Из детства

Заплетая с утра волосы в хвост, он думает, почему всё так. И понять не может. Думает, почему начал пить, почему именно водку. И не понимает. Старается вспомнить, когда сигарета впервые оказалась в его зубах. И снова не может. Не может вспомнить. И поэтому чувствует себя слабым. В кровати мирно сопит Тихонов, и он думает, с чего бы это он переехал к нему. И снова. Опять. Он бессилен. Нет, он понимает, что всё это из детства. Что всё вот это, всё то, что происходит, происходит не по его вине. Он зол на весь мир. Звон стекла. Кровь стекает по рукам, рассыпаются осколки зеркала по грязному полу. Он снова не удержал демонов внутри. Майский чувствует, как в его жилах медленно вскипает кровь. Просыпается Тихонов. В его глазах сострадание и боль. Своя собственная боль, о которой он молчит. Он слышит, как кричит Майский, громко, страшно, так что невольно сглатываешь. Без слов, на одной ноте. Сергей поначалу боялся жить с Ваней. Почему? Порой ему казалось, что слишком уж они одинаковые — потеряв всё подчистую, отдают жизнь работе. Одинаковое не может быть рядом, как, например, минусовые полюса на магнитиках отпрыгивают друг от друга. Они потеряли всё. Аб-со-лют-но. И у них нет ничего за душой, у каждого по ничего. Ни-че-го. И каждый по-своему молчит о своей боли, одновременно её и высказывая. У Вани боль отражается в глазах. И он бесшумно просыпается среди ночи, чтобы, лицом уткнувшись в подушку, пореветь немного, а утром снова поспешить на работу. И смеяться над шутками. Чтобы быть полезным с утра, и на рассвете не жалеть, что родился на свет. И боль читается, только когда убивают подростков. Или когда детей уводят в детдом. Но никто, кроме Серёжи, её не умеет читать. И поэтому никто не догадывается о пожарах в душе. А Майский кричит и злится. Он не говорит о том, что чувствует. Не может сказать, хоть и не настолько горд. На него так подействовала война. Это оттуда. Оттуда мирская злость, оттуда вселенская ненависть к торговцам человеческими душами и тем, кто решает сам за людей, жить им или умереть. У них обоих столько боли и дерьма за душой, что ни один психолог разгребать не возьмётся, а если вдруг возьмётся, то наверняка угодит в психушку. Потому что нельзя копить в себе столько. И поэтому Майский снова покупает бутылку водки и пачку сигарет. Обещает, что бросит. И не бросает. И Майский снова думает о детстве. Вспоминает корефана Вовку, высокую бутылку в его руках. И Витьку с Валькой — брата с сестрой, главных оборванцев городишки. И, конечно же, Женьку — тоже девочку, тоже оборванку из неблагополучной семьи. И Сашу — старшого. Именно он их вместе собрал, и Серёжа ему некоторой степени благодарен. Ведь он, именно он их кормил и не оставил без надзора, пусть и должного ухода не проявлял, наливал стаканы с восьми лет — самому младшему, Витьке. И Майский трясёт головой. Всё же жаль, что почти все они поумирали. Всё же благодаря им он попал в армию. И поэтому Серёжа не знает, как назвать своё детство. Но первое воспоминание оттуда — прохлада оконной рамы, потом воздух, пахнущий чем-то хвойно-медовым, щепотка храбрости… и резкий холод, режущий ноги. Он внизу. Жизнь продолжается. — Серёж, аккуратней. — Да иди ты к чёрту. Прыгая на кровать к Тихонову, он думает, что всё не так уж и плохо. Хотя бы пока что. Что всё не так уж и плохо в общем. — Дурачок, — Тихонов его целует в нижнюю губу. — Спасибо, хоть не «сучара нахер», — цитирует он Женьку. Обнимая Ваню, он думает о своих друзьях, о детстве. Снова о войне. Целуясь, они оба думают об одном. Сейчас мысли о другом быть и не могут. Они целуются нежно, так раньше не было. Майский думает, почему всё так. Уже второй раз об одном и том же. И снова чувствует себя бессильным. Когда Ваня смотрит на него распахнутыми глазами с длинными ресницами, то в них снова отражается боль. И он впервые за их совместную жизнь сглатывает ком в горле. Майский видит дрожащие губы и капли, назревающие в уголках бездонных глаз. Буквально впервые за жизнь он даёт волю эмоциям и плачет, уткнувшись в чужую грудь. Майский облегчённо вздыхает. И всё же хорошо, что воспоминаний из детства у него почти не осталось.