Пусть твоя печаль уйдёт с каплями дождя

Как назвать то чувство, когда ты понимаешь, что надломился? Что жизнь уже не представляется под тем беззаботным углом, чем ранее. Ощущение, будто ты просто безумно устал… Бесконечная тоска, от которой хочется хоть как-то спастись, облегчить… Но где найти этот, хотя бы самый маленький, огонёк, когда на душе так пусто, и ты не знаешь куда идти?.. Вечерний воздух был наполнен прохладой. Солнце уже начинало заходить, но людей на узких улочках почти не было. Лишь изредка серые фигуры шныряли туда-сюда, скрываясь в очередном переулке, и каждый человек был занят чем-то своим: своими проблемами, мыслями, переживаниями. И вроде бы обычное явление, но именно сейчас Джозеф обратил на это внимание… В последнее время он часто погружался в какие-то отвлечённые размышления, которым юноша ранее не придал бы хоть какого-то значения, но в данный момент они вызывали в сердце какой-то болезненный отклик… Будто бы Джозеф стал видеть мир без призмы беспечности… Весь мир тут же стал таким унылым и безрадостным… И что бы могло стать тому причиной? Сколько бы парень не задавался вопросом — ответа по-прежнему не поступало. Но этот вечер всё же имел свои отличия от множества предыдущих. Совсем рядом шёл Цезарь, составляя компанию молодому человеку. Всего пару месяцев назад они стали парой, и Джозеф был бесконечно рад этому. Он в полной мере ощутил все прелести влюблённости и даже сейчас, несмотря на свои тревоги, юноша всё равно испытывает тёплое, согревающее чувство, глядя на блестящие светлые локоны или очаровательные длинные ресницы. Но просто приятное ощущение не успокаивало переживаний, а делиться ими парень не совсем желал. Всё же он считал их в какой-то мере глупостью. Этот день пара провела вместе. Это было одно из их немногочисленных свиданий, которое вновь прошло как-то слишком быстро. Будто бы всего лишь миг, такой беззаботный, но он ощущался словно глоток свежего воздуха. Наверное, всегда чувствуешь нечто такое, когда рядом с тобой человек, ради которого ты готов перевернуть весь мир. Когда ты настолько восхищён и влюблён в парня, который просто-напросто взглянул в твои глаза и одарил светлой улыбкой. Но день подходил к концу, и юноши шли к дому блондина. Для самого Цезаря этот день тоже остался ещё одним прекрасным воспоминанием и небольшим сокровищем, что они создали вместе, но он был обеспокоен. Джозеф всегда был бесконечным источником энергии и оптимизма. Не было, наверное, и момента, когда он просто молчаливо рассуждал о чём-то — на его лице всегда сияла улыбка, а с языка слетали все глупости мира, поэтому сейчас Джостар выглядел как-то… Неправильно… Лицо его не выдавало какой-либо определённой эмоции, даже казалось печальным. Походка тоже утратила былую энергичность, да и в разговоре, он был будто бы безучастен, что создавало впечатление, будто бы итальянец ведёт его один. — Джозеф… — Цезарь замялся, пытаясь подобрать слова. — Всё хорошо?.. Ты выглядишь опечаленным. Несмотря на то, что ответа ещё и не последовало, Цезарь уже знал, что что-то не так… Видеть свою любовь настолько печальной… Это удручало, а сердце ныло, будто на нём вновь и вновь открываются свежие раны, и ему ужасно тесно — рёбра, словно клетка, безумно давят. — Аа? — Джозеф вмиг выпал из своих рассуждений и вернулся в реальность. Внимание со стороны Цеппели и правда помогало ему, но почему-то рассказывать о всех глупостях, что творились в его голове, казалось не лучшей идеей, так что британец натянул поддельную улыбку. — Цезарино, не нужно строить такую мордашку. Я не очередная синьорина — меня таким не впечатлишь. Джозеф ухмыльнулся и хотел было сказать ещё одну колкость, но осёкся — брови итальянца изогнулись, придавая красивому лицу болезненное выражение. Изумрудные глаза глядели будто насквозь, но всё же юноша не желал лезть туда, где его не ждут — в душу. Он лишь хотел хоть как-то поддержать дорогого человека, возможно, показать, что ему он действительно важен. С того дня, как в его жизни появился этот бестолковый (но притом совершенно невероятный) парень, вечно косящий под дурочка, каждый день будто бы становился светлее. Все его безумные выходки, о которых обычно Цезарь говорит столь пренебрежительно, на самом деле наполняют его жизнь чем-то особенным… Вообще абсолютно всё рядом с Джозефом становится необыкновенным: все невзгоды уходят прочь — хочется просто сидеть рядом и слушать эту болтовню, удивляясь насколько же его любовь контраста, и как же после таких умных мыслей