интермеццо

Казьмин был резким и токсичным — часто, иногда дружелюбным, и Серёже этого хватало с головой, он был складным ножом и удобно ложился в руку до тех пор, пока не рассечёт лезвием полруки. Это было в том, как он беззастенчиво шутил про Баярунаса — жертву аборта, разговаривал только поддёвками, когда слишком устал и послушно следовал за всполохом рыжих волос. Когда он, поспешно выдёргивая дужки из путающихся прядей, пытался вернуть ему солнечные очки, Казьмин стоял с раскрытыми ладонями, ожидая. Брезгливо стряхнул волосы себе в ладонь, сунул её в задний карман. — Забирай, — он цепляет очки ближе к кромке капюшона. — Ты же свои потерял. — Потерял, — соглашается. — Я читал, что у артистов мюзиклов небольшие зарплаты. — Не обеднею, — Саша брезгливо морщится и отходит на шаг, рассматривая. Рыжий вымылся, глаза не голубые и не жёлтые — скорее что-то среднее, нос горбатый, выступающие скулы, густые брови, родинки, рот открывается и что-то говорит. Саша его всё равно не слушает. — Как ты относишься к сексу за деньги? — спрашивает, Саша чуть не роняет свою пачку сигарет в окно. — Я к нему отношусь, — покерфейс. — Не против, по крайней мере. Серёжа ему дружелюбно лыбится, напряжение не спадает, и он начинает рассказывать ему что-то про аниме-культуру и картины Гойи, уходит на пресс-конференцию, Казьмин ещё минут десять стоит и тупо курит в окно, пока переодетый, но не загримированный Баярунас не утаскивает его в гримёрку. Встретились они, на самом деле, ещё раньше. Сергей пришёл раньше, лежал на сцене, Саша молча протянул руку для того, чтобы он встал и послушал из зала, насколько хорошо вывели звук, он спросил, знает ли он о том, что девочка, с которой писали Офелию, заболела туберкулёзом и умерла от передозировки опиумом. Саша подумал, что он не знает и к нему это никак не относится. Сказал: — Как Разумовский. — Что? — Ты. Со своими картинами, Гойей, Офелией. Странный ты какой-то. — Это было полезно для персонажа. После концерта он сидит в мерседесе е-класса — подарке его девушки на полгода отношений, в кармане его кожанки лежит криво нацарапанный номер Серёжи Горошко — знаменитости последних нескольких месяцев, пока сам Серёжа Горошко позорно перепрятывает бутафорский пистолет в капюшон. В тот же день он получает сообщение «сколько?», отшучивается «тридцать монет за один поцелуй)))» и следом скидывает себя в роли Иуды, смоки-айс, страдальчески сведённые у переносицы брови, красный, много красного, лицо-пустыня, глаза забитые песком — ни воды, ни соли, бальзам «звёздочка» в складках костюма (помажь слизистую — ещё как заплачешь), получает «ты тут наигрываешь, не играешь» и хмыкает. Умный парень. Саша не собирается ему перезванивать.