Что таят в себе одуванчики?

Едва ли стен Мондштадта коснулась пелена вечерней зари, как главная площадь, — вечно бурлящая людьми и их неугомонной жизнью, путешествиями от места к месту, — постепенно опустела. Казалось, словно во всём городе разом пропали все жители. На деле же, измотанные утренней жарой, уставшие после долгих посиделок друг с другом, все как один отправились на положенный отдых. Как минимум, из желания встретить завтрашний день в не менее бодром расположении духа. Безусловно, были и те, на ком утренние говоры могли сказаться худо. Например, Сара была настолько измучена постоянными заказами, что к концу дня и вовсе свалилась без сил от переутомления. Отдыхали все. С некоторыми исключениями. Рыцарские наряды Ордо Фавониус слоняли из стороны в сторону, со скучающим видом наблюдая за тем, как взымается солнце и как плавно оно уходит за горизонт. Их малочисленные группы разбежались по всему Мондштадту: начиная от площади возле собора Барбатоса и заканчивая запасным выходом, находящимся недалеко от таверны мастера Дилюка. Как и всегда, двери весьма роскошного паба были открыты для всех желающих. Начиная от бездомных бродяг, как небезызвестный бард-бродяжка Венти и заканчивая старым-добрым Стэнли. Тем самым, чьи мечты были, казалось бы, почти нерушимы. За барной стойкой, как и полагалось ответственному работнику, находился Чарльз, любезно разливающий напитки всем желающим (и заплатившим, конечно же).       Оглядев пределы таверны скучающим взглядом, Кэйа неторопливо приподнялся со своего места. Ну конечно, где же ещё мог быть мастер Дилюк, кроме как в самых укромных местах? — Снова защищаешь город, Полуночный герой? В его голосе явная насмешка. Такая очевидная, что Рагнвиндр закатывает глаза. Когда его дни, казалось бы, спокойные и равномерные, проходили без присутствия назойливого Капитана кавалерии? Будь то действительно чем-то раздражающим, Дилюк бы и бровью не повёл — под шумок отскребя от себя такого неприятного собеседника. И всё же, они были связаны. Не так, как обыкновенно связывают людей воспоминания и болезненные, травмирующие истории, а иначе. Настолько крепко, что при всём желании возненавидеть — не получалось. А едва ли Рагнвиндр предпринимал попытки забыться, уйти настолько далеко, как Альберих, словно осознающий возможный разлад, вновь забирался под кожу расплывчатым, смутным ядом, перемешивающимся с кровью. Хотелось и выть волком от несправедливости, и безмолвно мириться с такой несказанной наглостью. — Снова не можете должным образом присмотреть за городом, капитан Кэйа? А в ответ его флиртующему, насмешливому, что-то крайне холодное и отстранённое. Напускное, определённо неискреннее, но тем не менее, старательно поставленное под недовольство. Альберих усмехается. Ну конечно, Дилюк не вторит его притворному тону и хитрому прищуру неприкрытого глаза. Кэйю это даже забавляет. То, как старательно и эксцентрично небезызвестный холостяк Мондштадта отталкивает от себя даже тех, кто уже далеко под кожу забрался. Пытается, ломает себя изнутри, разбивается в одну неясную субстанцию, даже слизь слайма не напоминающую, но старается. Настолько отчаянно, что это даже становится чем-то умилительно-отвратительным. — Я присматриваю, разве нет? — Наигранно изумляется мужчина, словно Дилюк сказал неведомую глупость. В ответ Рагнвиндр хочет заехать тому по самоуверенной, самонадеянной физиономии кулаком. Желательно в челюсть и так, чтобы Кэйа не мог говорить ни слова в течении некоторого времени. — Например, даже сейчас. Что это у Вас за странная маска? А прикид? Мне кажется, что Вы можете являться скрытым агентом… Фатуи. Кэйа прыскает со смеху. Наигранная серьёзность почти в одночасье слетает с его