довольна ли ты миром и собой, когда он рядом?

Ты из тех женщин, что не строят иллюзии о своих мужчинах, смотрят на мир без розовых очков и принимают себя без приукрашиваний. Ты знаешь, кто такой Кирилл Гречкин, чем он занимается и как себя ведет. Ты знаешь, что он бывает тем еще мудаком, если захочет. Бывает заносчивым придурком и грубым болваном. Сладкие речи из него сочатся как яд, заставляют заслушаться каждого. Его поведение нельзя назвать приемлемым, и поступки часто выходят за грань дозволенного культурным обществом, а в глазах ни капли раскаяния, но ты все равно остаешься. Кирилл, однако, тоже не строит иллюзий: папин статус позволяет непозволительное. Никакой справедливости не существует. Ему нужно все и сразу, желательно, на блюдечке с золотой каемочкой — как по стандарту. Никакие мамины уговоры и просьбы «оставить безответственность тем, кому повезло меньше» не срабатывают, а если и доходят до ушей Гречкина, то тут же получают ответку — «ма, не парься». Его не волнует ничего кроме самого себя и хорошей компании. За счастье Кирилл платит шестизначными и не думает о завтрашнем дне. Он не умеет любить — тебе совершенно понятно. И после третьей измены требовать верности от человека, которому такое слово незнакомо, было бы глупо. Сколько бы раз Кирилл ни признавался в своих чувствах, это звучит до отвращения неискренне. Возможно, он и вкладывает душу в слова, но сам еще не осознает глупость произнесенного. Привыкший получать любых девушек, когда захочется, Гречкин просто не может это прекратить и только учится лучше скрывать, чтобы не делать больно. Настоящий выродок. Так ты думаешь, когда сын прокурора вместо повторения университетской лекции усаживается возле тебя на диване и протягивает второй джойстик, предлагая остаться дома этим вечером. Так ты думаешь, когда он улыбается довольно, крепче сжимая твою ладонь на очередном неинтересном светском мероприятии. И слыша тихое «спокойной ночи» перед тем, как заснуть, не можешь избавиться от вертящихся в голове слов. Все это ни разу, блять, не вяжется с образом Кирилла-эгоиста-лицемера-Гречкина, которого стоило бы ненавидеть и презирать. — Почему не попросила заехать за тобой? — спрашивает, по-хозяйски обвивая талию и притягивая ближе к себе. Вечер выдался длинным, очень длинным. Строительная компания твоего отца в этом месяце заключает крупную сделку, и, как консультирующий юрист, ты проверяла все документы. Доверить подобные договоры с массой незаконных подтекстов можно только родственникам или купленным специалистам. Первые, по крайней мере, тебя не сдадут. Цену крови не перебить. На это и рассчитывает родитель, весь вечер, грузивший тебя финансовыми нюансами грядущего контракта. Суммы, озвучиваемые партнерами, буквально превращались в знаки доллара на его глазах. — Устала, — ты ставишь дорогую сумку на столик в коридоре и закидываешь руки ему на шею. — Не хотела портить тебе настроение. Кирилл не верит в подлинность причины, но все равно прижимается к твоим губам необычно нежным поцелуем. Взгляд тут же падает за его плечо, и перед тобой вырисовывается знакомая картина: усеянная цветами гостиная, журнальный столик, полностью заставленный пакетами от дорогих брендов и промелькнувшая в глазах Гречкина тень вины. Его руки, до этого неспешно гладившие твою спину, замирают настороженно, готовясь к грядущему. Ничего нового. По тихому, затаенному вздоху парня все понимаешь. Ладонь тянется к его лицу, и Кирилл на секунду зажмуривается, ожидая пощечины, но ты лишь цепляешь пальцами подбородок, заставляя смотреть себе в глаза. — Она красивая? Ты не знаешь имена и уверенна, что Кирилл их тоже не знает. Девушки еще ни разу не повторялись, потому что ни к кому из них его не тянет дважды. — Я считаю красивой только одну. Хмыкаешь удовлетворенно и выскальзываешь из его объятий, по белому мрамору выстукивая каблуками в сторону широкого