79

Аякс стоит за кулисами, нервно поправляя выключенную гарнитуру. У него — у них — короткий перерыв перед обещанным сюрпризом. Пальцы дрожат, будто Аякс успел где-то накуриться, но ему не хватает гитары в руках, чтобы вернуть на место маску уверенности в себе и своих силах. Кэйя стоит за его спиной, сжимает в ободрении плечо, хотя Аякс видит нервозность в его позе, когда оборачивается. Сяо рядом методично напивается минералкой, Скарамуш так же методично что-то черкает в блокноте. За спиной раздаётся наигранно тяжёлый вздох, и Аякс оказывается в объятиях Синьоры — вообще она Мария, но ненавидит, когда её так называют, поэтому все зовут её Синьора. Её руки не смыкаются в кольцо, но расползаются по позвоночнику, она будто старается спрятать Аякса в мире, где есть только запах мяты, которой пахнет кожа барабанщицы. Она предпочитает, конечно же, розы, но на все важные мероприятия её запах это мята. Потому что Аякс имеет максимально расшатанную нервную систему, и мята это единственное, что может унять его тошноту. Это теперь их небольшой ритуал, обниматься с Синьорой перед каждым концертом, чтобы поймать уверенность и спокойствие, воплощением которых она была в их группе. И сегодня был последний день для их маленькой традиции. — Нам пора, — несмотря на весёлый тон, слова Кэйи прозвучали как смертный приговор. Они выходят на сцену всей толпой, проверяя инструменты и микрофоны, пока зал вновь заполняется народом. Кэйя хватает стоящий на сцене микрофон, наклоняет к себе, глубоко вдыхает, пережидая секундный гомон, и открывает рот: — Сейчас будет обещанный в начале сюрприз! Та самая песня, которую вы больше нигде, кроме этих стен, и никогда, кроме как в сейчас, не услышите! — зал предсказуемо беснуется, почувствовав коллективную исключительность, пока музыкантам хочется поскорее съебать из этого зала. Руки, включающие гарнитуры, почти не дрожат. Свет приглушается, и Синьора тут же бьёт по барабанам. Скарамуш со своим синтезатором вступает вслед за ней. Тарталья и Сяо делят гитарную партию на двоих, но гитара у Аякса сегодня громкая и нужна только на куплетах, и поэтому играть начинает только Сяо. Кэйя крепко сжимает свой микрофон. Он у них солист и одно из двух лиц группы, но в этой песне поëт не только он, и ему страшновато. Им всем страшно. — Тебе не нужен токсик, как я, — у Кэйи голос почти не дрожит, и громкость музыки скрывает то, что осталось, — а мне богиня драмы, как ты, не нужна. — Но мы пропали, вариков нету, — Аякс вступает в дуэт, что раньше делал раза три официально и ещё семь по пьяне, — вылезти сутками не можем из постели. Залу нравится их дуэт, это видно по дрожанию всей это идиотской светящейся атрибутики и множеству камер. Аякс прикрывает глаза. Аякс токсичность Кэйи видел своими глазами. Она выползала из него через три бутылки «Полуденной смерти» раз в месяц, когда всё, нервы уже были буквально пеплом, когда Дилюк в очередной раз переставал уметь говорить словами, обижаясь на очередное что-то, — Аяксу иногда кажется, что Рангвиру и повода особо не надо, чтобы обидеться на Кэйю. И господина винодела прорывало раз в месяц, что провоцировало масштабную ссору, в результате которой Альберих сваливал к Аяксу в квартирку, которую он продолжать снимать, несмотря на то, что он больше не был бедным студентом и мог позволить себе что-то лучше, но он не мог оставить этот кусочек прошлого, где они впятером впервые подумали о создании своей группы и где они написали первые песни. Место, где они хоть минуты были счастливыми и свободными. Где они были секунды настоящими. Кэйя пьёт из горла, и где-то на второй бутылке начинает шипеть змеёй, которой наступили на хвост, про то, что происходило в их ссору, про то, как его это заебало, про то, что у Дилюка такой явный недотрах, что странно, что Кэйя ещё не застал его в постели за изменой. Кэйя шипит, что он хочет, чтобы Дилюк или перестал ебать ему мозг каждый месяц, или съебал из его жизни окончательно, или сдох. Сценарий всегда был примерно одинаковым, и к концу второй бутылки Кэйя плавно переходил со своего любовника на Аякса, потом на Сяо и так далее по всем своим знакомым. После третьей бутылки Кэйя переходил на себя и вырубался, бросая на Аякса последний разочарованный взгляд. Совершенно