Звёзды над руинами

«Мгновение, и целый город разрушен. Теперь мне некуда деться…»       Из растерзанных трупов воинов выложена дорога, по которой в каменный город приходит смерть. Под треск бушующего огня, по багряной крови на снегу, под стоны и приглушенные крики умирающих, по обломкам мостов. Те пали, словно иссохшие лепестки некогда прекрасных цветов. Ничего не оставляя после себя — лишь пыль и каменную крошку. Уничтожив все пути домой, все милосердные погибели. Заранее подписав приговор всем, кто ещё здесь, и чьё сердце бьется. Чья кровь оставит след на проклятой земле, чья душа станет жертвой теней.       Смерть смеётся, а древнее зло в юном прекрасном теле вторит ей.       Пламя пожирает деревянные балки, внутренне убранство домов. Как жаль, что им не стать единым пепелищем. Как жаль, как жаль… Приходится укрыть призрачным плащом обломки — звучит шипение, крик, и всё укутывает тьма. Смерть вновь смеётся. Её одеяния сотканы из страданий, мучений, что так отчаянны, так красивы. Её замыслы понять нельзя: она ли приказала злу поселиться здесь, она ли принесла с собой огненное марево? Или оно призвало её? Чтобы закончить начатое, чтобы не стать надеждой на лучшее, чтобы никогда не вернуться домой…       И как всё это не слышит Селестина? Ни крика, ни шепота, зовущего её выйти из дома и стать частичкой этого безумия. Не видит огня, теней, что защищают дом от всего дурного. Не подозревает ни о чем… Её нельзя назвать ни наивной, ни глупой. Святова просто Святова. Неидеальная, недостойная ни почестей, ни даров. Смелая, едва ли не борзая, но слишком замкнутая в себе, чтобы понять, что разрушение уже здесь.       И оно постепенно стремится к ней, скользя по чужой плоти, по грязным лужам из растаявшего снега.       Город умирает, а зла в нём больше нет. Ненадолго, правда, но, может, и этого времени хватит, чтобы убежать. Или нет: игра лишь только начинается. Головная боль раскалывает жалкие кости, отравленный дым мешает вздохнуть, и снова слабость движений. Потом в разуме вновь появляется пелена ярой, бездонной злобы, и всё теряется. Всё разбивается и летит куда-то дальше, чем просто в ад. Может, в бездну? Да, пожалуй, именно туда (где нет россыпи звёздных далей, снежинок и ягод алой рябины, росшей во дворе старого дома).       Как странно, что лес не горит. Почему-то страдают все, у кого есть душа. У проклятых деревьев внутри же нет ничего, кроме злобной сущности, да и то не у всех. Смерть давно бы исправила это, обрекла бы на вечные муки кого-то из злыдней господней, а потом… Потом бы это продолжалось вечно. И поступь её по костям (и их жалобный треск), и зловещий смех, который звучит карканьем ворон. Над головой бы вечно были опаленные пеплом небеса… И ничего лишнего.       До противного хруста под ногами идеально.

