Россыпь моей боли

Я вижусь с ним каждый день. Конечно, как не видеть. Это яркое солнышко, которое улыбается всем без разбора, буквально заставляя их привязываться к нему. Бесит... Я сплёвываю сигаретный конденсат в специальную ёмкость, чтобы, не дай бог, не запачкать чистые улицы Сеула. Усмехаюсь с того, как издевательски звучали мои мысли. Не только на счёт улиц. Курить я начал, как только приняли в компанию. Первый ожог на коже от этого чёртова солнышка ознаменовался и первой сигаретой. Зато голос очень выгодно хрипит при читке. Фанатам нравится. Сигарета светится озорным огоньком. И, как мне кажется, издевается надо мной. Знает ведь, что без неё я совсем загнусь. Я снова усмехаюсь и в отместку тушу её. Прямо рядом с сигаретным конденсатом. Нечего напоминать мне о том, что я и так знаю. Я последний раз вдыхаю холодный вечерний воздух и собираюсь уйти с балкона, как на мои плечи опускается что-то мягкое. Сразу становится теплее. И не только от куска ткани, который полностью обволакивает меня. Просто я знаю, кто стоит за спиной. От непрошенной теплоты, я начинаю злиться. Он всегда появляется в ненужный момент. (Благоразумно - нет - опускаю мысли о том, что момент как раз-таки нужный, просто я - осёл). Мне нет до тебя дела, так чего прикопался. И без твоей солнечной улыбки разберусь. И вообще... Поток моих мыслей прерывает низкий - до мурашек низкий - голос: - Хён, ты почему тут стоишь? У тебя... что-то случилось? Я давно уже наблюдаю за тобой. Ты выглядишь... потерянным. Слишком участливо. Кажется, меня сейчас стошнит. Чем-то грязным и неприятным. Мерзким. Пожалуйста, отойди. Иначе тебя тоже запачкают мои мысли. Не отмоешься. Я специально не поворачиваюсь к нему лицом, чтобы не было видно глаз. Пока не разобрался, каких именно: моих или его. Но, видимо, у этого мелкого свои планы. Он аккуратно заглядывает мне в глаза. И я вижу, как в них плескается неуверенность вперемешку с заботой. Я знаю, что я ему дорог. И что он волнуется. И что я не безразличен ему. Я, ведь, его лучший друг и все дела. Усмехаюсь со слова друг. опускаю взгляд ниже и мне становиться не до смеха. Не то, чтобы до этого было, но сейчас прям вообще. Хватаю его за руку, от чего его прекрасные глаза округляются, и тяну в сторону ванной. На часах около двух ночи. Остальные, скорее всего, спят. Если не отдыхают морально в хорор-фильмах или книгах. По крайней мере, любопытных глаз, вопрошающих, почему мы так быстро несёмся в ванную, не наблюдается. Я грубовато завожу его в помещение и закрываю дверь. Пару раз выдыхаю и снова смотрю на его лицо. У него любопытный взгляд, но не удивлённый или напуганный. Настолько доверяет мне? Я отталкиваю от себя такие - слишком прекрасные - мысли и фокусируюсь на более нужных вещах. Тихо про себя матерюсь, убеждаясь, что мне не показалось. - Хён...? - снова этот голос. Я и так потихоньку закипаю, а тут ещё и он. Посылаю всё к чёрту и говорю: - Садись. Вижу вопрос в его глазах. Что не удивительно, стульев тут не наблюдается. Я молча показываю на сушилку и отворачиваюсь к шкафчикам над раковиной. Где же это... Точно должно быть тут... Нашёл! Поворачиваюсь обратно с нужными сейчас вещами в руках. Он послушно сидит на сушилке, ровненько положив руки на коленки. В его глазах проскальзывает понимание, и он выдыхает. - Хён, я и сам могу... Как раз собирался... - Молчи. Я сам. Я подхожу к нему, аккуратно вставая между разведённых ног. Немного... смущающая для него поза. Вижу, как забегали глаза. Но мне сейчас настолько всё равно. Неделя была ни к черту, и я сильно задолбался. Поэтому, признаюсь честно, сейчас я действую больше подсознательно. Просто делаю то, что хочу уже очень давно. Мицерялка легко льётся на ватный диск. Лью довольно много и сразу на несколько штук, чтобы точно стёрлось. А такая сотрёт: жизнь айдола имеет свои плюсы. Закрыв упаковку, просто кидаю её на пол. Я мазохист или... Не знаю, но желание стереть этот дурацкий макияж настолько сильное, что зудят пальцы. Я аккуратно прикладываю диск к его щеке и слышу судорожный выдох. Прохладно, наверное. Мало того, что пропитанный диск холодный. Так ещё и мои пальцы. Всё-таки с улицы пришли. Но он не отстраняется, лишь прикрывает глаза, чтобы было проще смывать макияж. Я настолько увлечён, что не замечаю в какой позе мы стоим. Я у него между ног, одна рука нежно смывает тональник, а другая осторожно держит за его подбородок. Его руки у меня на плечах. Так близко. Чтобы точно