучить меня, да? — усмехается Чан. — Зато я вижу твою искреннюю реакцию, — нагло заявляет Чонин, отстраняясь на приличное расстояние. — Он еще и сомневался! — Чан делает страдальческое лицо, а потом смотрит прямо в глаза. — А ты? Чонин вдруг заметно тушуется и неловко кашляет, ерзая. — Ч-что я? Чан дергает его на себя, ловя испуганное выражение лица Чонина, и приближается к самым губам — так же, как делал до этого Чонин. Мальчик бегает глазами по его лицу, и Чан — точно так же — опускает ладонь ему на грудь. Сердце Чонина бьется так быстро-быстро, словно птичка в клетке, Чан усмехается. — Я тоже хочу знать о твоей искренности. Он, однако, не целует, а только медленно ведет носом по линии челюсти до тех пор, пока не касается мягко губами места под ухом. Даже и не полноценный поцелуй, а у Чонина грудь неровно вздымается и дыхание становится каким-то беспорядочным, что заставляет Чана улыбнуться. Чонин пытается сохранять спокойное лицо и выровнять дыхание. Мило. Чан усмехается, а Чонин буквально чувствует эту усмешку кожей — и покрывается мурашками. Хочется как-то подшутить, мол, это я тут ничего еще не сделал, но не хочется портить момент. Смущенный и со сбившимся дыханием Чонин — Чану очень нравится. Он слегка прикусывает мочку его уха и мажет губами где-то по скулам. Ян вздрагивает, резко выдыхает, как-то неловко фыркает и упирается ладонями в чанову грудь, отстраняясь. Он тяжело дышит, и его смуглые щеки порозовели, а в глазах какой-то блеск. Закатное солнце оставляет розовые отсветы на его лице и волосах, и Чан думает, что это самое красивое, что он когда-либо видел. — Х-хорошо, ладно, — Чонин отводит взгляд. — Что ладно? — Чан беззлобно улыбается, склонив голову набок. — Ничего, — бурчит Чонин, — я купаться, — и спрыгивает с пирса прямо в воду. Чан смеется — Чонин очаровательный. Бывало, что Чонин пропадал на несколько дней, а потом также внезапно появлялся. Это было только пару раз и всего на пару дней. Чан как-то спрашивал, с чем это было связано, но Чонин на это отмахивался, мол, ерунда, там маме помочь надо было. Ну, надо так надо, думал Чан, окей. Поэтому, когда Чонин пропал в этот раз, Чан не придал этому особого значения, снова залипая в своем ноутбуке за набросками. Но Чонина нет день, нет два, три и четыре — и это заставляет Чана нахмуриться и почувствовать, что что-то не так. Он ждет еще несколько дней, но Чонин так и не появляется. Чан не раз и не два ходил к его дому, но Чонина не было и там. Заходить и спрашивать у родителей — как-то неудобно, они ведь, скорее всего, даже не знают, кто он такой. Чан очень поздно понимает, что они так и не обменялись номерами. Как забавно; казалось бы, в двадцать первом веке первое, что ты делаешь, чтобы быть с человеком на связи, это добавляешь его в каком-нибудь мессенджере. Как же так вышло, что Чану даже в голову не пришла такая мысль?.. Все эти полтора месяца были пропитаны какой-то такой даже деревенской романтикой, что он и телефон-то в руки брал, только чтобы с мамой созвониться. Н-да. И Чонин ведь не попросил — тоже. В голову закрадываются теперь уже другие мысли. Чан снова хмыкает: может, Чонин и не хотел оставаться с ним на связи. Кажется, он только школу закончил? Видимо, поступил куда-то подальше от дома. Наверное, в Пусан, он тут ближе всего и достаточно крупный. Забавно. Не хочется делать преждевременных выводов, но все указывает на то, что Чан — это просто возможность поразвлечься прежде, чем уехать отсюда навсегда. Н-да. Чан кидает мелкие камушки в воду и смотрит, как расходятся круги. Интересно, конечно, вышло. Зато становится понятно, почему Чонин так мало рассказывал о себе. Достать телефон Чонина — не проблема, при желании. Можно просто попросить тетушку спросить у его родителей, например. Другой