Чернильное сердце

      Война закончилась. Впрочем, закончилась она достаточно давно, чтобы запомнить, но недостаточно — чтобы принять.       Все в этом мире рано или поздно приходит к своему концу, — так поговаривал отец с извечной снисходительной улыбкой; это Трандуил помнил слишком уж хорошо. — Вечны лишь истории, и, будь на то воля Валар, наша, сын мой, вечность найдет в них жизнь.       Трандуил, разумеется, знал, что на самом деле это отцу даром не нужно — он, сколько бы не пытался на словах казаться смиренным и весело-равнодушным к страху смерти, все же оставался всего лишь эльфом и эльфом весьма горделивым. Отец к смерти не стремился никогда, против слов своих питая твердые надежды на то, что все-таки проживет всю вечность. Как бы то ни было, среди их народа не было принято желать смерти, принимая ту само собой разумеющемся завершением.       Трандуил, бывало, рассеянно размышлял над тем, что, быть может, эта самонадеянная уверенность его родителя и сгубила. Сказать по правде, мысли его принимали подобный оборот крайне редко — чересчур сложно было уложить в памяти то, что отец теперь уж живет лишь в чужих путаных речах, тех немногих, кто нашел в себе силы рассказать. Каждый из них получил то, о чем говорил, но едва ли — мечтал на самом деле.       Он был готов стать королем, готов был сгинуть в кровавых морях войны, готов был проиграть — Трандуил на своем веку повидал мало войн и много битв, а оттого позволил себе сдаться задолго до очередного поражения. Как оказалось, он вовсе не был готов королем быть, как не был готов и знать, что война — окончена и больше того: выиграна. Не был готов к тому, что не нужно будет более воевать, опасаясь всего и собственной тени страшась; не был готов к миру да покою, не был готов к переменам столь стремительным, что мало кто сумел их заметить. Не был готов к тому, что изменится сам.       Больнее было осознать, что она напротив ничуть не переменилась. Глаза у той, кому он когда-то, слишком давно, в любви клялся да весь мир обещал столь опрометчиво, сияли все также мягко да ярко, речи были просты и глубоки, а мысли — как всегда, чересчур понимающи.       Эллериан было точь-в-точь такая же, как и столетия назад, ужасающим образом изменяя мир рядом с собою и запирая его в четких рамках прежней безмятежности. В этом мире ему, Трандуилу едва ли было теперь место. Эллериан говорила, так часто говорила, что понимает, — это звучало в ее мыслях, сверкало во взоре и в каждом движении мерещилось. Она ведь была на войне, она прошла ту войну с ним рука об руку, не слушая возражений, она была рядом, она видела, чувствовала и должна была понять.       Однако она осталась все той же, навеки закрепляя за собой позицию константы в его жизни. И Трандуил не понимал.       Прежде они друг друга знали, они были рядом, они говорили одними словами, делили одни помыслы, мечты, надежды... Теперь же ему отчего-то казалось, что Эллериан так и осталась далеко в прошлом, против воли отпустив его слишком в отдаленное будущее. Они друг друга потеряли. И видит Эру, Трандуил сколько ни пытался, так и не смог понять, почему.       Впрочем, остановившись на миг он осознал, что понять не может чересчур много и себя — в том числе. Война, что велась в этом мире долгие года — завершилась, чтобы с новой силой начаться в клетке его собственного разума и духа. Трандуил должен был признать, что в этой войне он проиграл, не успев в руки взять оружия — такового не было вовсе, а он, признаться, и искать бы не стал.       Он смотрел, просто смотрел, упорно пытаясь понять, что же должен делать, на нее, будто боясь взгляд отвести. Он силился найти. Она в молчании глядела в ответ, быть может, впервые понимая.       — Дай мне смысл, — однажды против воли срывается с языка торопливым шепотом. Звучит это как что-то слишком уж личное; что-то, что навсегда будет для других недоступно, но, разумеется, ей позволено. Трандуил отводит глаза, взором блуждая в буйных зарослях пышно цветущей сирени, скользит взглядом по тускло блестящему шелку светло-голубого платья супруги, и ненароком, по старой привычке, теряется в малахитовых лепестках пламени ее глаз.       Эллериан голову склоняет набок, позволяя златым кудрям скрыть лицо и рассеянно расправляет несуществующие складки на пышных юбках. Молчит, молчит и только смотрит в ответ; смотрит с травянисто-зеленой горечью, изумрудным изумлением и нефритовой обреченностью. Золотое солнце на мгновение скрывается за рваной ватой грозовых облаков, темными тенями искажая, словно маскарадной маской, ее лицо.       Трандуил прячет взгляд; слов нет больше, как отчего-то нет и мыслей — в голове звенит тишина, схожая с той гложущей пустотой, что давно поселилась на душе. «Дай мне смысл, чтобы попытаться понять тебя», — хочет было сказать, но язык вдруг кажется слишком тяжелым, а громкие фразы враз теряют всякую суть да вес. «Дай мне время, дай надежду, дай веру и шанс на то, чтобы сделать кажущееся прежним таковым на самом деле».       «Дай мне смысл на то, чтобы остаться рядом с тобой таким, какой я есть», — сказать ей это было бы неправильно. Эллериан ведь старается понять; Валар, у нее почти выходит, но ему всегда недостаточно.       «Дай мне смысл на то, чтобы силы найти и закопать войну на пепелище памяти», — этого он тоже не скажет никогда, но уже по собственной слабости, пустой гордости и малодушию. Слишком тяжело признать, слишком тяжело дать ей шанс на то, чтобы понять, слишком тяжело проявить понимание и смирении. Кажется, горделивость все же передается по наследству.       «Дай мне смысл для того, чтобы знать зачем и как жить дальше», — он на самом-то деле этого не хочет, зная, что так было бы правильно, пусть и сложно. Проигрывать до неприличия легко, ведь проигрыш — почти всегда смерть, а смерть — это конец и точка, чернильный росчерк пера в самом конце излишне долгого романа.       Трандуил ощущает, что впервые не знает, о чем Эллериан думает и что сделает дальше. Его признание слишком откровенно и, быть может, жалко, пусть и заключено всего лишь в трех словах. Пожалуй, она знает его слишком хорошо, чтобы слышать между строк.       — Быть может, нам стоит просто остановиться и попытаться слышать, — чересчур отрешенно, чтобы являться таковым, произносит Эллериан, хмуря тонкие брови и неловко изображая улыбку. Ветер треплет ее косы, а Трандуил облизывает пересохшие губы, гоня прочь навязчивый запах гари, крови да гнилой смерти. — Быть может, нам стоит ненадолго забыть. Быть может, и о друг друге тоже.       Эллериан едва ли по силам дать ему смысл. Она способна найти причину, пути, составить план, расписать историю, светло улыбнуться на прощание, даря то единственное, что ему нужно, но чего Трандуил никогда не желал: прощение, и забытье, просто отпуская. Пожалуй, она и в самом деле знает его слишком хорошо.       Пожалуй, она знает его даже лучше, чем знает себя сам Трандуил.