.
26 июня 2021 г., 23:09
Примечания:
приятного чтения!!
Всё началось с молчания. Молчания, когда Рэки здоровается с кем-то из одноклассников, когда его просят показать рисунки, но через секунду уходят от него поскорее.
Затем шепотки. В какой-то момент он слышит много-много еле различимых слов, которые как будто иглы с ядом — тихие, но убийственные: «чудик», «поехавший», «да так, чисто ради приличия поздоровался».
У Рэки есть друг, один единственный, разделяющий его любовь к скейтбордингу. У него чёлка закрывает постоянно лицо, зато улыбка очень добрая. Ему никто так не улыбается.
И уже не будет.
Рэки чувствует себя таким, чёрт возьми, виноватым. Это всё его вина. Его и только его. То, что друг попал в больницу, что может не очнуться больше никогда. Рэки собственными руками погасил чужую улыбку, которую ему доверили, вручили со словами надежды на счастье.
Уже бывший друг встаёт по итогу на ноги, но не на доску. Рэки же наоборот на ноги всё никак встать не может и вряд ли уже оправится. Лишь оттолкнётся от земли и поедет дальше.
Родители слишком заняты младшими сестричками и не замечают ничего, кажется. Рэки сначала чувствует себя поистине одиноким и беспомощным, виноватым и странным, как его называют. Какой-то странный коктейль из пустоты и невыносимой боли делается внутри него из перемолотых в кашу чувств.
Остаётся только приправить ещё чем-то.
***
Рэки убеждает себя, что взяться за трюк пятой сложности, когда он только около года катается — нормально. Что он совсем не специально пытается несколько часов подряд, сдирает колени в кровь и падает на один и тот же бок, чтобы гематома побольше. И спит он на этом боку просто потому что удобно, несмотря на невозможную боль. Скейт становится не просто увлечением, чем-то радостным — он начинает привносить в жизнь новые чувства, физическую боль, при этом заглушая ментальную. Но потом Рэки думает о своём уже бывшем друге. О том, как они были счастливы. И парень думает, что эгоистично делать что-то такое с собой с помощью скейта. Он не позволил бы. Сказал бы, что это отвратительно — превращать счастливое в болезненное. Рэки берёт на изучение более лёгкий трюк. А ещё использует канцелярский нож в новых целях. Порезы неглубокие, но длинные, чтобы болело больше пространства — в первое время хотелось плакать, Рэки дышал часто-часто, оглядывался, лишь бы никто из родных не зашёл. Они и не заходили, на самом деле. Потом привык, нужно было глубже. Кровь не пугала, пахла металлом — для Рэки запах был уже привычным, поэтому и сейчас успокаивал. Так даже легче, думает. Замотал бинтами, надел манжету, толстовку — и всё прекрасно, даже не натирает почти. Сложно сказать, зачем он это делал. От недостатка эмоций, переполнения ими, ради ещё чего-то — кажется, в какой-то момент лезвие стало решением всех проблем, может быть и привычкой. Волнение, гнев, безразличие — всё решается одним предметом и собственным телом. Рукой, даже бёдрами. Один раз Рэки взглянул на себя в зеркало и решил, что отвратительный со всеми этими рубцами, белыми линиями по всему телу, грязными пластырями и бинтами. Поэтому вновь открыл ящик тумбочки и достал свой антидепрессант, успокоительное, психотропное и привычное в одном лице, в одном металлическом блеске. Прошло как-то само. Устроился на работу, пришёл на «S» — друзей нет, зато все такие же, как и ты. Чувство вины иногда даёт о себе знать, но Рэки суёт его подальше в подсознание. Переходит в старшую школу. Близняшки подросли, а мама всё также готовит для него бенто. Всё наладилось? Кажется, да. Потом появляется Ланга. Рэки в нём как-то сразу видит что-то родное. Сломленное. Не так, как у Рэки — постепенно, а резко и бесповоротно, будто кусок от сердца оторвали и сжали в кулак. А ещё он вдруг видит блеск в чужих глазах, когда новый знакомый видит скейтборд, и от этого на душе очень тепло. Мысль о том, что Рэки может стать спасением, которого не дождался он сам, радует. Хочется помочь парню, оживить его, сделать так, чтобы он преодолел боль быстрее, чем сам Рэки. Ему дали шанс на искупление вины, и он надеется, что ничего не испортит.***