трезвый гитарист после этого обычно перетаскивал его на единственную кровать в однушке и шёл после этого убирать оставленные бутылки и остатки карандаша, который он разломал, пока выслушивал друга. Кэйя действительно был не самой приятной личностью, но это проявлялось крайне редко. Но в последний раз сценарий пошёл немного не по плану. Кэйя выпил все три бутылки молча, и сказал только одну фразу: — Нахуй Дилюка. — Нахуй. — Аякс задумчиво провёл пальцем, стирая конденсат с бутылки, на дне которой ещё оставалось несколько глотков, которые он же и проглотил, потому что пошёл сценарий нахуй. Вместе с Дилюком, Кэйей и вообще всем. На-хуй. Аякс делает глубокий вдох, улавливая совсем слабые нотки мяты, впитавшиеся в его одежду, прежде чем начать петь свою часть: — Ты извращенка, но это клёво, — голос у Аякса, против общего состояния, ровный и достаточно высокомерный, прямо под песню. — На все готова и не говоришь стоп-слово. — Ты истеричка, но так покорна, — Кэйя своим голосом режет его партию, и после стольких репетиций, это происходит гладко, потому что истеричка греет постель Кэйе, а не Аяксу, а значит и петь про неё должен он, а не Аякс. — Когда я сверху и сжимаю твое горло, — Кэйя и Аякс почти кричат эти слова, не выбиваясь из ритма песни Проблема Аякса кроется не только в нём, но и в том окружении, в котором он вырос. Он гей, и для него это страшное откровение, с которым он идёт по жизни лет с четырнадцати, когда ему впервые захотелось поцеловать ровесника, которому он только что разбил нос в потасовке. Он, конечно, пытался встречаться с девушками, пытался убедить себя в том, что он нормальный. Снежная традиционна, и отклонение от этих традиций порицалось вплоть до того, что людей на улице могли просто избить, и никто бы никак не отреагировал. Да и отец у Аякса был ярым поборником старых традиций, и своих детей воспитывал так, как воспитывали его. Аякс даже ни слова не сказал, когда его отправили в кадетский корпус «Фатуи», когда отцу надоела его пацифистичность. Аякс тоже думал, что это ему поможет, просто не так, как надеялся отец. Избавит его не от лишней бережливости по отношению к другим и самому себе, а от неправильности, от которой Аякс ощущал к себе сильное отвращение, заставлявшее его натирать кожу мочалкой до красноты и расчёсывать кожу почти до крови. Спустя годы Аякс, потирая спрятанные шрамы, разбросанные по всему его телу в этом корпусе, горько смеётся над своей наивностью, потому что конечно он не избавился от этого. Это же Снежная, в которой нет места никому, кто хоть немного отличается от массы. А Аякс отличался, а потому был рад сбежать из Снежной к чёрту, где он сможет заниматься тем, что ему действительно нравится. Он поступает туда, куда хочет, стоит с гитарой наперевес в парках, потому что ему этого хочется, учится практически с отличием, успешно игнорирует все свои проблемы, позволяя им накапливаться и переплетаться с самим Аяксом, пока по улице ходит улыбается Чайлд, а потом… Потом он знакомится с Чжунли, и, наконец, хоть немного верит, что он нормальный. Даже если он гей. Чжунли учит его принимать себя, принимать чужие прикосновения, мягко направляет к исцелению. Аякс не замечает, в какой момент они оказываются в постели, а после и на сессии, в которой Чжунли не знал, когда остановиться, а Аякс не понимал, когда остановить, потому что ему было страшно говорить слово против Чжунли в постели, ведь он такой неопытный, он может всё испортить. И Аякс терпел, потому что думал, что это нормально. И почти тотальный контроль над его жизнью от его парня тоже в порядке вещей. Что это должно его исцелить. Всё в порядке, всё просто прекрасно. — На-хуй, — говорит Аякс на старой кухне, подавляя желание расплакаться. — Поцелуи-луи-луи бархатными лепестками, детка, мы делаем то, что велено нам небесами. — Кэйя поёт, запрокинув голову, а потому его слёз не видно из зала, да и со сцены тоже не особо, но Аякс знает, что они есть. Потому что нихуя небеса им не велели. Небеса их послали нахуй так же, как и они свои отношения в старой квартирке под три бутылки крепкого алкоголя. Аякс закрывает глаза и открывает рот. — И пускай накрывает пьяной страстью цунами, ведь это останется между нами. Кэйя поёт припев ещё раз, но уже полностью один, не