Ex nihilo nihil fit

— Ex nihilo nihil fit. — Чимин замер, вглядываясь темноту. Радиоведущие вечернего эфира долго обсуждали слова древнеримского поэта-философа и его знаменитое сочинение «Природа вещей», но запомнилось именно это. Из всех незнакомых слов мозг выделил лишь несколько: — Из ничего не выходит ничего… — шепот оборвался в тишине ночи, он вздрогнул, повел плечами, обхватил ладонями горячую чашку и снова замер. Октябрь этого года был пробирающим до костей порывами холодного ветра, с мелким непрекращающимся дождем. В новостях ведущая прогноза погоды уже как неделю с улыбкой вещала о теплоте «золотой осени»… теплом и не пахло. Стоя на плитке с тёплым подогревом, жар от которой ощущаешь даже сквозь подошву домашних тапочек, завернувшись в махровый плед и сжимая чашку с горячим какао — было холодно. Чимину было холодно, пробирающая тело дрожь не стихала уже как пару часов. Было жарко, но так чертовски холодно. — Малыш, опять не спишь? — хриплый от сна голос раздался над головой — близко… слишком близко к мыслям, сердцу, обволакивая собой словно кокон, полностью лишая собственной воли. Чимин улыбнулся, в глазах вспыхнула искра тотчас же затухнув не дав разгореться всему, что так долго и усердно тушилось чужими руками, словами и действиями. Он не повернулся, лишь вздрогнул всем телом, когда сильные руки обхватили со спины, до боли сжимая талию. Чашка была отобрана, опустевшие руки плетьми повисли вдоль тела. Воля… У Чимин множество вопросов к самому себе и один из них звучит именно так: «в какой момент я лишился собственной воли?». — Мы ведь много раз говорили об этой гадости. «Я люблю эту гадость» — в слух не говорит. Молчит, блуждая отрешённым взглядом по еле освещённой торшером кухне — Он включил. Ладони на талии сжимаются сильнее и Чимин по инерции обхватывает их своими, чтобы облегчить боль, но те лишь крепче стискивают. «Больно…» — от стального хвата или же от пустоты, разъедающей с каждым днем все больше. Чимин растерян, он не понимает Его и себя, не понимает когда все пошло не так? — Тебе холодно малыш, — не спрашивает — утверждает. — Я согрею тебя, — голос сквозит отчетливым возбуждением и похотью, губы прижимаются к шее, а горячий язык оставляет мокрый след, спускаясь ниже, посылая толпы мурашек по коже. — Чонгук, я не… — осекается. Короткое: «не хочу», замирает в воздухе горьким пониманием — не измениться ничего. От этих слов не изменится абсолютно ничего! Чимин скользит стеклянным взглядом по плитке, ловя скачущие блики ночного города. Слезы этого мимолётного осознания замирают в глазах, не проливаются, застывая тонкой пленкой. Горячий воздух опалил кожу на лопатке — Чонгук всегда так делает, он знает как добиться согласия в любой ситуации: душевая бассейна, примерочная, плохое настроение, машина, болезнь. — Тебя никогда это не останавливало, — шепчет одними губами Чимин и опускает веки, сдается — снова. Чонгук ведет уверено и неторопливо, но его не хватает надолго. Он срывается, движения становиться грубыми и резкими. Руки проскальзывают под плед, но путаются в ткани, Чонгук рычит зло, сдергивает ее рывком с хрупких плеч и вонзает зубы в открывшуюся белоснежную кожу. Чимин лишь всхлипывает от переполняющих его чувств. Боль? Он давно перестал обращать на нее внимания, научился отпускать себя и отдаваться топящему удовольствию на то самой грани болезненного наслаждения, уносящего в другой мир. Когда-то он заводил разговор о своих желаниях, но замолк как и сейчас, отдавая сильным, испещрённым венами, рукам тело и душу. Чужие пальцы обхватили сосок сжимая, Чимин выгнулся простонав, задышал чаще, прижимаясь еще ближе, чувствуя ягодицами чужое желание и распаляясь сам, над ухом раздался удовлетворены хмык и пол исчез из-под ног. Мраморный стол обжег холодом лопатки, заставив податься жадным рукам. — Посмотри на меня. — Чонгук не просит, требовательно смотрит с высоты, скользит взглядом по нагому телу, облизывает губы жадно и ждет послушания. Чимин слушается, распахивая глаза с расширенными зрачками и смотрит, смотрит — пытается найти, но… во взгляде напротив лишь животная страсть, горящая на дне чёрной радужки и больше ничего. Понимание, что ожидал именно этого и больше ничего, морозит душу, пробирается в самые глубокие ее уголки и затихает обречённостью. — Смотри! — рычит несдержанно, хватает, сжимает так, что кожа под пальцами белеет — Чимин смотрит, стонет, подается навстречу, но Чонгук улавливает то мимолетное, пронесшееся по