Рэки всё испортил. Он головой понимает, что не виноват, что это Ланга нарушил обещание, но искалеченное сердце отбивает в груди совсем другую мысль. «Ты эгоист. Хочешь оставить его рядом с собой. Хочешь удержать на своём жалком уровне и не дать ему взлететь. Ты отвратительный, поехавший. А знаешь ли ты, что просто навязываешься Ланге? Ты понимаешь, что он ненавидит тебя также, как и все рядом с тобой? Правда решил, что вы друзья? Смешно.» Рэки ножик из тумбочки и не убирал, забыл как-то. И его прямо сейчас это очень радует. Режет по старым отметинам, уже зажившим. Рэки думал, нет, надеялся, что не перекроет их новыми. Что ж, даже собственных надежд не оправдал. Опять больно, только на этот раз до слёз. Опять страшно, что в комнату зайдут и застанут его за тем, как он кромсает себя и своё сердце на кусочки. Новым кажется ощущение тоски и нежности. Ланга… Ещё одна полоса, из которой сочится кровь. Ланга боится крови. Значит ли это, что он боится Рэки? Считает ли он его отвратительным? Особенно учитывая, что Рэки, кажется, влюблён? В парня. Это убивает ещё сильнее. Хочется увидеть Лангу, но нет. Хочется того самого, который смотрит с улыбкой, который слушает его внимательно, не пропуская ни одного слова. Ещё очень хочется увидеть, как Ланга катается, парит в небе вместе с доской. Он в такие моменты очень красивый. А ещё смотреть на него больно, потому что далеко и лучше в сто раз. Рэки повернул назад на своём пути исцеления, дошёл до развилки и выбрал новое направление, а точнее пошёл прямо, по тому же пути самоповреждения — как будто те времена и не заканчивались, как будто он так и падал снова и снова ради синяков, резал кожу ради чего-то. Хочется больнее, а ещё хочется, чтобы пожалели. Чтобы погладили по голове и убрали все мысли из неё. Голова и сердце на этот раз говорят об одном и том же: «Невозможно». Но сколько раз Ланга уже доказывал, что может всё?***
Он рядом. Рядом. Даёт пять, катается с ним бок о бок, плечом к плечу, улыбается. Рэки о большем мечтать не может. Он не одинок. Переборет эту чёртову влюблённость, разобьёт все зеркала в доме, лишь бы на себя не смотреть. Рэки видит беспокойство в чужих глазах, и он не хочет этого. Он постарается быть скрытным. Он хочет быть тем, кто Лангу радует, поэтому скроет всё ради него. И плевать, что самому намного хуже.***
Произошло то, чего Рэки боялся больше всего. Ему казалось, что всё нормально, как раньше. Но Ланга вдруг начинает замечать намного больше и читать своего друга внимательнее. Рэки носит мешковатую одежду всегда, даже когда на улице особенно жарко. Ходит часто за бинтами, даже чаще, чем обычно, ведь они катаются, всё-таки. А ещё Рэки часто нервничает и рукава одёргивает, из-под которых те самые бинты видны. Ланга смотрит на него с вопросом, а тот лишь улыбается. По-другому только. Рэки обычно солнечный совсем, а сейчас лунный. Луна отражает лучи Солнца, также и он — отражает что-то, а не создаёт. Однажды Ланга видит около кровати друга канцелярский нож, и всё встаёт на свои места. Осознание бьёт под дых хуже любого падения со скейта. Рэки, что стал для Ланги счастьем и надеждой, потерял сам себя. Потерял счастье и надежду. Но он не в обиде за то, что от него скрывали. Он лишь хочет помочь. Помочь тому, кто когда-то спас его и подарил новую жизнь.***