***

      «Ещё можно все исправить», — упорно повторяет про себя Селест, дочитывая книгу про демонов. Оказывается, их так много здесь: в реках, горах, деревьях, пещерах. И не все они злые, но в этот раз им просто не повезло. Девушка едва не обрывает страницы, едва не царапает корешок, едва не срывается на крик, когда видит картинки безобразных монстров. Боже, неужто ли всё это реально?       Вероятно. Другими словами не объяснить причину перемены в Алексе, да и появление тех цветов… Не подвластно это всё логике простой. Как в их мир затесалась магия? И скользит по полям, хребтам, долинам, сея посевы зла. Почему именно Волков? Может, и в правду он слаб. Впрочем, как всегда. Слеп и глуп, наивен и слишком добр ко всем. Притворяется суровым (это так мило для Святовой, что даже сейчас она улыбается), притворяется истинным полководцем. Но только одержимость путает все карты… надо спешить. Пока действительно есть возможность что-то исправить, не допустить худшего.       Убрав с колен книгу, Селестина поднимается с кровати. Направляется тут же на первый этаж, прихватив с собой свой старый шарф. Пахнущий прежним домом. Духами матери и настойками трав. Обвязывает его вокруг шеи, чтобы не простыть на морозе. Вдыхая этот аромат, девушка спешит, но взгляд её случайно падает на окно.       Вся уверенность в момент тухнет.       Руки начинают мелко дрожать.       Огонь. Растерзанные трупы. Растаявший грязный снег, весь в крови и пепле. Страх. Необъятный ужас. Паника, накатывающая волнами алого и черного. Делает неосознанно шаг назад. Дыхание задерживает, считает до трёх. Легче не становится. Закрывает глаза, будто надеясь, что после этого весь ад на улице исчезнет. Открывает. Видит всё ту же картину.       И с грустной улыбкой на лице входит из дома.       По улицам не то что пройти, так и пробраться невозможно. Всё в огне, и лишь него страшнее изувеченные воины. Мертвые, все как один. Бессильные, бесхребетные и ничтожные. Может, и не зря великое зло выбрало их жертвой, оставив след из крови. Все дороги ведут прямо-прямо к Волкову, чёткой линией сломленной судьбы. Тьма стремится прочь от искр — Святовой тоже стоило бы убежать, но она идет вперед.       Спотыкаясь об трупы, падая в грязь, то и дело слыша нездоровый смех.       Возле покинутого дома была защита из теней. Они вились, как змеи, но не кусались, лишь защищали. Они были у прежнего Алекса, были частью его великолепного образа и суровой жизни. Они просто были рядом, всегда-всегда. Но они там и остались, а она бежит. Не боится огня или мук, лишь бы успеть.       Дыхание сбивается, убыстряется, а шаги, наоборот, замедляются. Селестина видит перед собой Волкова. В том же костюме, что и утром. Только, пожалуй, на нем слишком много черного: кровь выглядит совершенно безобразно. Девушка морщится, проявляя былую гордость, презрительно осматривая её возлюбленного с ног до головы.       Вдох. Устала от бега. Рваный выдох. Утомлена тем ужасом, что происходит вокруг. От потерь и бремени горя на плечах тяжко. Слишком непросто. Непонятно и дотошно неприятно. А день так хорошо начинался… — Алекс! — позвать его удаётся с трудом, ибо голос ломается. Где-то в груди, где-то на уровне мыслей. Или стоит только увидеть его черные бездонные глаза, от которых становится дурно. — Край, — шепчет он по-змеиному. — Ты еще можешь всё исправить! — Край…       И исчезает бесследно в порыве огня. Вспышка, треск дерева, новый столп дыма. Селест едва успевает отойти, прежде чем горящие обломки падают на землю. Едва успевает вздохнуть, как воздух пропадает. Мысли становятся зыбкими, противными. Надо что-то делать, надо, но она не хочет. Вот так её чувства оборачиваются пеплом, вот так её мечты становятся ничем. Лучше не чувствовать ничего, чем поддаваться сожалению, печали. Никчёмно, особенно сейчас.       «Край, надо найти край»       Повторяет. Снова бежит. Резко вздыхает, тяжело выдыхает. Сердце стучит как сумасшедше. Или безумное, лишённое покоя. Весь мир горит, весь мир уже не спасти, весь мир падает, рассыпается в пепел и тлеет, становясь угольком. День заканчивается, наступает вечер.       Скоро звёзды появятся на обожжённом небосклоне.       Край — это особое место в лагере. Расположено возле одной из тренировочных площадок и носит такое имя из-за обрыва рядом. Если смотреть оттуда вниз, то может показаться, что это — край света. Алекс в самом начале их жизни показал этот уединенный уголок, но просил туда не ходить, ибо есть риск сорваться в пропасть. Слишком уж вид завораживающий, а лед под ногами — скользкий.       Благо, идти не так далеко. Вернее, бежать. Вернее, мчаться быстрее стрелы. Вновь появляются бесплотные тени, они кишат, треплют шарф Святовой и кричат: «Беги!». Они истошно вопят, до последнего защищая её. Однако, стоит Алексу появиться рядом (в шести шагах от нее), то и милосердная тьма исчезает. Становится всё равно — снег на Краю белее.       На нём нет ни крови, ни пепла. Разве не красиво? Правда, холодно, и Селестине приходится укутаться в свой старый шарф. Делает шаг навстречу демону в столь юном и прекрасном теле. Шепчет имя его: — Алекс… — не договаривает, опустив глаза. Ибо Волков точно все понимает: без слов, без жестов и попыток примирения.       Одна тень появляется за воином и тихо-тихо шепчет: «Беги». — Уже поздно, милая Селест. — Тогда… позволь мне… — она не спорит. Лишь подходит еще ближе, чувствует противный аромат крови и обнимает воина. Цепляется руками, не отпускает, не умоляет о пощаде. И ждет, она ждет, когда он обнимет в ответ, также вцепится и не отпустит до конца.       Пока пепельный снег не накроет их обоих, пока кости не погрязнут в земле, пока звёзды не восстанут яркими пятнами на черном испорченном небе. Ветер, несущий огонь, их касается, и только тогда Алекс — Селест хочется верить, что это её Алекс, к которому она испытывала радостное чувство влюбленности, — обнимает девушку в ответ.       Через миг они исчезают, рассеявшись в пустоте. В тишине, в звёздой пыли, в неумолимом разрушении.       Без криков.       И слёз.

***

      Ночью, когда уже в городе не остается никого живого, буря из огня и танца смерти стихает. Тени зла скользят по руинам, но не находят новых жертв и исчезают. Уходят в свою обитель, оставляя северные хребты позади, под мороком грядущих бурь и мрака. Где-то вдалеке слышится шелест наряда смерти и карканье её ворон. Они тоже исчезают. Бесследно. А потом резко наступает тишина, от которой любому могло бы стать противно, не по себе. Если бы ещё любой мог бы здесь оказаться и не пасть от гнева первородной ярости….       Ветер стихает, поэтому никто не тревожит прах, пепел и уничтоженную гордость этого места. Пусть остаётся лежать неровным слоем, пусть покроет цветы и обгоревшие изувеченные тела, пусть скроет кости. Завтра наверняка взойдёт солнце и нигде не найдёт безобразных следов разрушения. Никто не помолится за души умерших. Никто не проронит слезу. Никто не узнает всей предречённой правды.       Что произошло, того уже не изменить. И не по причине того, что поздно, а потому, что звезды всегда восходят над руинами.