G ONE R

      Полина смотрела в окно, с долей грусти и обреченности провожая проплывающие мимо фасады деревянных домов, широкие улицы бездорожья и выцветшие вывески провинциальных одноэтажных магазинов. Заборы частных домов, деревянных и железных, старых и новых, окрашенных известкой и битых. Скучные однотипные дома, разбросанные в зоне видимости, пускали из своих труб столпы дыма, которые одной большой вейповой ватой висели над домами в вышине. В этой деревне до сих пор пользуются печным отоплением, что казалась совсем безрадостной новостью.       Мама рьяно соблюдала скоростной режим в населенном пункте, вынуждая дочь замечать больше, чем той хотелось бы. Она бы предпочла промчаться сквозь этот ужас на магистральной скорости, так чтобы деревушка показалась одним расплывчатым пятном, не более.       Водонапорная башня, похожая на противотанковую гранату времен второй мировой, стоит одинокой ржавой фигурой, вокруг которой грудится неровными кучками бытовой мусор. Одноэтажная полуразваленная каменная постройка у самой дороги выглядела особенно странно. У нее отсутствовала крыша, на ее месте росли мохнатые прутья осин, березняка и ели. А в проеме окна стояла черноголовая корова, смачно что-то жуя и шевеля ушами. Сразу за постройкой в небольшом пролеске толпилось стадо тучных коров. Ни ограждения от трассы, ни пастуха Полина не смогла высмотреть. Они видимо паслись где хотели.       Д. Иваново закончилось огороженным полем, упирающимся в далекий лес на другой стороне. Отсюда и почти до самой реки Белая начиналось очередное совхозное поле. И оно носило имя предыдущей деревни: совхоз Ивановский. Полина вспомнила об этом нехотя, из рассказов деда, ее прадед и прабабушка трудились на этих полях всю свою жизнь, «не разгибая спин, стоили социалистическую державу». Он любил рассказывать об этом каждый раз, когда им случалось ехать вместе по району в его старенькой «девятке». Но это было так давно, как будто в прошлой жизни.       Мама закурила сигарету и приспустила окно со своей стороны. Машина при этом чуть вильнула на дороге. В салон задул холодный сырой воздух. Она сделала одну затяжку и выдохнула в сторону щелочки.       – Тебе не дует?       Полина слегка качнула головой.       – Накинешь куртку?       Девушка не отреагировала никак, продолжая безучастно провожать взглядом голые серые поля. Кругом жухлая прошлогодняя трава, большие пятна луж в мятой следами грязи и пасмурное небо над головой.       Полина никак не могла свыкнуться с тем, что видят ее глаза. После солнечного города в двадцать восемь градусов, вовсю зеленеющих газонов и людных парков аттракционов эта мрачная долина казалась краем земли, откуда выкачали всю жизнь и свет. Весна даже не приходила сюда. Она обошла это место стороной. И оно осталось словно брошенное в межсезонье между зимой и весной, такое дикое, такое чужое, такое пугающее…       Мама обеспокоенно посмотрела на дочь.       – Накинь куртку, тебя продует.       – Мама, мне не холодно, – чуть раздраженно отозвалась Полина и глубже уперлась в сидение. Разговаривать она решительно не хотела.       Через некоторое время она услышала еще одно обращение:       – У тебя зубы стучат от холода, что ты прячешь. Давай-ка…       Мама потянулась назад за курткой.       – Я сама. Следи за дорогой, мам, – с укором вызвалась Полина и стащила с задних сидений свою зимнюю треклятую куртку, проклиная дыру в которую они катятся.       Полина спрятала свой взгляд в пологие, сырые склоны, чувствуя себя несправедливо осужденной на этот ад на земле.       Мимо пронесся старый разрушенный дом, одиноко стоящий посреди покосного поля.       Мертвое. В этом месте все вокруг мертвое.       * * *       Если бы можно было повернуть время вспять…       Представить, хоть на минуточку, что это возможно. Вернуть все назад. Если не на год, то хотя бы на полгода назад. Тогда, когда жизнь Полины начала рушиться как карточный домик. Когда отношения мамы с папы дали первую трещину. Когда ссоры родителей стали возникать на ровном месте, и они уже не скрывали злости друг к другу, а обвиняли в открытую. Когда отец перестал возвращаться домой после работы и стал подолгу пропадать в «злачных местах», как мама называла казино. Как их ссоры пролегли пропастью между ними, погнавших одного от реальности в дом игровых пристрастий, а другую с головой уйти в работу. В те вечера, когда отец пропадал у очередного игрового автомата, а мама, не находя себе места, ходила по квартире и тихо проклинала мужа, Полина острее всего чувствовала себя забытой и одинокой. Она могла явно видеть эту пропасть, что разверзлась под ее ногами, как ее трепещущая душа под розги каждого нового скандала родителей погружается все глубже и глубже во мрак их давних распрей.       Какая-то часть Полины верила, что даже в этот момент можно было все изменить в лучшую сторону. Ее не оставляла мысль, что ей было это под силу – спасти их от надвигающейся катастрофы. Даже не так, она должна была спасти их любой ценой. Она вцепилась бы в них тисками и никуда не отпускала, пока роковой час не пройдет мимо них. Отец бы вспомнил о них с мамой, что он их любит, а мама перестала бы ругать его и они помирились. Они бы снова стали счастливой семьей, заботливыми, любящими и веселыми. Если бы Полина больше старалась…       Если бы она могла вернуться назад и все исправить. Она бы все отдала за это. Она бы забыла это дикое место, как страшный сон, и больше никогда не возвращалась…       Но время неумолимо шло вперед. Деревня не испарилась с приходом утра. Серые лица за окном, идущие по проселочной дороге не стали роднее. И пахло в стенах деревянного дедушкиного дома совсем не так как в их квартире. С каждым прожитым днем в этой деревне, Полина все больше и больше убеждалась – помощи ждать неоткуда. Мама устроилась работать судебным приставом в районный отдел ФССП, что находился в административной части села, и хоть от дома это было всего в получасе ходьбы, мама обедала на работе. Девочка чаще виделась с дедом и бабушкой, чем с ней. Саму Полину определили в Петровскую СОШ, где ей предстояло учиться в 11 «а» классе до конца учебного года. Она возненавидела эту школу, едва увидела ее в первый понедельник утром.       Петровская школа выглядела, как большинство заброшенных зданий, что они проезжали по приезду. Знавшее лучшие годы двухэтажное кирпичное здание Н-образной формы, такое тривиальное, что глазу не за что зацепиться. Оно умещало в себе почти четыреста детей, по два класса на каждый год. При школе была большая игровая площадка, стадион, чахлая библиотека и широкий ангар, для непонятных целей, потому что он никогда не открывался. Через дорогу располагалось здание столовой с травмопунктом.       До самого последнего момента у Полины теплела надежда, что мама одумается, и они вернутся в город, но когда ей дали место судебного пристава и пригласили на работу, все окончательно встало на свои места. Ей предстоит провести остаток учебного года, быть может, и лето в этом унылом и чужом краю, без любимых подруг, без вкусного мороженного, нормального отопления и прогулок по городскому парку. Она часто грустила по уютным и приятным прогулкам по яркому и затейливому городу, грустила по нагретому утреннему воздуху на пути в родную школу, и тени от яблоневых деревьев, уже распустивших к этому времени листья. Как она любила весело сидеть с подругами на террасе в кафе у парка и смотреть на вечнозеленые кусты живой изгороди. Вместо всего этого она вынуждена за час до учебы гнать велосипед в другую часть деревни за рекой, чтобы успевать к первому уроку в тюрьме из кирпича и серости.       