Они сегодня сидят у Рэки дома. Миссис Кян вновь приготовила пирог, который был благополучно съеден вместе с травяным чаем. Они делали небольшой коллаж для комнаты Рэки из журналов, точнее, собирались только начать. Ланга принёс много разных материалов, а с хозяина комнаты требовались все журналы, что у него были. Больше часа было потрачено на выбор картинок и перечитывание колонок, которые они могли бы уже выучить наизусть. Ланга сам предложил свою помощь. Рэки отнекивался долго, но упрямство друга и желание побыть чуть ближе к нему победило, и парень согласился. — Кажется, я забыл нож, чтобы вырезать картинки. — М? — Рэки отрывается от журнала, — не страшно, у меня есть, — подходит к тумбочке рядом с кроватью и без раздумий достаёт оттуда канцелярский ножик, отдаёт Ланге прямо в руки и улыбается. Солнечно так. А Ланге ужасно тошно становится. От лезвия отломлено несколько кусочков, потому что прошлые кончики затуплялись. Он сжимает рукоятку сильно-сильно, потому что не может всё ещё поверить, что Рэки причиняет себе боль, и что способ доставления этой самой боли прямо сейчас у Ланги в руках. — Эй, что-то не так? Затупился, что ли? — спрашивает друг, недоумевая. Горло пересохло, и что-то мешает воздуху проходить в лёгкие: «Почему у тебя в тумбочке лежит лезвие?» Рэки тут же взгляд меняет. Ломается сам, а может быть ломает внешнюю безмятежность. Кажется, его сейчас стошнит. — Оу… Просто иногда хочется что-то повырезать, а из кровати вылезать неохота, понимаешь? — Хихикает. Не как обычно, смущённо, а нервно. — Рэки, — Ланга кладёт аккуратно руки на чужие ладони и смотрит с болью и страхом в глазах, — ты ведёшь себя странно после того, как мы помирились. Я вижу бинты на твоих руках. Могу ли я узнать, что происходит? Конец всей их дружбе, что только недавно возобновилась. Ланга возненавидит его. Испугается. Решит, что ненормальный. Но Рэки лишь смотрит с надеждой и виной на друга, стягивает толстовку и бросает куда-то на кровать, оставаясь в футболке. Снимает напульсник. На одной руке много-много старых шрамов, маленьких и больших, длинных и совсем коротких. На другой — бинты. «Он уйдёт», — говорит разум. «Он поможет», — спорит сердце. Рэки наконец-то слышит что-то обнадёживающее в глубине души. Ланга одновременно чувствует страх за друга и облегчение. Ему открылись. Ему доверяют. — Могу ли я сделать кое-что? — Уйти? — Нет, — Ланга берёт свой рюкзак и ищет там что-то. Он взял с собой не только материалы. Перекись, пластыри, лечебная мазь, бинты. — Могу ли я помочь тебе? У Рэки сердце будто срывается и падает вниз. Он знал, он всё знал, но пришёл. Не верится как-то. Но мальчишка кивает. Не подросток — мальчишка, нуждающийся в заботе. А ещё в том, чтобы поплакать немного и рассказать обо всём, что копилось так долго. Ланга разматывает бинты на руке, открывая порезы. Какие-то начали затягиваться, а некоторые совсем свежие. Ланга также видит белые следы, совсем-совсем старые. — Как давно ты делаешь это? — С нашей ссоры. Я делал это раньше, около двух лет назад, но потом перестал, — рассказывает всё, не тая. — Когда был последний раз? — Ланга опять держит Рэки за руки. У того они холодные совсем и трясутся немного. — Ты можешь не отвечать, если не хочешь. — Сегодня. Примерно за час до того, как ты пришёл, — слова друга заставляют задержать дыхание. Нужно быть сильным. Нужно помочь. — Я был слишком взволнован тем, что ты придёшь, хах. Просто мне кажется, что я в тебя влюбился. Ну разве не ужасно? — Усмехается горько. Ланга молчит, лишь открывает бутылочку с перекисью, промакивает ею вату и подносит к порезам. Спрашивает одними глазами: «Можно?» — и ему также без слов дают согласие. Щиплет сильно. Боль отличается от той, которая ощущается после порезов, поэтому жутко непривычная. Рэки шипит, а Ланга невесомо водит ватой по горящей коже. Она в какой-то момент покрывается красным, и Ланга сам, будучи немного напуганным, гладит Рэки по предплечью не раненой руки. Надеется, что тот не против. — Ты обрабатываешь всё до и после? — спрашивает тихо, чтобы было комфортно настолько, насколько возможно. — Я только бинтую обычно, чтобы не увидел никто. Ланга откладывает вату в сторону и смотрит Рэки в глаза: «Если ты вдруг решишь снова порезать себя, позаботься о безопасности, хорошо?» Мазь наносит, еле касаясь. Она