Прямо на мой огромный хуй

Мо Жань впервые видит его на лестнице однажды чудесным, замечательным, волшебным утром ранней осени, когда воздух ещё не пахнет прелостью листьев и дождями. Мо Жань удивлён и немного заинтересованно говорит Ши Мэю: – У нас что, новый старшеклассник? Мо Жань с пренебрежением говорит Ши Мэю: – Очень глупо переводиться к нам в выпускных классах. Мо Жань одобрительно замечает: – У него классная задница! Ши Мэй деликатно улыбается и говорит, что это новый преподаватель. Этот. Этот-то? Этот, который выглядит на нежные семнадцать (на-очень-надменные-семнадцать, как оказывается при ближайшем рассмотрении, как читается в прикрытых длинными ресницами глазах и в движениях тонких пальцев, в которых часто мелькает бутылочка антисептика – вы все слишком грязные для меня, дети). – Меня зовут Чу Ваньнин. Я ваш новый классный руководитель. *** Чу Ваньнин – ебаный сукин сын, хотя Сюэ Мэн так обычно говорит про него, про Мо Жаня. По Чу Ваньнину же и его тригонометрии Сюэ Мэн сходит с ума. Мо Жань не учит формулы, потому что он в рот ебал все четыре десятка и человека, который их ему подсовывает, тоже. Сюэ Мэн остаётся после уроков и берёт дополнительные задания. Мо Жань берёт в столовой отвратительно неострый суп и зло его ест. Чу Ваньнин не берёт в рот, хотя стоило бы, блять, стоило бы применить эти артикуляционные навыки в чём-то более полезном, чем объяснение очередной бестолковой темы. Чу Ваньнин не даёт ему шептаться с Ши Мэем во время занятий, не даёт показывать фак Сюэ Мэну, не даёт заговорить себе зубы. Он не отвечает на лишние вопросы, он не поддерживает болтовню Мо Жаня, он не улыбается ему (и даже Мэнмэну, выкуси, паршивец). Мо Жань зевает посреди урока и говорит: – Учитель, Вы даёте так много работ. Ваша девушка ещё не потеряла Вас под грудой листов? Чу Ваньнин холодно отвечает ему: – Замолчи. И продолжает его не замечать. Чу Ваньнин недосягаемо прекрасен, он держит дистанцию даже со своим самым способным учеником. Он уже не кажется нежным, он острый, холодный и грубый. Он не изящный, он костлявый, как карась из ближайшей речки, он жилистый, как мясо дичи (Мо Жань вырос на напичканной магазинной курице, но уверен, что мясо дичи выглядит, как учитель Чу). Чу Ваньнина хочется сожрать заживо, хочется выгрызть ему грудину, хочется вылизать ему тонкопалые ру… Не хочется. Нахуй надменных уёбков, нахуй. *** – Пошёл на хуй, Чу-блядская-сука-Ваньнин! Пошёл ты нахуй! Мо Жань рвёт и мечет, и ругается некрасиво, свирепо скалит зубы – так, что губы расползаются и напряженно дрожат, и десны видно. Учитель Чу не любит их всех, но больше прочих учитель Чу не любит его, учитель Чу беззастенчиво валит его, он тащит его к доске на каждом уроке, он трётся рядом с его партой во время проверочных работ, не давая списать у умницы Ши Мэя, у него первого он проверяет домашнее задание. Напротив фамилии Мо в журнале сплошные двойки тянутся красной полосой. Учитель Чу не понимает, что у Мо Жаня с логикой всё в порядке и без математической мозгоёбки, что он умеет считать, что ему не нужны блядские формулы и блядская тригонометрия. Мо Жань хорош в физике, потому что там-то ему интересно, и в физкультуре, потому что он высок и неплохо сложен. – Он, блядь, не видит дальше своих формул и дальше своих методичек. Он требует зазубрить, как будто я чёртов очкарик из пятого класса, которого дома ругают за четвёрки! Дядя и опекун Мо Жаня – директор школы Си Чень, захудалой школы Си Чень, не статусной школы Си Чень. Здесь педагоги – три калеки, две старухи, один болван и Чу Ваньнин. Никакого престижа, никакого светлого будущего для выпускников. Отсюда даже перевестись было бы сложно, потому что никакой гимназии не нужны оболтусы, оболтусы из школы Си Чень не поступают в лучшие вузы страны. Чу Ваньнин – звезда их высокого потолочного неба. Молодой и перспективный, почему-то сбежавший с прошлого места работы (говорят, он работал в лучшем лицее центра (говорят, уходя, он стряхивал педсостав со своих длинных красивых ног, за которые цеплялись заслуженные педагоги, прося его остаться)). Чу Ваньнин готовил медалистов, будущих