«Воздушные киты».

      Лениво моргая от августовского жара, он сидит под вековым дубовым древом. Поле яркое, зелёное, покрыто травами, цветами, в которых притаились разные насекомые, спасаясь от жары или голода с помощью сладкой пыльцы. В тени тяжёлых, в человеческий обхват, ветвей легче, дышится проще. Но кому есть дело до беспрепятственного дыхания, когда оно давно сбито, как и сердцебиение.       Мысли ещё продолжают неспешно путать его сознание, наваждение от их тяжести никак не хочет освободить голову. Но ощущение лёгкости, в окутываемой с каждой минутой прострации, дарит нагруженному мозгу долгожданную свободу. Полёт.       Слишком долго он был воспалён болью, слишком много перенёс за год, слишком сильно повержен мрачными событиями жизни.

Всё слишком.

      Это било по всему живому, переступало все границы и рамки дозволенных черт мира внутри.

Оно его порушило.

      Там остались глухие, гниющие развалины, где гуляет безумный ветер, которому нет дела до здравого смысла — он лезет в любые щели, ища себе приключений, коих даже не запоминает. Потому, что не будет никому о них говорить. Вместо тёплых рассказов о былом — сумасшедший тихийгромкий шёпот, исходящий прямо из нутра или располагающийся возле уха. Он тоже это слышит. Когда стихает шум мыслей, заместо него приходит нескончаемый шёпот во веки веков обезумевшего ветра.       Но главное его не злить. Слушать неразборчивое шипение и кряхтение лучше, нежели пытаться выжить в буре, в хаосе поднятых ввысь предметов, в потоке пыли и грязи. Ветер завоет диким зверем и облачится в гнев. Ветер закружит в смерче и не найти спасения.       Никогда не придёт покой. Ни за что. Как бы ни старался его добиться — не получится. Никто не даст это право. Всегда найдётся то, чем можно заполнить умиротворённую пустоту. Сейчас он слышит шелест ветвей, подрагивание листьев, обрывистые слова ветра, жужжание мимолётных насекомых. Себя не чувствует вовсе, словно не человек уже — росток, пробившийся наружу, и пытающийся выбить место под могучим Солнцем. Да вот не нужно ему уже это место, он бы его с лёгкостью отдал.       С той же иллюзией лёгкости, с какой плывут по небу воздушные киты, напевая свои неизвестные песни. Ведь это — лишь обман зрения, когда кажется, будто они — как пёрышки — мягко лавируют по воздуху и им совершенно ничего не угрожает. Они ангелами любимы.       Но у всех сказок есть две стороны и два вида героев: добро и зло, да счастливые и глубоко печальные. А печаль перерастает в уныние, но уныние — грех, за который им приходится расплачиваться, преисполняясь при этом злом.       Зло — не решение всех проблем, не искупление душевных страданий, не спасительный круг. Зло — порождает новую печаль. Тем самым зло бессмертно и ходит по собственным нескончаемым кругам, помимо адских.       Добро слепо, глупо, не способно победить зло или хотя бы отстоять что-то большее в своё расположение. Поэтому зла в жизни так много, поэтому так тяжело существовать, поэтому все кругом несчастны. Но, наверное, то действуют вековые неписанные законы природы, по которым добра в жизни мало, и лишь так оно ценится больше. Но и то предрассудки, никто не ценит добро, получаемое уже во второй и более раз.

Ложь. Везде. Не верь.

      Несчастен и он отныне навсегда. То, чьё сердце пронзает грусть — навсегда с ней и остаётся, даже если человек вновь обретает способность радоваться, быть счастливым. Это как: «Бывших наркоманов не бывает». Всё равно будешь чувствовать её внутри даже в самые беззаботные моменты. Живи с ней, не позволяя больше вырваться и поглотить во тьму всех бед. Не позволяй. Она больше не будет скупаться.

Остерегайся. Прошу.