считая бэк-вокала от Тартальи, который на секунды вспоминает то, что было раньше. Кэйя тогда с ним просто пил за одной стойкой, потом начал мычать какую-то песню, и так сходу предложил Аяксу вступить в его группу, хотя за всё время не то что ни слова ни сказал, он даже ни капли не выпил из своего стакана, смотря перед собой стеклянным взглядом, пока внутри него творилась какая-то хуйня, даже отдалённо не смахивающая на самоанализ. Аякс согласился не осознанно, а потом подумал, почему бы и нет. Даже если при первой встрече с остальными его стошнило от нервозности. Второй куплет уже не их «союза юмористов» («Скорее союза ебанутых», — как-то высказалась Синьора, при молчаливой поддержке Сяо и Скарамуша. Кэйя и Аякс, в принципе, были не против и такого названия), он принадлежит Скарамушу и Сяо. Именно поэтому это песня сюрприз, это песня однодневка без студийной записи. В этой песне молчит только Синьора, потому что с её сердцем всё в порядке, и оно надёжно спрятано в руках её пары. — Люблю глазами, а ты ушами, — Сяо поёт не так громко, не так отчаянно, как была пропета песня до этого, но у него просто почти нет на это сил, зато много эмоций. — Премся гормонами, как будто веществами. Пора признаться, что мы подсели, и ты так жадно впиваешься в мои вены. У Сяо ситуация лучше, чем у Аякса и Кэйи, но в то же время в несколько раз ужаснее. У Сяо какая-то неизлечимая болезнь с невыговариваемым названием, из-за которой ему иногда больно просто дышать, не то что ходить и жить. Обезболивающее, которое ему прописывают, всё равно что тяжёлый наркотик. Для Сяо это последний концерт, когда он ещё может держаться за гриф не дрожащими пальцами. Для них всех это последний концерт в таком составе. Аякс признаёт, что ему будет очень не хватать всех их споров и репетиций. С любовью у Сяо тоже всё почти хорошо. Венти был им всем знаком очень хорошо, ведь половина их песен вышла из-под его карандаша. И все они знали, что Венти и Сяо буквально созданы друг для друга. Даже не смотря на его болезнь, Венти оставался рядом, потому что их клятва звучала как «Я клянусь быть с тобой в радости и печали, болезни и здравии, в богатстве и бедности, любить тебя и оберегать наш союз до конца жизни». И в болезни они были оба, но только Сяо всё ещё мог ходить и дышать, а вот Венти приходилось лежать в больнице под капельницей и с кислородной трубкой. Когда-то шутка про двойной гроб была просто шуткой. Сейчас же этот двойной гроб был прощальным подарком, на который они скидывались дружным квартетом. Аякс бьёт по струнам на автомате, даже не смотрит на то, какие аккорды зажимает — ему это не нужно, и можно заполнить голову сторонними мыслями о дурацких шутках, которые взяли тенденцию становиться реальностью. Аякс не думает, что когда-нибудь ещё сможет пошутить вообще. — Я сумасшедший, но ты кайфуешь, — Скарамуш поёт ровно, будто эмоций у него совсем нет. Аякс считает, что сейчас так и есть, потому что апатия означает отсутствие сил на эмоции, мозг просто не может вспомнить порядок сигналов для гормонов, — а говорила мне, что ты таких не любишь. Не знаю меры, это опасно, но ты рискуешь и целуешь меня страстно. У Скарамуша… Всё ужасно. Хотя бы просто потому, что сам Скарамуш та ещё скотина, и с общением у него всё не то что плохо — отвратительно. Его социальные навыки дерьмовее, чем у Аякса, а это действительно о чём-то говорит. Не то чтобы это мешало ему испытывать любовь, но он в ней был слишком неловок и неуклюж. В плохом смысле. Он слишком мнительный, потому что его не воспринимают никак иначе, чем «богатенького сынка». Ну, конечно, был один, кроме них, кто так не думал. Как считал Скарамуш, конечно. Ка-зу-ха Ка-э-дэ-ха-ра. Аякс и Кэйя звали его исключительно «милый мальчик», Синьора допевала «с могильной плитой за спиной». Скарамуш, конечно, ничего не понимал, пока сам Казуха не рассказал ему о своём умершем друге, из-за которого Казуха и решил поступать в тот же университет, что и Скарамуш. Занявший последнее бюджетное место с помощью отца, который был главой ректората, хотя на самом деле Скарамуш поступил сам, удивив отца. Казуха признался недели две назад, и это заставило Скарамуша напиться. Аякс пожимал сочувственно плечами, потому что это было всё, на что он был способен