Голос из динамика мятного радио

      Если солнце режет глаза, нужно просто встать и закрыть шторы. Если тост кажется слишком подгорелым и крошится углём по языку, нужно просто отправить его в мусорное ведро. Всё просто. Если ты не имеешь никакой нужды надевать пальто, ботинки, вертеть ключом в замочной скважине и идти на улицу, значит тебе просто нужно этого не делать. До абсурда легко. Нет ничего сложного в том, чтобы жить в гармонии с собой и противозаконного в этом тоже 0,00%. В этом нет аморальности, оскорблений чувств верующих, гомосексуалов или женщин или чего-то ещё, за что Сокджину могло быть не стыдно.       Закат заливается малиновым джемом прямо через открытое окно в дом, ползёт по подоконнику меж горшков с геранью, капает на ковёр, немного на батарею. И у Сокджина нет депрессии; это совершенно ошибочное мнение возникает у каждого, кто где-то, как-то краем уха слышал, что мол, хозяин 12-ой квартиры не выходит наружу уже очень долгое для нормального человека время. Но у Сокджина нет никаких психологических проблем, он не болеет чем-то, что мешает ему выйти, он не боится людей и не планирует массовое убийство.       Он пьёт чёрный крепкий чай, в котором утонули пять кубиков сахара, не вытаскивает пакетик и ложечку, облизывает сладкие губы. У Сокджина нет детской травмы, у него довольно аккуратно, в домашних условиях подстрижена чёрная густая чёлка, а ещё есть небольшая коллекция пластинок «the smiths». Он порой смотрит в окно на садик у подъезда, загораживающий небо коричневый каменный дом напротив; до асфальта шесть этажей лететь. Чайный пакетик справляется с этой задачей прекрасно. Сокджин думает, что земля – это рай, в который бросают слишком много мусора, и поэтому она превратилась в ад. Несомненно, он, как и все принимает в этом участие и мог бы без зазрения совести сказать любому встречному, если спросит, что мол, да, я выбрасываю мелкий мусор в окно в клумбу, прямо в красные пионы. Вот только сказать о своих маленьких преступлениях некому, ибо прохожие обычно обитают на улице, а Сокджин обитает здесь, дома. Правда, есть три категории людей: те, что Сокджин, те, что нарушают правила, но врут, что это не так и те, что нарушают правила, но думают, что не нарушают их. Первая категория самая честная, но съездить им по шее хочется знатно.       Сокджин любит вкусно поесть. Ему нравится танцевать в темноте ночью с открытыми шторами без одежды, слушать голоса по радио и делать упражнения перед сном. Он вполне себе мог бы быть каким-нибудь литературным критиком, но он не читает книги. А ещё не нуждается в работе. А ещё у него есть прекрасный брат оплачивающий расходы. А ещё вода закипает. Сокджин высыпает чуть больше половины риса из пакетика в кастрюлю и всматриваясь в жирные пятна от масла на обоях над плитой, крутит слова песни в голове. «Take me out tonight, Take me anywhere, I don't care...» – на высокой ноте. Форточка хлопает так, что стекло запросто может вылететь наружу и Сокджин подскакивает, чёрт бы её драл.       Вообще, в его жизни и так полно разного рода триггеров. Любой человек не являющийся затворником, может задрав нос с уверенностью заявить, такая пальцем в твою грудь, что если оставаться в зоне своего комфорта, то все проблемы перестают просто существовать. Их нет. Но Сокджин сломает этому человеку палец, ибо ни хрена же. Он любит слушать радио иногда. Он крутит колёсико в поиске привычной, самой адекватной волны, а потом занимается повседневным делами под голос диктора и песен, которые тот включает в перерывах меж своими монологами. Сокджин вытирает пыль на всех поверхностях в комнате, поливает цветы, переставляет вещи на новые места ради интереса и слушает приятный тембр голоса из динамика мятного радио с наклейкой из жвачки фиолетового цвета. Да, Ким Сокджин всегда говорит то, что думает и не думает, тоже. У Намджуна очень красивый голос, но это не как влияет на то, какой он человек. Да. Если у него приятный и добрый голос, какой обычно бывает у учителей младших классов, это не значит, что он ангел. Типа не все пухлые любят поесть и не все художники выпивают. Рис готов. Сокджин ест медленно и с аппетитом, отодвигает чёлку с глаз в бок время от времени пальцами держащими палочки.       