      А пока летят киты, бороздя насыщенно-голубые небесные просторы; Солнце плавит всё, что охватывает; несносный ветер не намеревается стихнуть — сухие слёзы снова застилают глаза, напоминая о грядущей боли, что оставляла всего-то ненадолго и уже спешит вернуться, продолжить свой суд над невиновным.       Какая жгучая несправедливость: утерять вмиг смысл всей жизни и начать безразборно существовать. У всех он разный, а его смысл больше не посмотрит блестящими глазами на него, излучая нежную, но сильную любовь; не расскажет о мечтах о небе, птицах, желании уметь так же летать или передать словами на бумаге это волшебство; не коснется легонько пальцами чужогородного лица, притягивая ближе, целуя слаще; не прочтёт звонким, солнечным голосом новые отрывки и не расскажет впопыхах о новом сюжете. Некого будить по утрам тягучими мелодиями на фортепиано, лёгкими поцелуями, разбросанными по безбожно красивому лицу, ароматным кофе.       Слёзы всё же катятся вдоль бледных щёк, срываясь с подбородка на одежду, которая служит им острыми, тёмными и холодными скалами.       Слёзы — как самоубийцы. Почувствуют усиливающуюся боль внутри, сразу вырываются разбиться вдребезги, остудить, заглушить. Отдавая себя на подношение чудовищу, они желают спасти в нас желание жить. И разве это не геройство? Но, выплакав уже немыслимое, их жертвы — пусты и бессмысленны. Ни от чего не становится легче, ничто не приносит радость, никто не сможет заменить. Все незаменимы по своей уникальности, но у одних получается найти кого-то другого, у иных же — нет. Так тоже нельзя, но сердце непреклонно, строптиво, непослушно, разве ему такому прикажешь.       Нет, сердце не выдержит напора. Не примет отказа в своих желаниях. Его сердце требовало возвышения. Желательно рядом с облаками, похожими на пломбир. Киты не давали спокойно спать, являясь во снах, унося на себе в другие, неведомые звёздные миры. Он мечтал летать. Он мечтал об этом писать. Он мечтал прожить так жизнь: идти вместе под руку по тропинке, ведущей к целям.

Мечтам не свойственно сбываться, о, милый друг.

      Киты продолжают своевольно порхать, неосознанно напоминая о другой своей стороне: не плавности перетеканий плавников вверх-вниз, а срывающихся с высокой скоростью тушах, разбивающихся точно так же — на осколки и фрагменты — как и слёзы, дождь, самоубийцы, потерявшие свою пару лебеди… Кто бы мог подумать, что такие крылатые великаны — дирижабли — могут превратить спокойное наблюдение за собой в непередаваемую боль и разорванную надежду на хоть какой-то благосклонный исход.       Взрывающееся, гремящее небо, окрашенное в чёрный и красный; кровавый дождь; крики и молитвы; стоны и вой не забыты никем, кто был хоть как-то связан. Каждый, кто потерял кого-то в тот роковой день под покровительством августа до скрежета почувствовал, как всё внутри расщепляется от вселенской боли.

Боль. Боль. Боль.

      Как же много боли: физической — несчитано, душевной — бесконечно. Стискивающая, колючая проволока на лёгких, горле, груди — везде — жить не даёт. Лучше бы его не спасали в тот день врачи, лучше бы его сердце разорвалось так же, как и небесный корабль, унёсший его. Его, и ещё десятки жизней. Трагедия масштабного уровня, но многие потеряли там весь мир свой, сосредоточенный на ком-то одном, или сразу нескольких.       Спустя ровно год, смотря мутнеющим взглядом на небо, которое всё отобрало; на птиц, чей полёт был мечтой; на колыхания наверху от шалостей ветра, — он думает, что пора. Берёт в руки его старенький, затасканный блокнот, пишет слегка кривым почерком, пока сознания ещё его:

      «Знаю, что у меня фактически никого нет, просто одинокий безрассудник. Но верю, что хоть кто-то прочитает эти строки, хоть кто-нибудь озвучит наши имена, вспомнит нашу историю, даст ей собственную жизнь после наших. Не позволит времени стереть нас в пыль окончательно. Я, Ким Тэхён, был до беспамятства влюблён в Чон Чонгука. Хотя нет, не «был», а люблю и сейчас. Очень люблю. Больше его нет рядом, но я люблю, и унесу эту любовь с собой в могилу. Надеюсь, кто-то из нас всё-таки удостоится могилы. А ведь я и похоронить его не мог, ни одной целой части от такого любимого тела. Прошу меня просто понять. Никому никогда не пожелаю такой же боли, но представьте хоть на секунду, чтобы не судить. Спасибо врачам за их работу, но моё сердце не заработало больше с того дня. Спасибо маме за мягкую заботу. Спасибо Чимину за поддержку. Спасибо всем… Но я не могу больше. Двадцати двухлетие — конечное число моей жизни.

Чонгуки, милый, я всё ещё тебя люблю и надеюсь, мы встретимся в вечности. Я дописал ноты, поставил из них музыку, сделал копии и отдал в знакомые оркестры. Твои законченные рукописи напечатаны, твои наброски сейчас со мной. Ты бы был так рад узнав, что ещё одна твоя мечта сбылась. Я сделал всё, что ещё мог, пусть наша история живёт в моей музыке и твоих романах.

— Тэ.

5 августа 1919 год».

      Держать глаза становится труднее, веки тяжелеют с новым мгновением, дыхание замедляется вместе с сердцем, пушистые ресницы опускаются, грудь больше не поднимается — наступает единственный абсолютный покой. Упаковка снотворного теперь точно поможет заснуть. Беспробудно. Он терпел слишком много, долго. Не судите его. Помните о нём. Помните о них. Никто не хотел погибать.

      О их любви, навеки сохранившейся в звуках поцелуев.