смог увидеть причину моей боли. Он жмурится от поглаживающих движений и пару раз хихикает. Щекотно, видимо. Заметь я всё это, то точно бы умер на месте. О, Боже... А пока, последний ватный диск летит на пол. Его кожа наконец чиста от макияжа. И я вижу. Россыпь моей боли. Веснушки, что постоянно дразнят меня, как своим присутствием, так и своим отсутствием. Я недовольно ворчу какую-то чушь про стилистов-придурков, что каждый раз прячут такую красоту. И всё в таком духе. Но улыбаюсь, словно получил давно обещанную игрушку на новый год. Его, видимо, такая перемена устраивает, раз он не отстраняется. Только в середине моего монолога прерывает меня и тихо - своим чёртовым - басом шепчет: - Хён такой милый. Замолкаю, будто поражённый громом, и пытаюсь отстраниться. У меня в голове паника. Чем я думал? Ещё чуть-чуть проведу время рядом с ним и опять получу его. Ожог пятой степени. Что тогда говорить лидеру и ребятам. Да и Пак-пиди не будет в восторге. Поток моих мыслей приостанавливают его руки, что не дают мне убежать. Как я обычно это делаю. Он оказывается довольно сильным. Или это я просто устал. В такой панике я не могу разобрать. А потому просто позволяю ему прислониться лбом к моему лбу. Он шепчет: - Очень милый Хён. Мне хочется отгородить тебя от боли. Какой бы она не была. Ты в последнее время чем-то очень сильно обеспокоен. Расскажи мне. Я хочу знать, что беспокоит моего любимого Хёна. Он произносит это так легко, что я окунаюсь в ещё большую панику. Ну, как мне ему сказать, что причина моих плохих мыслей сидит прямо передо мной. Что я, видимо, мазохист, раз сам открыл ящик пандоры. Сам стёр преграду между собой и своей болью. Причём, в прямом смысле. Я всё-таки отстраняюсь, но только для того, чтобы взять его лицо в свои руки. Провести пальцами по каждой веснушке. Невидимыми линями собирая их в яркие созвездия на его лице. Мне так страшно, что эти созвездия вижу не только я. Зависть берёт, что кто-то может касаться их так же, как я сейчас это делаю. У него есть вторая половинка. Я не спрашивал, но зачем, если это видно? Да и сам хён чётко дал понять, чтобы я не лез к мелкому. С лидером шутки плохи, как говорится. Поэтому я убираю руки от его лица и отворачиваюсь, подсчитывая, сколько ещё в пачке осталось сигарет. Говорю тихо и немного отчаянно: - Тебе так больше идёт. Хотя бы в общаге... ходи без макияжа. Ты сделаешь приятно своему хёну. Говорю и сам не уверен, кого имею ввиду под “хёном” себя или... Я берусь за ручку двери и поворачиваю её. Но открыть дверь мне не дают тёплые руки. И я, наконец, чувствую ожог. Боль волнами идёт от места, где он прижимается своим телом, до самого сердца. И я, не в силах ей противиться, болезненно сглатываю. Хочется плакать. Объятия слишком.... - Ты мне нравишься, Бинни- хён. Пожалуйста, не уходи. Я же вижу, что это взаимно, так почему... Футболка сзади намокает. И я с удивлением понимаю: Феликс плачет. - Что... А как же... Чан? Я разворачиваюсь в руках Феликса и заглядываю в его красные от слёз глаза. Они удивлённо расширяются, и он судорожно выдыхает. - Чани-хён? Причём тут... - Вы же встречаетесь! - немного грубо сжимаю его плечи, но сразу же ослабеваю хватку. Главное, не переборщить. - Мы... с чего ты взял? У Ликса в голосе недоумение. А в глазах всё то же удивление, но в перемешку с чем-то… С чем, я не могу понять. Пока не раздаётся смех. Тихий и немного хриплый от неудавшейся истерики. - Я, конечно, знал, что Чани-хён очень меня оберегает, но что бы настолько. - Он сказал мне держаться от тебя подальше, а ещё вы так мило воркуете постоянно. И он старается не подпускать меня к тебе. Я думал... Я начинаю бормотать. Мне хочется и не хочется верить словам Ликса. Это ведь... Слишком.... Ты дурачок, Хён! - Феликс ощутимо бьёт меня по плечу кулаком и выпутывается из моих рук, подходя к раковине. Раздаётся звук льющейся воды, и я понимаю, что да. Дурак. Забыл, насколько наш лидер похож на заботливого старшего брата. Настолько, что даже перегибает временами. Видимо, это один из его перегибов. Ведь, Феликс только ему мог доверить настолько страшную тайну. А Бан Чан... Просто старался его отгородить. Отгородил, называется. Я, наконец, смеюсь. Феликс тянется к полотенцу, но я не даю ему взять, перехватывая его руки. И целую мокрого и взъерошенного Феликса, думая о том, что нужно придумать другое название для его веснушек. “Россыпь боли” звучит слишком по-детски. И как я раньше это не замечал.