Да только Полина никак не хотела быть примерной заключенной. Она решила, если уж ей суждено остаться в этой деревне до конца жизни, без всех радостей, что прежде ее наполняли, даже самых маленьких, то она не останется в долгу, и будет вести себя так же, как жизнь обходится с ней. Почему она должна терпеть несправедливость, быть похожей на этих детей, следовать чьим-то лживым советам и подчиняться правилам? Все это будило в ней ярость. Если до этого ее мягкий и пушистый зверек тихо скулил и жался в клетке, трясясь от страха, боли и обиды, то теперь в ней разгоралось пламя, неуемное и свирепое, которое сжигало нутро горечью, превращая ее в опасного зверя. Она обросла панцирем, за который не смогла бы пробиться ни одна живая душа. Она с равнодушием смотрела на сверстников и решительно не хотела иметь ничего общего с ними, замечания учителей стали для нее звуком – не более. Ее мало чем стало возможным напугать или заинтересовать. Ей нравилось общество своего зверя – одиночки, которому нет дела ни до чего земного. Для которого нет четких границ, потому что тесную клетку зверька оно давно разорвало на части и вышло в этот жестокий мир обороняться до смерти. Она надела на голову единственный подарок ее отца – коричневую фетровую шляпу, которая стала венцом ее перевоплощения, символом ее отречения от окружающих.       Она выходила на перемену во двор, доставала из кармана украденную накануне из пачки матери сигарету «Bond» и с выражением полного пофигизма на лице закуривала прямо на ходу. Она шла вялой походкой мимо играющих в «классики» детей, мимо групп девятиклассниц и одинадцатиклассников, пуская клубы дыма с абсолютным безразличием, в упор не замечая удивленные взгляды и реакции.       Однажды в один из учебных дней она так же уходила через двор к деревьям с сигаретой в руке, как ей преградила дорогу Юля Миронина, оторвавшись от толпы своих в-рот-смотрящих девиц. Юля была высокой и спортивной девушкой с параллельного класса и присматривалась к ней с ее первого появления в школе. Полина не знает, но внимания к себе за эту неделю она привлекла не мало, как учеников, так и учителей. На нее косо смотрели и не стремились завязать с ней знакомство, но их любопытные взгляды не переставали ловить новое лицо, как бы Юлю это не задевало.       – Эй, ты, – обратилась она к ней с пренебрежением. – Ты не офигела ли курить на территории школы?       Полина без интереса взглянула на Юлю и сделала шаг в сторону, намереваясь обойти ее молча. Юля тут же перестроилась и вновь встала на ее пути.       – Ты куда побежала? Я с тобой разговариваю. Выброси сигарету в урну, – потребовала она.       – Отвали, – выдохнула Полина.       – Ну, ничего себе! – развела руками девушка, поднимая брови. – Думаешь, тебе все можно? Ты откуда такая появилась борзая? На территории школы курить нельзя! Или у вас в городе все курят?       – Курят-курят, – поддакнул наблюдающий со стороны одноклассник Полины, пряча ухмылку в сторону.       Юля, ощутив поддержку, продолжила напирать.       – Понаехали, понимаешь ли, всякие. А чего в шляпе-то? Лето на улице что ли наступило? Может, еще сарафанчик напялишь, куряга?       – Я тебе сказала, отвали, – повторила Полина.       – Ты мне тут не вякай, – сказала Юля с угрозой в голосе. – Прикатила она под конец года, чтобы легче ЕГЭ сдать и лает еще.       – Я иду по своим делам, а лаешь тут ты. И знаешь, оратор из тебя, как из говна пуля, - ответила Полина, поднося сигарету ко рту.       Юля вспыхнула как фитиль и схватила Полину за куртку, резко дергая на себя. Девушка выронила сигарету, но быстро среагировала и наотмашь ударила Юлю по голове. Девочки вцепились друг в друга, как заклятые враги, молотя куда попало и отбиваясь от встречных ударов. Полина отшвырнула от себя девчонку на деревянное ограждение, но взбешенная Юля, не переставая кричать проклятия, накинулась на нее и повалила на тротуар. Полина охнула от навалившейся на нее тяжести, почти сразу Юля начала посыпать ее быстрыми шлепками по лицу. Полина закрылась руками, брыкаясь из стороны в сторону. Услышав шум драки к ним подорвались мальчишки. Полина, подгадав момент, когда Юлю качнуло в сторону, вцепилась в ее рыжие волосы. Юля закричала от боли, на миг перестав колотиться. Полина, используя это замешательство, сбросила ее с себя и дала звонкую затрещину. В это время парни подхватили ее за локти и оттащили в сторону.       Всклокоченная и косматая Юля закричала в бешенстве:       – Ах ты, сучка!       Она тяжело вскочила на ноги с горящими глазами, но парни успели ее взять в тиски.       – Да я тебя по стенке размажу! Ты меня не знаешь! Вот я тебе устрою, выскочка!.. Отпустите меня, придурки! Живо отпустите!..