Экспериментальная палата

      Была поздняя ночь. Все, кроме выпускников магистратуры токийского медицинского факультета, крепко спали. В общежитии бурно кипела работа над дипломными работами: студенты то и дело рявкали друг на друга из-за места за столом и названивали научным руководителям. В съемной квартире сына советника губернатора вторые сутки горел свет. Шли ожесточенные споры насчёт их диплома, и, без пяти минут магистры, никак не могли определиться с планом выполнения исследования.       — Ты уверен, Мори, что нам стоит попробовать?       — Юкичи, я не узнаю в тебе того решительного студента, каким ты был во время всех практик. — воскликнул Огай, и его глаза загорелись. — А кто, если не мы? Ты только представь: если наш эксперимент пройдет успешно, мы станем самыми молодыми врачами-психиатрами, повлиявшими на медицину. Немедикаментозный способ лечения тяжёлых психических расстройств будет носить наши имена, нами будут гордиться преподаватели… А ещё у нас будет много денег, и мы сможем заходить в любой бордель! — он потёр руки, будто представив, с каким надменным видом он будет отсчитывать купюры хозяину публичного дома, из которого его недавно прогнали. — Согласись, что после тяжёлого дня хочется развлечься с хорошенькими девочками?       Фукузава сморщился. Его не привлекала распутная жизнь, которую вел его лучший и единственный товарищ, но идея была и вправду интересная, тем более, она пришла в голову врачей ещё на первом курсе аспирантуры, но тогда над ней только посмеялись. Теперь же, чтобы попасть в престижную клинику, куда отбирали молодых специалистов по рекомендациям, они должны были защитить дипломную работу, выдвинув там новаторскую теорию и отстояв ее. Все доступные темы были разобраны, а значит, им нужно было трудиться ещё усерднее.       — А если у нас не получится? — с опаской спросил Фукузава и нахмурился: никаких «если» быть не должно.       — Тогда мы напишем, что в ходе исследований выяснилось, что помочь психически больным без таблеток нельзя. Это тоже не подтверждали в массовой практике. — Мори задумался и тоже свёл брови. — Хотя, я предполагаю, что кому-нибудь станет легче.       — Но это же человеческие жизни! — возмутился Юкичи, пораженный холодным спокойствием коллеги.       — Человеческие жизни? — переспросил тот, и вся напущенность внезапно спала с лица. — А какого черта ты пошел на медицинский факультет, если тебя так волнуют жизни? В практике врача слишком много смертельных случаев. — он отошёл к столу и нервно закурил: было видно, как подрагивают тонкие сухие пальцы, держащие папиросу. — Что такое «жизнь»? Это просто слово. Слово, не несущее в себе смысла, точно такое же, как и слово «стол».       — Ты ошибаешься! — с яростью в глазах перебил Юкичи, но Огай улыбнулся.       — Тшш… — шикнул он, приложив палец к губам. — Не ерепенься раньше времени. — Огай сделал затяжку и продолжил. — Жизнь для тебя — это, возможно, путь: глупая аллегория, которую используют все и каждый. Но что значит «жизнь» для больного человека? Это страдания, это боль, это адские мучения в ожидании конца, который рано или поздно нагрянет. Для психически больного человека жизни нет. Ее забирает либо расстройство, либо таблетки. Третьего не дано.       — Ты хочешь сделать людям лучше? — не заметив, как сменился уважительный тон на перепалку, спросил Фукузава. — Предоставить третий вариант?       — Да. — соврал Огай.       Но ложь молодого психиатра не была ложью в том проявлении, в каком привыкли ее видеть. Это было неправдой только потому, что Мори сам не был уверен, чего он хочет и что выйдет из его хотений.       — Хорошо. — согласился Фукузава. — Где нам взять пациентов? В городской больнице нас осмеют в лучшем случае, в худшем — напишут руководству или в прокуратуру.       — С начальством университета так и так придется согласовывать. — лицо Мори снова приняло выражение скуки, только живые глаза бегали в такт быстрым мыслям. — Я договорюсь.       — Ах, точно, твой отец…       — Мой отец ни при чем. — оборвал Огай разочарованным голосом: друг ещё ни разу не попрекал его должностью отца в правительстве. — Нам не позволят взять пациентов из Токийской больницы в любом случае, будь мой отец хоть богом, но собрать с окраин, где ими так и так никто не занимается, думаю, можно.       — А с родственниками? У пациентов наверняка есть родные, которые беспокоятся за них.       Мори ухмыльнулся. Он надеялся на деньги, которыми заткнет пасти близких, посмевших вякнуть что-то против его затеи. В его ухмылке читался фанатизм и слепая уверенность, и Фукузава смирился, покорно опустив голову: он не сдался, он по-прежнему будет настаивать на гуманном отношении ко всем.       Для Фукузавы все люди равны. Во время первой практики он понял, что готов выполнять работу, не взирая на то, в каком материальном положении человек и каков его социальный статус. Он шел в медицинский не ради выгоды, а по велению сердца. Мори же был полной противоположностью: он искал выгоду во всем и извлекал ее даже оттуда, где ее не было. Открытый, готовый к диалогу и сотрудничеству с самым отъявленным мерзавцем, он всегда был в центре внимания, но, почему-то выбрал себе в друзья скромного упертого парня по имени Юкичи. Они были оба умны, проницательны, и оба видели людей насквозь. У обоих был талант к психиатрической деятельности. Но Огай пошел в медицину только ради самоутверждения. Ему не нужна была работа, а денег было навалом — отец никогда не отказывал единственному сыну ни в чем, но молодому парню хотелось быть независимым.       — Родственники… — задумчиво протянул он. — Родственники сами хотят избавиться от больных. Ты же сам знаешь, правда, Юкичи? — брови студента изогнулись, и первые морщины изуродовали лоб.       Фукузава вздохнул и опустил голову: он принял ответный удар — ему не стоило упоминать отца Огая, тогда, возможно, тот не напомнил бы ему о матери. Ё-дзун сошла с ума, когда мальчику было 14, и целый год они терпели ее умопомрачения. В короткие моменты, когда на женщину находило просветление, маленький Юкичи не мог без слез смотреть на впавшие глаза матери. А потом стало хуже, и Ё-дзун закрыли в вонючей палате, где она спустя несколько месяцев, скончалась, захлебнувшись рвотой и пеной в очередном приступе. Тогда мальчик очень хотел, чтобы мать умерла и на него перестали косо смотреть в школе, и лишь спустя два года он осознал всю горечь потери.       — Знаю. — ответил он. — Но ещё я знаю, как потом больно осознавать, что твой родной человек ментально болен. Знаю, каково это — терять кого-то…       — Я тоже знаю. — Огай потушил папиросу о стену. — Я никому не рассказывал, но… У меня была младшая сестра. Мать постоянно сюсюкалась с ней, и я очень не любил ее. Я так мечтал, чтобы она умерла, прям как ты о смерти матери. — Мори напрягся. — Тогда мы жили в квартире на пятнадцатом этаже. У нас на окнах была защита, потому что маленькая Кимико постоянно залазила на подоконник и поворачивала затворы в одном направлении. И однажды я защиту снял. И Кимико разбилась. — он достал ещё одну папиросу но так и не закурил. — Я свалил вину на нашу домработницу. Она призналась, потому что не помнила, поставила защиту после мытья окон или нет. А мне было двенадцать лет. И я до сих пор это помню. — он нахмурился. — Кимико болела аутизмом. Она была обузой для семьи, и о ее смерти никто не сожалел. Никто, кроме меня. — Мори заходил взад-вперед по комнате, не замечая Фукузаву. — Мой отец ударился в работу, теперь он член правительства; мы купили дом в Токио; а я пошел в университет. До смерти сестры я думал, что всю свою жизнь просижу на шее и отыграюсь за то, что родители лелеяли сестру. Но я понял, что я не хочу быть обузой, не хочу быть папеньким сынком, я хочу быть полезным, но… Чтобы за самоотверженность получать прибыль. — он замолчал, и в полной тишине, повисшей между поварищами, что-то щелкало от напряжения. — Скажи, Юкичи, ты меня презираешь теперь?       — Нет. — отстраненно ответил Фукузава. — Ты же признался в конце концов.       — Я признался, но я не раскаялся. Мне стыдно, больно, но не жалко. И, вернись я в те дни, я бы поступил точно также. — бросил тот. — Да, подло.       Юкичи не ответил, он сел на пол и запрокинул голову.       — Знаешь, — начал он. — Это хорошо, что ты рассказал. Я хотя бы знаю твои мотивы. И… Наша дипломная работа, думаю, будет идеальной.       — Я знаю. — усмехнулся Мори. — Потому что без чувства вины ничего не достичь. Завтра с утра я созвонюсь с отцом.       — Скольких пациентов мы возьмём?       — Не знаю, посмотрим. Но, думаю, не больше двенадцати. — Огай потянулся, щёлкнув суставами. — Шесть в палату. Одних ведёшь ты, других — я.       Мори погасил свет и лег на футон. Безусловно, он считал себя виноватым, но винить себя из-за счастья глупо, а потому ему казалось, что движет им ничто иное, как желание достичь успеха. А для Мори успехом было все, где он превосходил конкурентов. Удивительно было то, что в Юкичи конкурента он не видел, он чувствовал его союзником, с которым спокойно. И он уснул почти моментально, отключившись от поднятых проблем. Фукузава наоборот, мучимый размышлениями, сомкнул глаза только под утро.       — А я договорился. — разбудил его через пару часов Огай, заполняя комнату дымом сигареты. — На электронку вышлют личные дела и медицинские книжки самых тяжёлых пациентов с нескольких префектур. Нам надо будет отобрать тех, кто нас устроит.       — Самых тяжёлых? — переспросил Юкичи, щурясь и отмахиваясь от дыма.       — Ну, безнадёжных. — исправился Мори. — Они тяжелее. Их случаи запущены, поэтому, в случае неудачи, никто с нас не взыщет.       — Может быть, нам изменить тему работы?       — Поздно. — отмахнулся Огай. — К цели надо идти, не отступая ни на шаг. А ты иди, пожарь яйца что-ли, есть охота, пока я жду файлы.       Фукузава потянулся и потер глаза. Бессонные ночи высосали из него силы, и теперь ему до смерти хотелось провалиться в сон хотя бы ещё на несколько минут, но он был слишком ответственным для этого. За завтраком от волнения до тошноты не хотелось есть, и Юкичи с завистью наблюдал за другом, сьевшим с аппетитом свою порцию.       — До сих пор нет? — поинтересовался он.       — Нет, все пришло. — вытер губы манжетой рубашки Мори. — Я разве не сказал тебе?       — Вот ты собака. — выругался Фукузава: это было единственное ругательство, которое он себе позволял. — Ничего ты не сказал.       На электронную почту пришло письмо с высоким приоритетом. Оно ещё не было прочитано — Огай ждал друга.       — Открывай. — шепотом сказал Юкичи.       Мори навёл курсор и открыл письмо. В нем было вложение на несколько десятков мегабайтов, и оба студента недовольно промычали. В документе было около сотни личных дел, в которых копаться совсем не хотелось, но у них была общая цель, и через четыре часа они отобрали тридцать человек.       — Ой, муторно как. — цыкнул Фукузава. — Мне кажется, я сам с ума сойду такими темпами.       — А мне кажется, что это интересно. — возразил Огай. — О, смотри, русский. Говорят, с ними очень сложно из-за их менталитета, но я думаю, это только догадки.       — Русский? — удивлённо поднял брови Юкичи. — Откуда он в Японии?       — Уехал искать спокойствие. — предположил Мори, пристально вчитываясь в историю болезни. — У него диссоциативное расстройство. И заметь, расщепление личности не лечится медикаментозно. От него нет таблеток. Поэтому, его мы точно берём. Запиши в блокнот: Федор Достоевский.       — Оно вообще не лечится. — фыркнул студент, но записал все равно. — Я бы предпочел вот этого. Надо перепроверить диагнозы. Я запишу?       — Угу. — кивнул Мори. — Это кто — женщина или мужчина? Имя «Сигма» мне ни о чем не говорит, а местоимения в документе сбиты из-за переводов. Может у него неприятие гендера?       — Выясним.       Ещё через пару часов их список сократился до пятнадцати человек. Под надзором Огая оказались: Ода Сакуноске, Рюноске Акутагава, Чуя Накахара, Рюро Хироцу, Митидзо Тачихара и Мотодзиро Кадзи. Фукузаве остались: Осаму Дазай, Ацуши Накаджима, Доппо Куникида, Эдогава Рампо, Миядзава Кенджи и, единственная девушка — Акико Йосано.       И трое, которых взять хотелось, но ответственность была слишком велика: Федор Достоевский Николай Гоголь и Сигма, были в отдельном списке.       — Ну, завтра-послезавтра нам их доставят. — потёр руки Мори. — Предлагаю отметить начало осознанной самостоятельной врачебной деятельности.       — Позже отметим. — с горечью выдохнул Фукузава. Его терзало нехорошее предчувствие.