лицу Чимина и отпускает себя. Чимину не страшно — он привык, приспособился к боли, научился получать от этого извращённое, дьявольское, головокружительное удовольствие. «Приспособился» — это слово застревает в голове, не даёт отрешиться и забыться в сладкой муке. — Я всего лишь приспособился, — шепчет тихо, упирается затылком в черный мрамор, сжимает его края до побелевших костяшек и открывается больше, когда Чонгук несдержанно одним рывком врывается. Он не готовит - перестал, как только Чимин «приспособился», двигается резко, сильно, больно… Чимин стонет громко, обхватывает чужую шею руками, притягивая ближе, хочет поцеловать, но ему не дают — резко переворачивают на живот, давят на затылок, прижимая щекой к столу и грубо берут. Чимину не больно, нет, ему никак, все оборвалось, когда Он не позволил. Чонгук умел доставить удовольствие даже болью, но как бы груб он не был, поцелуи были не нарушаемым табу — Чимин хотел — Чимин целовал. «Приспособился» — звенит в ушах и все заканчивается… Жарко. Студенты кучкуются группками, обсуждают экзаменационные вопросы, кто-то нервно вышагивает возле дверей аудитории в ожидании результатов, несколько девчонок смеются ведь достали то, что знали лучше всего. В университетском коридоре висит напряжение и стоит гомон. Чимин сам. Он сидит на самом дальнем подоконнике, водит взглядом по тем, с кем так и не подружился во время обучения: ведь «слишком умный». Чимин далеко не умный, но он потратил все свое время на то, что другие считали скукой смертной — знания. Он зазубривал, переспрашивал, строчил лекции и оставался на дополнительных часах. Его звали многие, но всем было отказано ведь по другому он не выживет. Чимин знал, что не выживет в дали от дома без уверенности в своих действиях, а ее нужно было где-то брать. А потом он встретил Его. С Чонгуком он столкнулся возле лекционного зала, тот был в строгом костюме, с дипломатом в руке и просто безупречно красивым. Замерев, как кролик перед удавом, Чимин ожидал чего угодно, но не теплой руки, взлохматившей волосы, покраснев он убежал, но они встретились вновь. Чимин сдал экзамены, подтверждая место в рейтинге, и счастливый выскочил на крыльцо, попадая в кольцо рук, что сжали в объятьях. — Чонгук, я сдал, представляешь, сдал?! — тот засмеялся хрипло и поцеловал. Это было столь же волшебно, как и неожиданно, ведь когда представляешь свой первый поцелуй в итоге все происходит по другому, но все было так, как Чимин и представлял: нежно, чувственно и невероятно горячо. Потом все закружилось: свидания каждый день, подарки, первый секс и переезд, первое «тебе понравиться» и «привыкнешь», первая сильная ссора, за которой следовало бурное примирение, и первое «приспособился». И это вошло в привычку. Менять свою жизнь было безумно сложно для Чимина , даже если это было что-то незначительное по типу цвета футболки или лишнего кольца на безымянном пальце, но он приспосабливался ведь Чонгуку не нравилось. Первые «Не» тоже появились почти сразу: «не ешь», «не пей», «вредно», «жирно», «калорийно». Потом было знакомство с родителями, брезгливые взгляды и Чонгуковское — «Ты должен…», — Чимин делал все, заглядывал в рот и в какой-то момент перестал. Он перестал спорить, отказываться, нарушать правила, созданные непонятно кем, перестал плакать и жить. Он не понимал этого, смеялся, восторженно делился впечатлениями о новом фильме, умалчивая о съеденном пончике, но Чонгук узнавал, тыкая носом в очередные недостатки, а потом вымаливал прощение. Чимин прощал, обессилено нежась в объятьях, хихикая на быстрые короткие поцелуи и сверкал глазами на завтрак в постель. Он чувствовал себя любимым и самым счастливым на свете, отдавая всего себя в ответ. Была зима, когда Чимин пришел в себя, но было уже поздно — Чонгук целовал на прощание, уходя на дорогостоящий прием с другим, а после замаливал в широкой кровати, на черных простынях, завязав глаза, — Чимин простил… — Ты такой сладкий, — шепот над ухом и пошлый шлепок о ягодицы. Чимин распахивает глаза, очнувшись от наваждения. Он стоит на цыпочках, с заведёнными назад руками, прижатый к панорамному окну щекой. С высоты птичьего полета открывается невероятный вид на просыпающийся город и раскрасневшийся рассвет, он бы пришел в восторг, но… Чимин раскрывает глаза еще шире, до мозга медленно, но отчетливо доходит истина: ему больно! — Мне больно! — не кричит, лишь выдыхает, чувствуя каждой клеточкой тела, пытается прочувствовать до конца. Укусы