His grey world

Это хорошее место. Дазаю здесь нравится: тихо, спокойно — мертвая тишина. Это белая комната. В прямом смысле белая, что-то вроде рая, только еще и пустая. Именно сюда он приходит всякий раз, когда нуждается в одиночестве… Осаму не помнит, когда именно оказался в этом месте, испачканный кровью и сыростью Йокогамы. Как честный верующий приходит очистить душу от грехов и лишних горестей жизни в сад камней, так и Дазай нашел свою белую комнату, где перекрашивался из своего глянцево-черного в мутный серый оттенок. Комната была белой, а он в ней — случайным серым пятном. — Почему ты хочешь умереть, Дазай? — прорезает сквозящую пустоту голос Огая Мори. Дазаю не весело и не грустно — пусто — он улыбается этой пустоте, чувствуя, как в груди, вместо сердца, разрастается большая чернильно-черная рваная дыра. Он смеется, и его смехом можно резать стекло: — А ты назови мне причину, по которой я должен хотеть жить, Мори, — зубоскалится парень. Глаза Дазая чернее ночи, как две магнетически-черные дыры притягивают к себе, чтобы утопить в темной трясине давно прогнивших насквозь останков эмоций. Они черны… как кровь при свете луны. Это глаза хладнокровного убийцы, которым он продолжает оставаться, несмотря на то, что уже четыре года как следует завету погибшего Оды, оставаясь на стороне тех, кто спасает людей, на стороне агентства. — А кто спасёт меня? — кричит он уже на последнем издыхании, задыхаясь в серой плотной массе воздуха комнаты, подобной камере с удушливым газом. — Бойтесь смерти. Бойтесь крови, — звенит в ушах хриплый голос Акутагавы. Он даже не пытается противиться как-то этим словам, исходящим из чудного ротика того, кто ещё не так давно был его учеником, слабым и никчёмным. Ведь это он — учитель Рюноске, и тот говорит лишь то, что говорил ему он сам, и делает дела так, как Осаму его научил. — Те, кто желают смерти, заслуживают её. Никчемные люди не имеют права жить на свете, — взирая свысока на ученика, шипит Дазай. Мальчишка плачет, как маленький, скорчившись на полу, но Осаму это не останавливает: — Так докажи, докажи мне, ты, жалкий бродячий пёс, что ты достоин жить!.. Борись, сопротивляйся! Он наносит удар за ударом и без того избитому подростку, который уже даже не пытается защитить своё тело от этих увечий, со шрамами от которых он останется до конца жизни. Наверно, это было несколько жестоко. Но мысли снова утекают, как время в воронку часов. Прочь, прочь: с глаз долой, из сердца — вон. Ему не нужны эти чувства, что являются очередной привязкой к этой бессмысленной жизни, которую он продолжает влачить по непонятной даже ему самому причине. Он растворяется в этой пустоте. Он растворяется в этой белизне, раскрашивая ее в серый цвет… Серость… Если бы Дазая спросили, какого цвета его мир, он бы не задумываясь ответил: серый. Это была не та серость масс, которая позволяет спрятаться, которая становится спасением. Эта серость была грязью — грязью, что несмываемым клеймом въедается в белизну пергамента кожи, смолой пропитывает шелк волос; в этой серости можно лишь утонуть, раствориться, как в высококонцентрированном растворе серной кислоты в правильном соотношении с соляной — царская водка; воистину царская смерть. Осаму открывает глаза, возвращаясь вроде в мир живых; он дышит, по его венам неторопливо течет вязкая алая субстанция, но… вместе с тем он уже мертвец, и физической смерти недолго ждать осталось. Пока что он ещё играет в живого, создавая красивую иллюзию. Но в какой-то момент любой игре приходит конец. Игра с вульгарно пошлым названием «жизнь» — не исключение. Особенно если эта жизнь давно уже лишена оттенков и красок…