после множества попоек с Кэйей да и в принципе по жизни. Казуха признался, что встречался со Скарамушем из-за того самого статуса «богатого мальчика», попросил прощения без надежды его получить и предложил расстаться. Вместо Скарамуша Казуху нахуй до завтра послал Аякс, стоявший рядом, потому что мозг у Скарамуша отказал. И это привело их сначала на кухню к Аяксу с парой бутылок огненной воды или саке, один чёрт водка, а потом и к этой чёртовой песне однодневке, набросанной двумя пьяными, потому что Кэйя подошёл через час, и укурившимся сигаретами Аяксом. Синьора и Сяо привели текст в порядок на следующий день, а Венти написал ноты. И сейчас они поют её, чтобы немного угробить своё будущее. — Поцелуи-луи-луи бархатными лепестками, детка, мы делаем то, что велено нам небесами, — они поют все вместе, даже Синьора оттеняет их мужской хор своим пением. — И пускай накрывает пьяной страстью цунами, ведь это останется между нами. Кэйя снова поёт повтор припева один, пока музыка выходит на новый уровень громкости. Аяксу пот застилает глаза, поэтому он их закрывает, слишком отчётливо слыша всё вокруг и ощущая уверенную твёрдость грифа гитары под рукой и больше ничего. Они все играют ещё секунд тридцать после того, как смолкает голос Кэйи, давая ему время прийти немного в себя. Зал кричит, когда инструменты в их руках смолкают. Они терпеливо и молча ждут, пока относительная тишина вернётся в зал, чтобы Кэйя мог спокойно заговорить: — На самом деле мы вас обманули. — На лице у Кэйи извиняющаяся усмешка. — У нас не один сюрприз, а целых два. — По залу идёт одобрительный гул, от которого Аякс про себя смеётся, — но… второй не самый приятный для вас. Кэйя смолкает на долгие мгновения, закрыв глаза, заставляя фанатов ждать и гадать, что же это за неприятный сюрприз. Аякс выпирает рукавом пот со лба как раз перед тем как Кэйя озвучивает их роковое решение: — Мы распускаем эту группу. Они не смотрят на реакцию зрителей, просто уходят со сцены, чтобы больше никогда на неё вновь не вернуться, никогда больше не сыграть вместе. Аякс знает, что это неправильно. Ну, то, что они резко стали друг другу чужими — для Синьоры они, вероятно, близкими и не были, — стоило пропасть чему-то общему. Аякс знает, что это неправильно, но не чувствует это, потому что они друг друга заебали по самые гланды уже, и терпеть друг друга они больше не могут. Это тоже одна из причин, почему они распустили группу. Аякс нигде не тормозит, выходят с чёрного входа здания с одним рюкзаком на плечах. Его гитара осталась на колонках, она ему больше не нужна. Он сомневается, что сможет снова взять её в руки. Аякс рад тому, что в этом городе городские электрички, благодаря которым он быстро добирается до окраины, где расположена его квартирка. Мадам Пин, у которой он её снимал, жила на два этажа выше, поэтому ему было проще простого съехать. Забрав сумку с вещами и документами, уже ждущую его у двери, он поднимается по лестнице и осторожно жмёт на дверной замок. Дверь открывается через пару минут, и Аякс приветствует старушку слабой улыбкой, протягивая ей ключи. — Извините за беспокойство, я зашёл сказать, что я съезжаю, и вернуть ключи от квартиры. — Мадам Пин смотрит на него так, словно видит насквозь, пока берёт ключи, чуть покачивая головой из стороны в сторону. Аякс немного мнётся, прежде чем протянуть небольшой конверт. — Можете передать это Чжунли, если он поинтересуется, где я, хорошо? Я сам не успеваю, слишком мало времени до самолёта. Аякс знает, что он сейчас выглядит так, будто сбегает и не хочет об этом прямо говорить. Аякс знает это, потому что так и есть. Вот только его не ждут там, куда он собрался бежать. И Аякса это устраивает. Аякс прощается со старушкой, отдав конверт, и сбегает по лестнице вниз. Электричка приходит быстро, и едет достаточно долго, чтобы Аякс успел увидеть закат через вагонное окно. Аякс думает что действительно, нахуй всё. Он будет жить сам, один, и так, как хочет. Без привязанностей, без семьи, только его принципы и он сам. Сумку греет билет на самолёт до Снежной с пересадкой в Фонтайне.

***

В витрине магазинчика, на телевизоре включены новости. Бегущая строка внизу сообщает, что над границей Снежной и Фонтайна потерпел крушение пассажирский самолёт.