папа умер

снег огромными, но редкими хлопьями падает на асфальт, оседая поверх грязи и слякоти прошедших дождей. холодный ветер развевает каштановые волосы, щёки и нос слегка красные от мороза. на улице пахнет слякотью, мерзлотой и снегом. конец осени дышит в лицо сильными ветрами. хёнджину в этом городе холодно. он продрог до атомов, хочется обниматься с кем-то, согреваясь каждой частичкой. может быть, обниматься хочется с конкретным мальчиком, на чьи серьёзно-грустный взгляд и алые замерзшие щёки возможно смотреть бесконечно, находя всё новые и новые детали. это всё любовь. мальчик в пальто проходит мимо, опуская взгляд, а хвану будто ещё холоднее становится. слегка растрёпанная макушка исчезает за пластиковой дверью, которую поставили в процессе ремонта школы перед выборами. она претендует на презентабельный и дорогой вид, но на самом деле является типичным атрибутом каждой школы этого города, страны, и все знают, что это самый дешёвый и удобный вариант. хёнджин также заходит в школу, и его настроение становится ещё хуже. в школе душно, но не из-за температуры, а из-за толпы и жёлтого света старых лампочек. хочется согреться, но не задохнуться в духоте будней. мальчик, за которым пристально наблюдает хёнджин, снимает пальто и игнорирует дежурных, спрашивающих о сменной обуви. хван чувствует тупое и совершенно странное облегчение от того, что не только его игнорит этот парень. — перестань так смотреть на него, это неприлично, ебаклак, — сильный толчок сзади по спине, эдакий дружеский жест, басистый голос друга. — а что я ещё могу делать, феликс? только смотреть! — парень смотрит осуждающе, заставляя хвана продолжить, драматично скидывая куртку на скамейку: — ты ничего не понимаешь! он скульптура в музее, а я турист; он картина в лувре — я тонкий ценитель искусства именно этого художника; он принглс с крабом — я школьник с тридцатью ру… — заткнись, я понял, — они заходят в раздевалку, чуть не сбивая кого-то из классов помладше: — а теперь успокой свои драматичные позывы и пойми, что он просто пацанчик из параллели, а ты влюблённый идиот. — это звучит не романтично. — потому что это реальность, в ней нет романтики и искусства, дурашка. отвратительная, дотошная, оглушающая трель звонка режет уши, но парни никуда не торопятся. напротив, стараясь протянуть побольше времени, медленно шагают на второй этаж по грязной плитке ступенек, вдоль крашеных некрасивой зелёной краской стен. — может быть, мне пора с ним заговорить? — да? можешь ещё пару лет подождать, когда он уедет поступать. — хватит токсить. — ну если я тебе уже сколько говорю: подойди да скажи привет, обсудите математику или, ну, не знаю, тем для разговоров мало тебе, что ли? хёнджин внезапно останавливается, долго смотрит другу в глаза, а потом отворачивается и, продолжая шаг, бубнит: — ты прав, я что-нибудь придумаю. /// шум абсолютно разных голосов и разговоров, громкий смех и визги, какой-то ещё школьный шум и ненужный фон. всё, что важно сейчас, — мальчик с книгой в руках, отстраненным взглядом и всё ещё слегка потрепанной причёской. хван засматривается, представляя, насколько приятно сжимать в объятиях такого парня; глупая первая влюблённость обволакивает его эфемерной нежностью. желание хотя бы что-то сказать и подать знак о своём существовании оказывается сильнее стыдливой пугливости, поэтому потёртые кеды хвана приближаются к аккуратным кроссовкам объекта обожаний, вскоре и вовсе оказываясь возле них, выделяя забавный контраст. — это, — неловко прочищает горло, но собеседник даже взгляда от книги не отрывает. приходится сделать странную паузу, обдумывая, что же именно сказать, разглядывая идеального в своей неидеальности простого парнишку, пахнущего как старые бабушкины книги и…ромашки? хван уверен, что улавливает ромашки. вынужденно вспоминает, что начал разговор, который нужно продолжить, но утонувший в собственной романтизации предмета воздыхания, говорит какими-то мемами, что листал утром в вк: — у меня папа умер, я приглашаю тебя на похороны. хёнджин всё же удостаивается скептичного взгляда. маленькая победа или решающее поражение? — что? хван нервно чешет затылок, осознавая, какую глупость сказал. но если уж пиздеть, то качественно, да? — у меня умер папа, но, кажется, он был знаком с твоими родителями, и, в общем, мама