лица. Настолько мгновенно, что закатить глаза в ответ даже не хочется, потому что Дилюк не успевает отреагировать на такой нелепый выпад должным образом. Кэйа — ходячая катастрофа. Неуёмная, шумная, говорливая и неугомонная. Настолько раздражающая, что хочется закрыться где-нибудь в самом укромном углу, игнорируя всякие ответные обращения и не замечать. Вообще ни на мгновение. А затем, с небольшим опозданием, приходит осознание, что именно без этой самой навязчивой (и необходимой в равной степени) заботы, которую Дилюк не различает, он бы не выстоял. Как минимум, в борьбе с самим собой — определённо. Хотелось бы рычать, скалиться, как хищному зверю, и разбиваться о скалы собственной неприступности. Но Рагнвиндр, что удивительно, не против. Относительно, наверное. — Ты сам себя рассмешил. Насколько далеко можешь зайти в своей глупости? — Эта формальная наигранность и притворство быстро надоедают. Дилюк скрещивает руки на груди, прикрывает глаза и спиной упирается в каменную стену городских стен. — Настолько, что мог бы поцеловать тебя прямо сейчас. Не хочется вдумываться и вслушиваться в брошенные Альберихом слова, но приходится. Дилюк замирает. Сначала потому, что перерабатывает услышанную информацию в своей голове. Затем, чтобы продумать в какое место на чужой физиономии приложить кулак. И лишь в заключении, когда все эти мыслительные процессы приходят к своей апогее, он восклицает в почти рычащем тоне: — Кэйа, чтоб тебя, Альберих! А Кэйа смеётся. Между прочим так, словно он невиновен вовсе и всё для него кажется естественным, таким ненавязчивым и обыкновенным. Дилюк возмущается, конечно, потому что хочется возмутиться во всё горло, но они по-прежнему находятся в пределах стен Мондштадта, по-прежнему забываются в собственных мыслях и по-прежнему… Смотрят друг на друга. Почти безотрывно. Одним — со смущением, под едким раздражением от услышанного; второй — с некой забавой и даже удовлетворением. Потому что реакция такого Дилюка — почти сердечная. Хочется сказать что-то ещё, но Капитан тактично молчит. Выжидает. — Тебе нравятся одуванчики? — Что? Рагнвиндр непонимающе хмурится. — Причём здесь это? — Выражение лица Дилюка вопиющим образом выдаёт его истинные мысли: «Ты идиот?», и читается это не только в физиономии, но и во взгляде также. — Предположим, что я лояльно к ним отношусь. — Мы говорим без предположений, — лукаво замечает Кэйа, почти грозясь вывести Рагнвиндра из себя до такой степени, что тяжёлая рукоять Волчьей погибели вмиг окажется обрамлена ярким пламенем. Проверять на себе то, насколько очарователен огонь Дилюка на теле не хотелось. По-крайне мере точно не на своём. — Ответь мне: нравятся ли тебе одуванчики? У тебя ведь даже есть вино из одуванчиков. Так почему ты игнорируешь такой простой вопрос? — Нравятся, — закатив глаза, парирует. — И, опять-таки, что с того? — Тогда держи. Изумлённое, потрясённое лицо Дилюка, которое смягчается с такой же скоростью, с какой и хмурится, было едва ли тем самым шедевром на миллион моры. Нет, на пять миллионов моры, как минимум. Кэйа честно старается не смеяться (хотя очень хочется), а то, как восторженно выглядит Рагнвиндр, когда принимает те самые одуванчики, осторожно собранные в миниатюрный, но пышный букет ещё до того, как были готовы разнести по ветру свои мысли и домыслы — нельзя передать словами. Альберих почти сердечно касается макушки головы потерявшегося в своих мыслях мужчины. Вопрос: «Нравится ли тебе такой подарок?» — остаётся неозвученным. Ответ известен им обоим и это кажется очаровательным настолько, что не коснуться покрасневших щёк винодела оказывается чересчур сложной задачей для Капитана. — Я принесу тебе ещё один завтра. — Ради Архонтов, Кэйа, перестань.