в речи Джозефа проскальзывает нечто столь ребяческое… Но он всем сердцем любил именно этого юношу — со всеми плюсами и минусами… И желание подарить ему хотя бы часть той любви, счастья и поддержки, что Цезарь получил просто находясь рядом, было совершенно естественным. Светлые брови постепенно выпрямились, а уголки губ немного напряжённо, но приподнялись. — Знаешь, ни одна моя синьорина не выглядела так, будто бы с одного удара может уложить незнакомца, просто потому что у неё плохое настроение. — Ха? И что это значит?! — В ответе вновь прозвучали раздражение и былая энергичность. Такая реакция слегка рассмешила Цеппели, а Джозеф лишь недовольно фыркнул, но из-за невозможности обижаться по пустякам на горячо любимого итальянца, вскоре успокоился и лишь для виду объявил — Какой же ты всё-таки кретин. — Я знаю, — ухмылка превратилась в очарованную улыбку, в то время как в изумрудных глазах заиграл какой-то ещё малознакомый, но дивных блеск. Сердце Цезаря теперь чувствовало такое облегчение, получив именно ту реакцию, которое и ожидало, и теперь всё утончённые линии белоснежного лица просто-напросто светились от переполняющих чувств, но свет этот был удивительно спокойным и таким тёплым, уютным. Влюблённые глаза смотрели в глубину точно таких же, безмятежных и совершенно прекрасных, с лёгким оттенком лазури, хрусталиков, от чего Джозеф даже слегка смутился и тут же поспешил отвести взгляд. В этот момент его поражало то, как же легко этот выскочка может прогнать всё его уныние… Будто бы его и не было всего минуту назад… Будто всё, что существует сейчас — эта обворожительная фигура, что заставляет всё внутри трепетать от восторга, а сердце выпрыгивать наружу, рядом с которой хочется остаться навсегда и разделить каждое мгновение своей жизни. В голове проносилось множество воспоминаний: какие-то произошли уже совсем давно, а какие-то происходили буквально час назад, но у них всех было нечто общее — милая сердцу улыбка, этот дивный взгляд и чувство, совершенно прекрасное чувство переполняющей нежности и любви, руководствуясь которым, Джостар, должно быть, был готов преподнести всё, чем он когда-либо мог или владел, в том числе и все свои мысли, переживания и чувства — абсолютно всё, лишь бы этот ласковый взгляд и манящая улыбка не сходили с милого лица. На асфальте постепенно начали появляться тёмные вкрапления. Серые тучи плотно заполонили небо, и казалось, нигде на узких улочках не осталось и местечка, куда бы падали, хотя бы приглушённо, солнечные лучи. В воздухе заиграла неприятная прохлада. Взгляд Цезаря приобрёл более беззаботное, совсем уж мирское, выражение — Ну что? Останешься сегодня у меня?

***

В пустующей квартире послышался звук открывающегося дверного замка, а после на её порог вступили двое юношей, у которых в этот момент шёл совершенно обыденный, размеренный разговор о сегодняшнем дне. — Устраивайся где-нибудь, а я пойду сделаю кофе, — и итальянец в мгновенье исчез, оставляя Джозефа самого на себя. Высокая фигура сначала медленно обошла пустующую гостиную, подмечая всякие мелочи, которые так сильно соответствовали образу возлюбленного: куча всевозможных зажигалок, какие-то книги, на одной из тумбочек даже красовалась ваза со свежими подсолнухами, которые, как ни странно, весьма вписывались в этот строгий интерьер. Джозеф ещё раз мимолётом оглядел комнату и сел в одно из кресел. За окном начался ливень, и в этот момент в голове юноши проскользнула мысль, что они успели вовремя. Равномерное и отчётливое звучание бьющихся капель, будто вводило в некий транс, придавая мыслям вновь лёгкую меланхоличность, но Джозеф их отгонял, или, по крайней мере, старался, не желая портить столь чудесный вечер. И что же всё-таки являлось причиной подобных мыслей?.. Единственное, что Джозеф, наверное, мог бы назвать — одиночество. Ему становилось не по себе от таких мыслей, ведь рядом с ним почти всегда был Чезаре, так почему? Наверное, он сам и был тому виной. Хоть Джозеф и выглядел, будто с его языка слетает всё, о чём он только успел подумать, но часто это было не так… В голове часто проскальзывали мысли, которыми он предпочитал не делиться… И всегда это казалось вполне нормальным. Но теперь, когда в его жизни появилась любовь, неужели даже перед ним нельзя говорить абсолютно всё?.. Все переживания, желания и идеи? Вдруг его мысли и вовсе не нужны человеку, которому он готов открыться полностью? Вдруг он вообще не нужен?.. Лицо юноши слегка преобразилось в более болезненное. Через