Ночь приходит незаметно, почти что тайком, как маньяк в парке позади. Сыплет звёздами в окно, поливает лунным светом подоконник и герань. Вообще, Сокджин думает, что кроме него, Намджуна по радио никто не слушает, если только пенсионеры, которым не дотянуться самостоятельно до колёсика, дабы переключиться. Не то чтобы он рассказывал свои истории нудно и не то чтобы песни были какими-то не такими. Просто есть ощущение, будто вещает он только в его комнате, только ему и только тогда, когда мятное радио с фиолетовой наклейкой включено.       По утрам обычно холодно и солнечно. Это даже звучит мерзко. Сокджин слышит бой настенных часов, звон посуды соседей за стенкой, ворочается, запутывается в плед, словно старый больной старик на пороге жизни. Почему Сокджину кажется, что the smiths часто звучат в радио эфирах Намджуна неспроста, это ясно. Потому что Ким видел его коллекцию, трогал старенькие бумажные чехлы шершавыми пальцами и читал названия. Когда-то давно, а может вчера. Соседи думают, что Сокджин социопат. Сокджин варит лапшу в тарелочке, разбивает туда яйцо и обильно посыпает перцем и аджикой. Комната залитая светом, летающая пыль, тепло от солнечных лучей на спине. Последний раз на улице Сокджин был в августе 2019 года. Он не помнит откуда и куда мог идти; возможно гулял с Намджуном, как знать. Они вообще, раньше часто гуляли. Тот звонил или просто заезжал на своём голубом велосипеде с корзинкой, а потом они шли куда-то вперёд не сворачивая. Намджун говорит, что если всегда идти прямо, невозможно вернуться назад сделав круг, только если не обогнуть землю. Сокджин выключает огонь и снимает миску с конфорки, несёт её в комнату и вдыхает горячий пар от которого хочется кашлять. Крутит колёсико и слышит незнакомую музыку, хмурит брови, сыплет ещё больше специй. Если посмотреть с другой стороны, Намджун не виноват в том, что у прогулок их с Сокджином истёк срок годности. Так же не виноват, как и в том, что песня им поставленная не понравилась одному домоседу. Он не виноват на те сто процентов, на какие динозавры не виноваты в том, что вымерли. Типа воля случая. Не повезло. И Намджуну если на чистоту, как нормальному человеку пора бы свыкнуться со смертью динозавров и перестать витать в облаках на своём голубом велосипеде с корзинкой. Ему пора бы перестать включать the smiths в перерывах иногда, болтать о Сокджине называя того «старинный друг» по радио и заходить в гости. Неизвестная мелодия затухает и вспыхивает новым пламенем голос Намджуна в динамике. Сокджин косится на радио, как на человека, будто сидящего рядом за столом.       «— И на сегодня всё. Да. Мы послушали много хороших песен, обсудили недавнее происшествие в зоопарке и немного пофилософствовали на тему тоски по родным людям. Услышимся завтра, с вами был ваш бла бла бла...».       Окей. Сокджин выключает «сидящего рядом собеседника» и складывает палочки. Лапша вкусная была. Если подумать о том, скучает Сокджин по Намджуну или нет, то можно заработать бессонницу, ибо к правильному ответу прийти невозможно, а неправильные не годятся. Визиты Намджуна не долгожданные, но и не приправлены раздражением. Голос всё ещё днями напролёт звучит из динамика мятного радио, но созваниваться Сокджин не хочет. Надолго оставаться в его квартире не разрешает, но и не разу не отказал войти. Он как призрак. Будто бы ко всему так нейтрален, но на самом деле категоричен до мозга костей. Интересный экземпляр.       Ближе к ужину стучатся в дверь. Сокджин босиком по паркету пересекает коридорчик, и поворачивает ключ. Намджун на пороге в оранжевом кардигане с огромными коричневыми пуговицами с блюдо. Глаза цепляются в первую и в последнюю очередь только за них. Лохматый, какой-то помятый, пахнущий мятной жвачкой и кондиционером для белья стоит в мокасинах и хрустит пальцами. Чего хрустит, сам не знает.       — Ну привет.       