вопрос в том, что если бы Чонин хотел, он бы оставил номер сам. Но он просто исчез, даже не попрощавшись. Чан вспоминает, как накануне хитрющий мальчишка ластился под руки больше обычного, лез целоваться, и себя позволял целовать много и везде. Ладно, возможно, это было своего рода прощание. Чан грустно усмехается. Что ж, делать нечего — такое тоже бывает. Жаль, честно говоря, и даже не немного. Скорее всего, по Чонину будет болеть. Он кидает последний камушек и встает, после направляясь к дому. Он проводит у тетушки еще неделю после этого, в основном — сидя дома. Она, конечно, хмурится и спрашивает, не случилось ли что, и где Чонин. Хах, интересно, а где же Чонин? Чан только жмет плечами максимально равнодушно, мол, не знаю, уехал, наверное. — Я думала, вы достаточно близко дружите, — поджимает губы тетя. Я тоже так думал, но вслух не говорит. В сборнике получается около двенадцати треков — неплохо, на воспоминания сойдет, а может, можно будет и использовать их в чем-то позже. Чан ни разу не послушал весь сборник целиком, чтобы проверить, как вышло; и что-то ему подсказывает, что папка останется нетронутой еще энное количество времени. Может быть, потом, когда это лето совсем останется в воспоминаниях, и Чан вдруг случайно откопает эту папку и решит все переслушать — его накроет хорошими воспоминаниями о жарком лете, тетушкином доме и мальчишке с карамельными волосами, но пока что — точно нет. Чан уезжает за полторы недели до сентября, когда еще очень жарко и кажется, что до зимы еще сто лет, а солнце и вовсе никогда не перестанет так беспощадно палить. Тетя снабжает его банкой кимчи, специально испеченным пирогом и еще корзиной фруктов. Уезжать не хочется, тетя тоже делает вид, словно ее глаза слезятся от солнца, но оставаться здесь тоже — вдруг слишком тяжело. Чан думает, что достаточно отдохнул после учебы. Пора менять обстановку, искать работу и вообще — переключаться. Пусть этот город и Чонин останутся теплыми воспоминаниями. В Сеуле шумно настолько, что первое время ужасно раздражает. Где-то сигналят, ездят машины, кричат дети, у кого-то звонит телефон или играют видео из тик-тока — Чан закрывает глаза и выдыхает. Добро пожаловать домой. Снять квартиру — половина беды, получилось найти маленькую и не очень далеко от центра. Хозяйка — женщина в возрасте, Чан отмечает, что старше мамы, но — несмотря на первую холодность — женщина хорошая. Или просто у Чана есть такой талант — нравится всем бабушкам, дедушкам и женщинам за пятьдесят. Сомнительный, конечно, талант, но все же. Чан первым делом пишет нескольким студиям, о которых слышал, и предлагает свою скромную кандидатуру продюсера. Диплом экономиста, конечно, хорошо, но он все еще лелеет свою мечту о занятиях музыкой, поэтому прикрепляет файлы со своими наработками и скрещивает пальцы. Ну и, конечно, забавы ради, откликается на вакансии каких-то компаний. Может быть, ему повезет, и его возьмут сразу на хороший оклад — мама будет счастлива, что он нашел работу по специальности. Несколько дней его ждет тишина в электронном почтовом ящике. Чан старается не зацикливаться на этом и периодически заглядывает в кофейни у дома — на первое время и такой заработок сойдет, тем более, что опыт есть — подработки во время студенчества не прошли даром. В одно из таких мест как раз нужен бариста, график два через два, все как полагается. Чан проверяет почту несколько раз на дню, надеясь, что не придется возвращаться в сферу обслуживания. Проходит почти неделя, прежде чем он получает первый ответ. И второй — следом. Чан видит, откуда письма — и со стоном откидывается на подушки. Одно из студии и одно из компании. Этот мир не может быть настолько жесток, чтобы заставлять его делать такой выбор. В обоих письмах — приглашения на собеседование. Просто кошмар. Чан мучается несколько часов, разрываясь между мечтой и стабильностью и приходит к выводу, что сходить нужно на оба собеседования. В конце концов, если он понравится ребятам из студии, можно попроситься хотя бы стажером на полставки. Сентябрь наступает так быстро и незаметно, что Чан обращает внимание на дату только к его середине. Оно и понятно, погода стоит ровно такая же, как и месяц назад. Ну, может быть, градусов на пять попрохладнее, слава Богу. Банка с кимчи опустела почти наполовину, а папка на ноутбуке до сих пор нетронутая. Она периодически попадается Чану на глаза, и он борется с желанием послушать, что же получилось — и выигрывает. Потому что по Чонину, как ни странно, все еще болит. Интересно, как там его учеба? Нравится ли ему университетская жизнь? Какие у него сейчас предметы? Чан представляет мальчишку в белой рубашке и черных брюках — и умиляется. Чонин, должно быть, выглядит очаровательно. Что же касается самого Чана, он смог поймать двух зайцев: работает в отделе финансов в неплохой компании и, частично, помогает ребятам из студии. Их двое, Джисон и Чанбин, и если поначалу Чан сомневался, действительно ли стоило пытаться попасть в студию, то сейчас уверен на сто процентов — это лучшее его решение за, наверное, всю жизнь. Эти парни удивительно талантливые, и они вдруг как-то нашли общий язык с первой же минуты знакомства. Ну что это, если не судьба? В такую жару лучше взять кофе со льдом. Чан, честно сказать, не очень любит кофе, но чая со льдом не сыщешь днем с огнем — почему-то, — а всякие сладкие газировки и соки пить не очень хочется. Большая современная библиотека недалеко от центра — место, которое очень ему нравится. Там прохладно и хорошо, есть небольшое кафе, и можно спокойно поработать. Он берет свой кофе и проходит за свободный стол, чтобы достать ноутбук и немного посидеть над проектом для студии. Край ноута едва не выскальзывает из его пальцев, когда он слышит смех. Нет, не так. Когда он слышит смех. Черт, Чан точно никогда не спутает его с каким-то другим смехом: он слышал его столько раз, что иногда ему даже снится, как Чонин смеется, гуляя по пирсу. Чан ловит ноутбук и потерянно оглядывается: людей вокруг не много, и среди них абсолютно точно нет Чонина. Он пристально оглядывает столики рядом и людей у книжных стеллажей — но нет. Быть не может, что Чан ослышался. Он спешно запихивает ноут обратно в сумку и вешает ее на плечо, направляясь к стеллажам. Может быть, его просто не видно за полками. Чонин стоит с каким-то журналом в руках, склонив голову к плечу, прижимая, вероятно, телефон, и улыбается. — Правда? — доносится его голос не очень отчетливо. Чан застывает и точно, наверное, стоит, как дурак. Потому что время действительно замирает, а проходящие мимо люди смазываются в какой-то фон. Чонин стоит в большой белой футболке и классических черных брюках — вмиг какой-то уверенный и повзрослевший. Его волосы, может быть, совсем чуть-чуть растрепаны — и теперь черные. Чонин прощается с кем-то по телефону, телефон из его рук скользит в карман брюк. Поправляет ремень черной, через плечо, учебной сумки. Очень красивый. Чан почти не находит в себе сил на то, чтобы подумать о том, что он должен сейчас сделать. Отпустить и забыть? Спросить, почему он исчез? Сделать вид, словно ничего не произошло? Бан Чан думает, что малолетки — это зло, и связываться с ними — себе дороже, когда одна — вполне конкретная — малолетка поднимает взгляд и натыкается на него, Чана. Чонин точно сразу его узнал и не кажется хоть каплю удивленным. Он только смотрит так понимающе, его взгляд теплеет, а губы трогает мягкая улыбка. Такая, что Чан чувствует, словно снова оказался дома. Этот Ян Чонин точно сведет его с ума.