холодит и тоже жжётся, но приятно. Это ощущение приятно для всех, а не только для Рэки и его сломанного восприятия боли. Это боль, которая говорит о заживлении раны. Ланга завязал нетугой узелок на чужой руке. Бинт белый и лежит аккуратно. У Рэки глаза блестят от возможных слёз и взгляд отведён из-за чувства стыда. — Ты боишься крови. Ты боишься меня. — Я не могу бояться тебя. — Я отвратительный. — В тебе нет ничего, что могло бы вызвать во мне отвращение. — Тогда что ты чувствуешь, смотря на меня? — Рэки понимает взгляд на Лангу, смотрит ему прямо в глаза своими, пряно-медовыми. В них видно очень много всего: страх, нежность, боль, которая копилась всё это время в теле и не могла выйти ни через слёзы, ни через порезы. Мальчишка только сейчас это осознал. Ланга лишь притягивает немного Рэки к себе, одну руку кладя на чужую голову. Гладит аккуратно по самой макушке, а лицом утыкается куда-то в плечо. От Рэки пахнет деревом и детским стиральным порошком, а ещё Ланга чувствует, как что-то капнуло на его голову. Рэки не удерживает в себе несколько слезинок. От счастья, горя и ненависти к себе. А ещё от щемящей сердце нежности, потому что его, как он мечтал, гладят по голове. Не осуждают, просто… заботятся о нём. — В твоей голове так много мыслей и чувств, — шепчет Ланга, отчего затылку немного щекотно, — и ты не знаешь, что делать с ними. Я понимаю тебя. Потому что я чувствовал себя точно также, пока не появился ты. Я буквально переродился благодаря тебе, понимаешь? Поэтому не могу испытывать к тебе ничего, кроме восхищения. Ты заставляешь меня чувствовать спокойствие, счастье, нежность, немного волнения прямо сейчас, потому что я вижу, что тебе плохо. Никакой ненависти или страха, отвращения, слышишь? Я буду рядом с тобой, потому что хочу этого. Я помогу, потому что хочу. Рэки плачет, не сдерживаясь, заглушает звуки, утыкаясь Ланге в плечо. Тот его поднимает на руки, как ребёнка, кладёт на постель и в плед заворачивает, обхватывает всеми конечностями, позволяет плакать, пока не закончатся слёзы, не порвутся голосовые связки. Рэки утихает. Лангу тоже закутывает в плед, прижимаясь ещё ближе. Говорит долго. Тихо, хрипло, иногда запинаясь и заикаясь. О прошлых одноклассниках, друге и чувстве вины, об одиночестве и миллионах падениях. О любви. О том, что хотел Ланге помочь и своей слабости не показать. О ненависти: к себе, что тянет друга вниз, к своему сердцу, что стучит быстро, когда Ланга вновь летит над землёй или даже просто улыбается кротко. А тот слушает внимательно. Продолжает гладить Рэки по голове, прижимается губами к его лицу, прикасаясь, куда достанет. Старается ни одного слова не пропустить, думает о том, что же сказать потом, что сделать. Ланга попросит одним только взглядом, и прижмётся губами к забинтованной руке, потому что нет в Рэки ничего отвратительного или страшного, будет покрывать кожу через бинты мягкими поцелуями. Рэки хочется узнать, что это значит, но не сейчас. В его голове мыслей нет никаких, как и чувств и эмоций, он выжат. Ни вины, ни одиночества, ни ненависти — ничего. Только эйфория, которая заставляет забыть, кто ты. Только тепло родного человека, мягкость его губ и немного бессвязных слов. Комплименты, даже хихиканье. Что-то о том, какие у Рэки очаровательные веснушки на щеках и морщинки в уголках глаз. Фильмы, которые они обязаны посмотреть. Что Ланга не осудит, если увидит новые порезы, но поможет обработать и обязательно поцелует, чтобы заживало быстрее. Расстраивать Лангу не хочется. Хочется спать, потому что тепло. Рэки медленно засыпает, обласканный. Залелеяный, выслушанный. Ланга засыпает вместе с ним. Они обязательно поговорят обо всём утром. Завтра воскресенье. Нож лежит на полу. Его лезвие обломано несколько раз и затуплено, но ручка холодная без тепла чужих пальцев. Рэки справится. Ланга поможет.
Примечания:
спасибо, напишите отзыв, если вам понравилось 🥺