Проходит за порог так неловко, как в первый раз, снимает кепку и обувь, тоже остаётся босым, как бы вливаясь в атмосферу квартиры, где не принято ничего кроме домашнего и уютного. Без напряга. Сокджин принимает протянутую шоколадку с орехами и вспоминает на секунду то, как они с Намджуном раньше в магазине такие таскали когда были детьми. Они тогда продавались за бесценок. Сейчас всё это кажется таким далёким, будто навеянным снами из прошлой жизни.       За непринужденной беседой Намджун расслабляется, как всегда, громко смеётся и говорит брызгая слюной. Обнимает за талию и шарит влажными ладонями по тёплым ляжкам хозяина квартиры в домашних клетчатых штанах. В этом нет ничего противозаконного или нарушающего личное пространство, ибо слов: «мы расстаёмся, всё, прощай» никто из них ещё не говорил. Сокджин слушает больше, чем говорят, удивляется, как Намджун не устаёт болтать днями напролёт. Сначала на радио, теперь здесь, а вечером, может ещё с кем-то; сложно представить, что у него нет друзей. Да, это невозможно. Такие люди как Намджун обычно являются лидерами каких-то тайных сообществ связанных с поэзией или спасением мира. Разницы нет. Такие, как он работают над статьями в кофейнях обставленных в винтажном стиле по утрам и проводят обряды по призыву духов природы по ночам в лесу. Возможно. Сокджин не знает о всех подробностях тайной жизни своего молодого человека, которую он сам ему на досуге придумал. Но так интереснее жить, разве нет?       — ...Они дали мне какую-то цветную брошюру и выставили за дверь, а мой шопер с бумажником в нём, документами и злосчастным пейджером официанта остался мирно лежать на кресле в приёмной, ты представляешь? – Намджун широко улыбается, светит ровными, красивыми зубами и здорового цвета дёснами, весь такой застрявший в восьмидесятых в своих синих джинсах клёш и пацифистским знаком, подвеской на груди.       Сокджин налюбоваться на него не может и поэтому отводит взгляд на что-то позади сидящего и загораживающего окно. Смотрит на комнатные растения без пыли и жухлых листьев. На полки уставленные книгами, которые он ни разу не читал. На ловец снов обмотанный коричневыми ниточками мулине, вплетённые в него японские монетки и бисер. Это больше атрибутика Намджуна, ежели его... А, точно, подарок на три года отношений.       — Намджун, а ты возглавляешь какое-нибудь тайное общество?       Намджун дёргает плечами вверх так, что огромные коричневые пуговицы на кардигане дрыгаются, а кровать скрипнула.       — Вроде нет.       — Но ты не уверен?       — Я ни в чём не уверен, — он смеётся.       Сокджин тоже.       Солнце светит прямо за головой Намджуна, создавая вокруг его головы золотой ореол. Бог. Ангел. Спаситель мира. Хиппи в прошлой жизни. Диктор на радио в этой жизни. Дитя природы. Сокджин целует его в губы и жмурит глаза чтобы яркий нимб не слепил. Намджун отвечает, улыбается, а потом обнимает крепко очень, но неудобно из-за поз лотоса в которых они разместились почти что медитируя на смятой кровати с постельным бельём в клетку. Намджун целует в уши, щёки и лоб, цепляет нижней губой чужую верхнюю и запускает механизм слюнявых нежностей для всех влюбленных и не очень на земле. Когда губы устают, солнце скрывается за белыми пушистыми потрохами подушки на небе, Сокджин ест шоколад, а Намджун надевает мокасины.       — До завтра.       — Ага.       Утром был дождь, сейчас немного посветлее, но всё ещё веет мокрым газоном из окна. Сокджин включает радио, льёт воду из стакана в фикус.       «–...И он дарит мне пену для ванны, пока протягивает мне бутыль с лимонного цвета содержимым, так доволен собой, что почти светится. Он был счастлив. Да, спасибо, но у меня нет ванны, говорю я. А он мне – это ничего...»       Окей, Намджун. Они тогда жили в какой-то студенческой общаге, довольствовались дряхлым душем, где отваливалось всё, что только по логике вещей имеет возможность отвалится. И на день рождения Намджуна, их общий бывший, а может и настоящий всё ещё для того, друг, подарил ему бесполезную для того времени вещь. Это не интересно и не забавно, он говорил об этом Намджуну тысячи миллионов раз, но тот всё равно рассказает об этом случае. На радио уже раз шестой, может.       