какое-то время Цезарь вернулся к Джозефу, уже вместе с кофе. Бледные губы крепко сжимали сигарету, из которой струился едкий сизый дым. Он вновь заметил эту непонятную задумчивость, которую изображало лицо возлюбленного. Юноша прошёл в комнату и, освободив свои руки от напитка, поставив его на невысокий стеклянный стол, присел рядом с возлюбленным. Джозеф слегка закашлялся. — Обязательно курить в квартире? — Джозеф раздражённо сдвинул брови. — Scusa* — Длинные изящные пальцы осторожно затушили сигарету о, стоящую на том же столике, пепельницу. После светлая фигура поднялась со своего места, направляясь, к, всё ещё недовольному, юноше. Цезарь присел прямо у кресла, нежно охватив ладонь Джозефа, и взглянул ему прямо в глаза, отчего парень даже слегка опешил, но не произнёс ни слова. Всё также без слов, Цеппели на мгновенье припал губами к тёплой и мягкой ладони, а затем приложил её к своей щеке, безмятежно прикрыв глаза, — Я люблю тебя, Джозеф… Светлые ресницы вновь рассоединились, после чего Цезарь смог увидеть на милом лице смущение и некоторую растерянность — не часто можно увидеть Джозефа таким. Но вот его пухлые губы приоткрылись, похоже желая скрыть смущение за очередной нелепой шуткой, но Цеппели пресёк попытку и также спокойно заявил, — Хоть одно слово про моих синьорин — пойдёшь за дверь. На лице Джозефа изобразилось неподдельное удивление, но столь же быстро скрылось, как только он понял, насколько очевидно это было с его стороны. Ладонь ещё раз ласково скользнула по щеке, слегка задевая чудесные светлые локоны, — Я люблю тебя, и, знаешь, без тебя моя жизнь не смогла бы хоть отдалённо напоминать то, что есть у меня сейчас. Ты — моё всё — мой свет, моя печаль, мои мысли и грёзы. Находясь рядом с тобой, я чувствую счастье, моё сердце переполняет нежность, я живу, и рад, что живёшь ты. — Но… — Светлые брови вновь слегка опустились, а изумрудный взгляд устремился куда-то в сторону, — Сегодня ты выглядел таким печальным… Ужасно печальным… — Тяжёлый вдох, и Цезарь вновь видит перед собой бескрайнюю лазурь. — Это больно — видеть тебя таким, но ещё больнее думать, что я слишком далёк от тебя, чтобы ты мне мог всё рассказать… Это правда… — Цезарь замялся, чувствуя, как сердце вновь окутала клетка, — Я знаю, я, быть может, не идеален — не умею так же, как ты: одним своим присутствием залечивать все раны и уносить беспокойство, но я очень хотел бы, по крайней мере, выслушать тебя. Мне очень важны твои переживания и мысли… Я… Ах, наверное, я говорю слишком глупо и наивно… — Не говоришь… — полушёпотом ответил Джозеф, пытаясь попридержать, сам не понимающий почему, подступающие слёзы, которые Цеппели, всё же заметил — его глаза широко распахнулись, выражая ещё большее беспокойство, а сердце ужасно кольнуло, но он внимательно слушал, пока Джозеф продолжал, — Это не глупо и не наивно… И не говори, что ты какой-то не такой… Чезаре… Солёные слёзы одна за одной потекли по загорелым щекам, а речь стала беглой и прерывистой, — Я тоже люблю тебя, безумно люблю тебя… Я так рад… Что тебе есть дело… Действительно есть дело… Я боялся… Что это глупо… Мне почему-то вдруг стало так одиноко, хоть ты и был рядом… Но я думал, что глупо тебе рассказывать всё это, что ты меня не поймёшь, что мне не стоит… И то, что я не могу это никому рассказать — это так одиноко, — через всхлипы произнёс Джозеф. — Ну-ну, — Цезарь приподнялся, и теперь уже его ладони нежно гладили влажные щеки, а губы ласково прильнули ко лбу, — Я готов слушать каждую твою глупость, пока она тебя хоть капельку волнует. Ты делаешь меня счастливее, так почему бы мне не желать для тебя того же? На бледном лице играла самая дивная и дорогая сердцу улыбка, а глаза вновь влюблённо светились, пока Джозеф, пытался справиться с, уже мешающим дышать, потоком слёз, которые так не шли его красивому лицу. Руки юноши аккуратно сомкнулись, огибая массивную талию возлюбленного, на что Цезарь так же сомкнул руки у шеи Джостара и лишь ближе прижался, понимая, что слова здесь лишние, — Цезарь… Пожалуйста… Будь всегда со мной… Сколько глупостей бы я не говорил… — Как скажешь, amore mio*, — и с сердца Джозефа будто сошёл тяжелейший груз, оставляя лишь слегка болезненное, но желанное облегчение и ещё большее чувство единения и любви к парню, чьи руки сейчас были столь тёплыми и приятными, чьи успокаивающие поцелуи были наполнены бескрайней нежностью, и чьё разгорячённое дыхание опаляло, до мурашек, кожу, когда на выходе вновь звучало заветное, — Ti amo*.