светлого дивана, занимающего половину гостиной. Когда ты только сюда переехала, многое пришлось поменять. Гречкину хватило бы и коврика в коридоре — после суточных вечеринок он все равно не проходит дальше. Тебе же нужен был уют и отголоски сдержанной роскоши, впитанной с детства. Кирилл никогда не говорил «нет», молча соглашаясь на все настойчивые предложения и стойко снося неудобства ремонта на итальянской вилле родителей вместе с тобой. Когда вы вернулись, дом было не узнать. — Думала, мы закрыли тему цветов, — касаясь пальцами бордовых лепестков, поворачиваешься к парню. — Элла говорит, что у нас не хватает ваз. Гречкин только пожимает плечами. Он этими вазами все серванты заставит, если понадобится, но не хочет выслушивать лекцию о растратах. Ты быстро просматриваешь пакеты, даже не касаясь их руками. Взглядом выцепляешь, что и где, прикидываешь, сколько он потратил. И узнать себе цену, тем более, со столькими нулями на конце — неожиданно приятно. Ты опускаешься на диван с грациозностью, присущей только настоящим леди. Кирилл сглатывает, едва вынося эту пытку молчаливой красотой, и ничего не говорит, следя за каждым твоим движением. Для него все это — странная, извращенная игра, где каждый раз нужно заслуживать прощение и получать снисхождение. На этот раз Гречкин целует несдержанно грубо, отрывисто кусает губы, позволяет хватать воздух всего на секунду и снова заставляет себе отвечать. Он бесится, потому что не понимает, какая твоя составляющая выводит его, рушит уверенность и давит на больное. Возможно, тот факт, что Кирилл хочет тебя больше, чем кого-либо еще. Хочет до громких криков и кровоточащих полос на своей спине, жестко и немедленно, до синяков сжимая бедра, и хочет долго, любовно, поцелуями извиняясь, доводя до исступления, впитывая каждую деталь. — Я хочу, — сознается честно, выдыхая в приоткрытые губы. Ты закрываешь его рот ладонью и качаешь головой. Не заслужил — знает. Но стоит пальцем указать направление вниз — Гречкин падает на колени, не сводя восхищенного взгляда с твоего лица. Это за пределами вашей сексуальной жизни он говорит, что «никогда бы и ни за что», отказывает даже своим любовницам, а ты не рушишь образ героягоре-любовника. Но тебя Кирилл рад получать в любой форме, в любое время и в любом месте. Все, что ты позволишь, отразится на его лице вселенским восторгом и неистовой готовностью. Он до сих пор не уверен, почему так тянет, почему хочется бесконечно целовать руки, слушать, как ты говоришь о политике и искусстве, до которых ему нет никакого дела, видеть улыбку на выкрашенных в ядовитый красный оттенок губах. Почему среди всех ты выделяешься настолько, что глаза слепит? В твоей уверенной походке от бедра и надменном взгляде секса больше, чем в самом грязном порно. От каждой однодневки Кириллу хочется бежать. После таких ночей до тошноты воротит, он понимает — еще не доросли. Сильные ладони осторожно касаются твоих бедер, выше задирают юбку, горячее дыхание щекочет кожу. Ты откидываешься на спинку дивана, а тонкие пальцы Гречкина уже стягивают дизайнерское белье. Выдыхаешь прерывисто, когда он устраивает твои ноги на своих плечах и млеешь от нежности частых, мокрых поцелуев, поднимающихся от колена. Так и хочется опустить ладонь ему на затылок, прижать ближе и заставить поторопиться, но ты оставляешь выбор за Кириллом. В конце концов, он извиняется — пусть действует, как считает нужным. — Ох, твою мать, — вырывается против воли, когда юркий язык без предупреждения проникает внутрь. Ты вздрагиваешь, инстинктивно подаваясь навстречу приятным ласкам. Гречкин довольно улыбается, ты это чувствуешь. Движения постепенные, выверенные, он знает, что делает. Никто не поверит, если ты заикнешься о такой его стороне, но длинные пальцы прямо сейчас раскрывают тебя шире, а мазки языка становятся ощутимее. Губы обхватывают клитор, посылая мурашки вдоль