Дальше по списку подмести пол и протереть влажной тряпкой корешки начитанных книг. Хорошо. Из динамика начинает течь «Asleep». Снова The Smiths включает. Снова хочет его порадовать, но на самом деле нет. Эти песни, эти истории, этот голос, всё напоминает о былых временах и Сокджин хочет воткнуть иголки себе в ушные перепонки. Ему хочется жить здесь и сейчас. Видеть этого Намджуна в оранжевом кардигане с огромными коричневыми пуговицами. Не вспоминать о белой футболке с закатанными рукавами, когда они целовались в подъезде общаги слушая музыку в наушниках эту.       «– Sing me to sleep. I don't want to wake up. On my own anymore.»       Ну и зачем ты включил её, сидя там, в каморке в наушниках с микрофоном у пухлых губ? От неё веет грязным подъездом, молодостью и разочарованием во всём, во что верил.       Ужин. Стук в дверь. Босыми ногами по только что помытому паркету; клетчатые штанины волочатся за ним, скрывая почти что стопы. За порогом Намджун вскидывает брови, подаётся вперёд, целует в угол губ и протягивает сникерс. Окей. Без напряга. Сегодня Намджун рассказывает о том, что завтра у него поезд, хочет к семье на недельку в родной город скататься. Заверяет, что будет звонить каждый день и ни за что не заставит скучать. Сокджин берёт его за руки, касается пальцем малахитового перстня на указательном пальце, перебирает фенечки и браслеты на жилистых, загорелых руках мужчины среднего возраста. Красную верёвочку с подвеской какого-то японского храма, ему подарили в лавке «сувениры со всего света», когда они ездили в тур поездку лет десять назад. Этот плетёный браслет со знаком зодиака купили на выставке какого-то художника из Индонезии. Намджун вдыхает, смотрит с пониманием, хотя понимать тут нечего. Ещё раз обнимает и обещает через неделю обязательно завалиться с ночёвкой, а если нет, то нет. Как пойдёт. Сокджин понимает, что до следующего понедельника радио включать он не будет и стук в дверь не услышит. Окей. Без напряга. Он обнимает его у порога поверх локтей, целует шею, гладит по затылку. На самом деле, Намджун это что-то личное. Это как фамильная драгоценность для ведьмы. Это как последний в мире экземпляр для коллекционера. Это как нагрудный крестик для христианина. Для Сокджина Намджун – это вера. Не то, чтобы в лучшее, у него и так всё хорошо. Возможно вера в спасение мира или в поэзию. Вера в любовь, можно сказать, если не побоятся слащавости. Кремовый свитер удаляется и пропадает из виду. Сокджин ещё некоторое время мнётся у порога, не решаясь закрыть дверь. «Спой мне, чтобы я уснул, Я больше не хочу просыпаться Один никогда Спой мне.» Так, окей, Намджун, если ты не перестанешь делать так, чтобы песня застревала в голове, то придётся миру лишиться своего спасителя. Лесного духа. Дитя солнца. Кого угодно. Сокджин босиком спускается по ледяным ступеням, летит вниз по этажам, зажимает кнопку, слышит музыку открывающейся двери и вываливается диким медведем из клетки на волю. Голова кружится от свежего воздуха, вращается всё вокруг, кажется нереально огромным. Многоэтажки нависают, давят, плющат, убивают.       Среди беспорядка и статичности, стоит в десяти метрах от него Намджун в огромных штанах цвета хаки и держит голубой велосипед с корзинкой за руль. Смотрит на него, как на призрака или вымершего динозавра. Сокджин борется с отдышкой, глотает воздух, указывает пальцем вперёд, вытягивая руку.       — Я просто хотел сказать, что возможно буду скучать по твоим радио эфирам. Да, я считаю их глупыми, но ты должен вернуться как можно скорее и продолжить эту нудную болтовню. Но музыку больше нашу не включай, пожалуйста. Ладно?       Намджун кивает. Сокджин оглядывается вокруг себя, подгибает пальцы на босых грязных от дороги ногах. Мир всё ещё стоит на месте, такой же как и летом 2019. В спасении пока что не нуждается, но, возможно, планету стоит хоть раз в жизни обогнуть, дабы прийти на тоже место, откуда начал путь. Намджун говорит, что так оно и работает. Нет оснований ему не верить.