попросила позвать тебя на похороны. вот, — хёнджин призадумался и тут же добавил, чтобы укрепить пиздеж: — ты же ким сынмин? будет супер неловко, если я перепутал. сынмин опускает слегка растерянный взгляд на свою книгу, потом поднимает обратно на хвана и говорит: — раз уж наши родители были знакомы… — то есть, ты придёшь? — да?.. — о-окей, дай свой номер, я скину смской адрес и время. в глазах кима мелькает сомнение, но он согласно кивает. /// в назначенный день «похорон» хёнджин совершенно не знает, что ему делать. он сидит на полу в своей комнате, продумывая план действий, а между тем часы надоедливо тикали, напоминая о приближении злосчастного часа. хван совершил самый херовый поступок в своей жизни, и не только своей. это был самый херовый поступок во всей разумной цивилизации. ни единой мысли в голову не приходит, а абсолютно точно живой папа, ходящий за дверью, ни капли не улучшает положение. звон домофона, хёнджин бежит открывать. стоит у двери и прислушивается к приближающемуся эху шагов из подъезда. и вот, сынмин стоит перед ним на пороге его квартиры. всё в том же пальто и с теми же покрасневшими щеками и ушами. хван смотрит долго, один раз моргает и тараторит: — мой папа жив и пьёт чай на кухне, я соврал тебе, потому что хотел, чтобы ты пришёл ко мне. ким заливается громким смехом, даже гоготом, не стесняясь искаженного гримасой смеха лица. — я знал, что твой папа жив, наши родители и правда знакомы, — спокойно, словно не было дикого смеха пару секунд назад. он разувается и проходит как к себе домой, продолжая: — мне просто было интересно, что ты будешь делать и зачем всё это. хёнджин останавливается позади сынмина в коридоре, озадаченно смотрит ему в затылок и говорит: — то есть это не я тебе соврал, а ты мне? — ким оборачивается и смотрит, как на идиота. — ну да? — хван облегченно выдыхает. — в наших отношениях лжец не я! — в наших отношениях? хёнджин заливается краской, понимая, что снова ляпнул глупость. глаза забегали по полу, губа закушена. — ну, в, типа, ну, дружеских отношениях. сынмин снова смеётся, но на этот раз легко и киношно. — хорошо-хорошо, а теперь давай займёмся чем-нибудь. ты же сможешь развлечь меня? у хвана снова вокруг математические формулы. развлечь? это намёк такой, что ли? — как развлечь? сынмин усмехается. — мне скучно и грустно по жизни, когда ты придумал такой ёбнутый предлог свидания, я подумал, что ты сможешь развлечь меня, но мне становится скучно. — у нас свидание? — я этого не говорил. — нет! ты точно сказал это! — заткнись. /// тяжесть портфеля неприятно давит на плечи и спину. когда-то белая подошва кед ступает на слякоть, смешанную со снегом. хёнджин идёт в школу, ему так же холодно, как и всегда, но на этот раз он знает, что может согреться в объятиях сынмина, пусть пока как друг. мечты об объятиях прерываются свистом и неприятным «оп-а-а». блять. гоп стоп, какой оригинальный сюжетный поворот. сначала вышел один, потом ещё двое, окружая хёнджина. — петушок, ты районы попутал, что ли? — у нас таких пидоров тут не водится. они подходят всё ближе. — мы как санитары леса, ебать, избавляемся от слабых пидоров. хёнджин представляет, как сынмин всё же приходит на похороны, но не на папины, а на хёнджиновы. парни в спортивках всё ближе и ближе, продолжают что-то болтать про понятия. — а вы на кого лезете, ебана? борзые дохуя? ни на что не намекаю, но братьев у меня много, и живут они везде, за меня и моего парня порвут нахуй. кишки ваши будут на завтрак корешам выебанным в тюряжке подавать, если ёбла не прикроете и не съебётесь, пока я добрый. пара шепотков, в роде: «да он пиздит» и «да лучше ну его нахуй», — и неприятных незнакомцев и след простыл. хёнджин открывает всё это время и так зажмуренные глаза, кидаясь на сынмина с объятиями. — я не знал, что у тебя много братьев, — тихо говорит на ухо, обжигая дыханием. — я соврал, тупица, — хван сжимает сынмина ещё сильнее, наслаждаясь ромашковым бризом. — а ещё я не знал, что я твой парень. — я такого не говорил. хван отстраняет от себя кима и встряхивает за плечи. — нет же! точно говорил! сынмин закатывает глаза. — заткнись. губы сынмина на вкус как каша, что он ест по утрам, по ощущениям — как лепестки ромашек. — я когда тебя увидел, понял, что ты будешь мой, весь твиттер исписал, как сильно я люблю тебя.