краснодипломщиков лучших вузов страны. Он был требовательным, безупречно-компетентным, невероятно умным. Главное – он был строгим, а строгость – это именно то, чего никогда не хватало директору Сюэ Чжэнъюну. Сюэ Чжэнъюн взаимно уважал учителя Чу, он прислушивался к его советам (О, этот учитель очень рационален!) и не вмешивался в педагогический процесс, производимый над любимым племянником, который «конечно, Ваньнин, он совершенно отбился от рук, но у мальчика было тяжёлое детство. Мне иногда тяжело даже ругать его». – Он заебал меня, а я заебу его, ясно?! Пошёл он нахуй, прямо на мой огромный хуй! – Да завали же! – взрывается Мэнмэн, когда Мо Жань уже не просто злобно брюзжит на весь коридор, а позволяет себе нечто бесстыдное. – Угомонишься ты сегодня или нет, паршивая псина?! Он ставит тебе низкие баллы, потому что в тебе старания ни на хер! Жри то, что заслуживаешь. Кажется, что Сюэ Мэн вот-вот плюнет под ноги прямо кровью, потому что он – это праведный гнев, вздымающийся в груди в ответ на попытку осквернить светлый образ любимого педагога. Сюэ Мэн круто разворачивается, чтобы столкнуться носом с грудью застывшего Чу Ваньнина. Чу Ваньнин несколько бледен, почти сливается тоном со своей белой рубашкой, чопорно застегнутой до самой верхней пуговицы, прямо под горло. – Я ничего не слышал, – говорит он после нескольких секунд общего молчания, медленно разворачивается и скрывается за дверями кабинета. Мо Жань в ужасе, потому что он и без того тонет в объяснительных всё это время. Он вынужден посещать дополнительные добровольно-принудительные занятия по математике почти ежедневно. В последний раз он написал «я не буду грубо выражаться в стенах школы» 400 раз, когда у него онемело запястье и свело пальцы. Он уверен, что после этого буквально поселится на задней парте кабинета математики, где до конца дней своих будет избывать вину в глупых письменных обещаниях. Но в конце этого учебного дня и в конце следующего учебного дня, и через неделю Чу Ваньнин ведёт себя так, будто действительно ничего не слышал. И будто не планирует слышать Мо Жаня когда-либо ещё в этой жизни. Он холоднее, чем ноябрьский ветер, который забирается в помещение сквозняком и ноюще дует в шею. Он не доёбывает Мо Жаня на каждом уроке, не доёбывает даже через урок, а всю контрольную проводит за своим столом, проверяя чужие тетради, а не готовность этого предприимчивого ученика скатать всё с конспектов Ши Мэя. Он наклоняется над чужой тетрадью, ведёт по ней своим тонким пальцем с аккуратным ногтем (Мо Жань успел все лунки рассмотреть) И это так странно, так странно и неожиданно, и Мо Жань готов клясться, что иногда замечает алеющие краешки ушей учителя. Кожа у него фарфорово-белая и фарфорово-тонкая. Если прикусить её (где-нибудь на скате плеча) совсем легко, то след от зубов наверняка останется легким синяком, а первое время будет блестеть подсыхающей слюной, и это так… Мо Жань думает об этом и прикусывает собственное запястье, жмурится до красноватой темноты и мушек. Дома он, запираясь в душе, думает ещё и о том, что Сюэ Мэн счёл бы его поведение кощунственным, потому что дрочить на светлый образ педагога-мужчины – это аморально, даже если у педагога-мужчины нежная белая кожа и тонкие красные губы, которые хорошо обхватили бы... Но Мо Жань ведь уличный мальчик, да? Он на хую вертел все представления о приличиях каких-то трепетных павлинов. – Прямо на моём огромном хую! *** Оттепель наступает нескоро. Однажды Чу Ваньнин просто просит его остаться после уроков, как просил всегда до того-самого-инцидента, чтобы разобрать ошибки и поговорить об успеваемости. Чу Ваньнин в белом, как и каждый день до этого, и на его идеальных брюках нет ни одного неидеального грязного пятна, несмотря на дождь и лужи, и весь нисколько не деликатный общественный транспорт с вечными брызгами из-под колёс. У Чу Ваньина потрясающая осанка, подтянутая задница, и длинные ноги, которые он никогда не скрещивает, сидя в кресле. Даже тут он педантичен до ужаса. Учитель Чу говорит: – У тебя неуд, Мо Вэйюй. Мо Жань думает, что «Мо-вэй-юй» так похоже на «вы-е-би» Мо Жань отвечает: – Да.