позвоночника. Ты прогибаешься в спине и стонешь, теряясь в ощущениях. Внутри тебя сейчас настоящий пожар, требующий продолжения. Кирилл отстраняется на мгновение, горящими глазами наблюдая, как два пальца погружаются внутрь, и как ты вся сжимаешься вокруг них. Волосы рассыпаются по спинке дивана, у тебя дрожат руки. Слишком хорошо, когда внутри и снаружи ласкают одинаково умело, внизу живота горячими волнами плещется возбуждение. Тебе нужно чуть больше, чтобы кончить, но Гречкин ждет, продолжая доводить до экстаза медленными, заученными шагами. И только когда эти чертовски охуенные пальцы сгибаются, потирая чувствительное местечко внутри тебя, ты выкрикиваешь его имя, широко распахивая глаза. Твоего преисполненного удовольствием голоса почти достаточно, чтобы Кирилл спустил себе в штаны, но он держится, душа желание кончить и сжимая рукой твое бедро. Гречкину до безумия хочется взглянуть на тебя, увидеть сведенные к переносице брови и влажные, распахнутые в стоне губы. Но он знает, что не выдержит сумасшедшую эстетику этой картины. Теплое чувство тлеющих отголосков оргазма шумит в ушах, когда Кирилл останавливается. Подмывает всхлипнуть от несправедливости, ты ведь была так близко, но проявлять слабость прямо сейчас — проигрыш. Приподнимаешься чуть, чтобы лучше видеть его лицо. Перепачканные твоей смазкой губы невинно улыбаются, голова наклонена. Гречкин зацеловывает твои дрожащие бедра, тихо посмеиваясь над разочарованным стоном. Ты такое, скорее всего, не простишь, но ему просто необходимы эти секунды власти. — Люблю твой вкус, — шепчет, переводя дыхание и кружа губами вокруг клитора, вызывая спазмы наслаждения во всем теле. — Отвлекаешься, — убираешь лезущие ему в глаза крашенные пряди, мягко проводя ладонью по затылку, а щеки все равно блестят румянцем после неожиданного комплимента. — Знаю, — хмыкает и явно наслаждается твоим нетерпением. — Кирилл, — зовешь неожиданно, а он уже собирается вернуться к незаконченному. Взметнувшиеся вверх темные от похоти глаза пытливо уставляются на тебя. — Думал обо мне, когда трахал ее? У Гречкина в этот момент дар речи пропадает, он смотрит потерянно, открывает рот, чтобы что-то сказать, но получается только кивнуть — быстро и без особых раздумий. А потом сразу лицом уткнуться между твоих ног, самозабвенно вылизывая и причмокивая. Кирилл осознает, что у него какая-то ебанутая сексуальная девиация, раз трахаться на стороне, а потом замаливать прощение деньгами и долгим, чувственным сексом — самая возбуждающая фантазия. В голове вдруг мелькает мысль: может его так торкает даже не с измен, а с осознания, что хоть кому-то он все еще нужен. — Да, да, блять, да! — извиваясь и вплетая пальцы в мягкие волосы, ты почти кричишь, стараясь не сводить бедра. Оргазм оглушает: руки не слушаются, дрожат, сердце бьется так быстро, будто вот-вот не выдержит. Ты сползаешь по кожаной спинке в бок, оседая на поверхности дивана. Перед глазами пелена. Кирилл быстро скидывает твои туфли и подается вперед, влажным поцелуем затыкая рот. Ты чувствуешь собственный вкус на его языке, обвиваешь ногами поясницу, притягивая парня ближе. Гречкину так нужно выжать из страсти все до последней капли, он всегда целует и трогает, пока силы не оставляют вас обоих. Но выпускать его из своих рук действительно не хочется. — Я люблю тебя, — сбивчиво бормочет, прижимаясь носом к твоей шее. — /Т.и/, правда, люблю. Тебя все еще трясет, воздуха катастрофически мало, а глаза закатываются. Ему даже не нужно слышать ответное признание, потому что твоего заебанного (в самом лучшем смысле) вида хватает. Тело сковывает приятной усталостью, и ты знаешь, что Кирилл не полезет ни с одной просьбой — тихо подрочит в душе под ледяной водой, кусая губы и упираясь ладонью в холодную плитку. Обнимая его за плечи и зарываясь пальцами в светлые волосы, ты боишься только, что однажды сама полюбишь эту игру.