нестерпимо саднят, а вывернутые суставы отправляют волны боли по измученному, ослабленному телу, по ногам течет не сперма — кровь, и от этого просыпается другая боль — душевная, ведь не заметил, не захотел заметить и продолжил, заботясь только о собственном удовольствии. Чимин бы тоже получил, взлетел на пик удовольствия, забился в оргазме, как всегда уплывая в забытье, но не теперь! Он дергается и шипит раненым зверем, а потом кричит громко надрывно. Его отпускают! Его услышали! И ведь это можно было сделать и раньше! Закричать, отогнать от себя! Чимин падает на колени, когда руки резко отпускают, поворачивается прижимаясь к стеклу спиной и смотрит, молча смотрит собирая себя по кусочку. Чонгук перепуган? — Лишь вымысел воспалённого мозга. — Малыш? Чимин-и, я сделал тебе больно? — и в глазах столько переживания, испуга, что Чимин почти поверил, и поверил бы, но поздно… слишком поздно. У Чимина ничего нет, ведь ему все дал Чонгук, но боязни потерять и остаться ни с чем нет абсолютно, и понимание этого забирает всю боль. Она придет чуть позже, но сейчас, наблюдая за меняющимися эмоциями на таком чужом лице, Чимин понял смысл фразы, которую услышал по радио, — из несуществующего не может получиться ничего! Он не чувствует ничего, сидя вот так напротив обеспокоенного Чонгука, ведь изначально у них ничего не было — не было любви, чувств, привязанности, боли, был только воспалённый детскими мечтами мозг, но он был не у них, а у него — Чимина — глупого студента, окончившего университет с красным дипломом, который пылиться в коробке неразобранных вещей. — Чимин, ты чего? — в голосе Чонгука проскальзывает скрываемое раздражение, а Чимин лишь ухмыляется незаметно, подтягивает замазанный плед, укутывается трясущимися от перенапряжения руками и молчит. — Что происходит? Просто скажи! Встает медленно с пола — тело подрагивает и не слушается, но Чимин не обращает на это внимание, игнорирует летящие слова и идет к выходу, и неважно, что на нем лишь порванный по шву плед, а тело покрывают лишь синяки, царапины и шрамы, ничего не важно, он хочет уйти прямо сейчас и забыть... Хватка на запястье останавливает. — Чимин, ты куда?! — Чонгук зол, но хватит, хватит, хватит! — Хватит! — он вырывает руку их сильного захвата, не чувствуя как чужие ногти царапают нежную кожу запястья. Чимин оборачивается так резко, цепляя рукой статуэтку, отчаянно, с мольбой в голосе, взгляде, резких движениях израненного тела. В глазах столько боли — Чонгук ощущает ее физически, она настолько тяжелая, что приходиться вцепиться в край стола — колени подгибаться. Иронично, не правда ли? Могущественный, сломивший и сломавший Чон Чонгук рядом с ним в эту самую секунду ломается сам. Пак Чимин его! Его и только его, так было есть и… не есть. Он вздрагивает от осознания и смотрит — поздно, слишком поздно. Вчера — да, сегодня — поздно. У него не получилось… да и старался ли? — Хватит Чонгук, — не кричит, не рыдает, не падает — кому нужны эти дешевые сцены. Смотрит… Чимин смотрит так, кутаясь сильнее в ткань, что мир вокруг замирает, чтобы разорваться миллионами осколков, раня сильно, глубоко, до крови, оставляя шрамы — заслужил. Чимин не плачет — слезы никому не нужны и не помогут, он проверял. Соленые капли не принесут того спокойствия и избавления, которого ожидаешь после, не смоют с плеч давившее разочарование и обречённость, застывшую на кончиках пальцев тяжелой смолой. После них можно почувствовать лишь пустоту и тупую боль в висках от перенапряжения, они принесут лишь уродство опухших глаз. Хватит. Хватит боли и уродства, которых и так слишком достаточно, чтобы просить еще. Чимин знает, испытал все на себе, поэтому не плачет и не кричит, сжимая в расцарапанных ладошках любимый плед — единственная вещь в этом доме, принадлежавшая именно ему. — Я принадлежу другому миру Чонгук, в твоем мне места нет и никогда не было. Сколько бы ты ни пытался изменить меня, подгоняя под пресловутые параметры Твоего мира богатых и роскошных, я никогда не стану тем, кем не являюсь. Пойми ты это наконец, кукле можно оторвать ноги и приделать более ровные с другого набора, но я не кукла! Чимин уходит, замирая лишь на пороге роскошной квартиры, но не поворачивается: — Я очень люблю какао, Куки, больше, чем тебя. Дверь хлопает, Чонгук застывает, не делает ни шагу, чтобы остановить, доказать, что Чимин не прав, что любит. Тихое, еле слышное «Куки» прибило к месту грузом понимания — Чимин прав, а все остальное — ложь.