Chromeesthesia

      Где-то сзади пульсировало гитарными риффами большое, ярко-алое пятно с размытыми краями. Если сильно напрячься и мысленно задвинуть это ощущение, то можно было насладиться видом изводящего гитару Шуры, который выжимал из нее все возможные звуки на последних секундах песни. Возможно, так описывают увиденное люди под кислотой. Он не уверен. В молодости у него были проблемы с кое-чем посерьезнее, поэтому Лёва искренне не знает, с чем сравнить. Когда-то давно он пытался объяснить матери, что это скорее ощущение, которое лишь дополняет общую картину. Но у него это не получилось. Заикаться об этом после детства было слишком страшно. Особенно перед Шурой. Как же все-таки гипнотизировали эти объемные завихрения, пульсирующие вокруг гитариста. Для этого не было нужно никакого фотошопа, жаль, показать ему было невозможно. Да и Лёва бы не решился.       Маленький Егор сидит на грязной заплеванной плитке и не может объяснить маме, почему расплакался, когда они проходили мимо уличных музыкантов. Это точно не из-за того, что на улицах шумного Конго слишком жарко для маленького ребенка - Егор не чувствует себя уставшим и готов бродить по этим сухим исщербленным тротуарам вечно, вглядываясь в такие необычные лица прохожих. Он не знает, как сказать маме, что внутри него настоящая какофония из цветов - ну не должны быть такие оттенки все вместе.       У него болит голова, и прохожие обходят стороной маленького мальчика, который прячет голову в коленки и раскачивается из стороны в сторону, пока уставшая женщина не знает, что ей делать. Крепко зажмуренные глаза не помогают - он видит не ими, а каким-то внутренним взором, отчего еще тяжелее. Весь оставшийся путь лицо Егора дергается, когда с витрин звучит бодрая рекламная музыка. В магазин его мать больше не берет, и до приличного возраста он ходит с ней за ручку.       Лёва честно отрабатывает вечер на репетиции и ему страшно. Вчера он снова чуть не упал на сцене. Не столько от дикой сонливости, сколько потому что нельзя так играть. Агрессивно-фиолетовые с синими бликами у основания, шипы направлены прямо ему в мозг. Это настолько явственно, что кажется, еще на полтона выше - и его голова взорвется от перегрузки оттенками синего. Ему хочется вырвать инструмент у одноклассника и разбить ему об голову со злобным шипением, потому что их ноты нежно-розовые с едва заметной сиренью, и вообще незаметные, а не это кричаще-яркое чудовище. Вот Шура вчера сыграл все правильно, Лёве хотелось слушать его гитару вечно. Но вместо того, чтобы отправить его в этот раз в оркестр, Шура снова отыгрывает с ним этот чёртов спектакль, который не выходит у них уже несколько месяцев.       Хотя, пускай лучше будет так. Бортнику удается стоически выдерживать репетицию за репетицией, подпитываясь этими робкими переглядываниями. А потом их ловят за очередным перекуром, и дальше Лёва до следующего сценария смотрит лишь на приглушенно-нежные палитры Шуры, потому что их выперли из постановки. И даже пытается создавать их сам, хотя у него то один, то другой цвет то и дело выбиваются из картины, потому что играет на гитаре он просто ужасно.       Ничего. Научится, с таким-то учителем.       Он тревожно следил за ритмом музыки, чтобы начать следующий куплет. В глазах рябило от софитов и пульсирующих оттенков. Вернее, от оттенков начинало свербеть уже в голове. Перед Лёвой все тот же зал, и даже мелькание лучей не способно навредить - про эпилепсию он слышал лишь по телевизору. Но внутренняя наполненность цветами нарастала. Они становились все больнее. С каждой новой нотой мысленный цвет словно перекрывал реальный. В какой-то момент Бортнику даже показалось, что огромные туманно-цветные облака наполнят зал, извиваясь и пульсируя в так звукам своей бешеной энергией.       Нет, надо собраться. За столько лет жизни и протравленный в детстве нейролептиками организм, потому что тогда всем ставили один и тот же диагноз, он научился отгораживаться от своей особенности. Именно так, хотя в детстве ему казалось, что это нельзя даже назвать особенностью, с легкой руки некомпетентных белорусских врачей и кода "295" по МКБ-9*, что едва удалось с себя снять прямо перед Израилем. Зато сейчас Лёва привычно напрягся, вытягивая припев, и приготовился к тому, что цвета сначала потускнеют, а потом и вовсе растворятся в темноте зала, словно их и не было. После нейролептиков что-то словно открылось в его восприятии. Нет, конечно же, они его не "вылечили", ибо это не болезнь. Но благодаря странному, тяжелому состоянию, когда мысли превращались в кашу, а нужно было еще и жить, и учиться, и успевать любить, он научился контролировать себя. На что только не пойдешь, чтобы больше не получить новую пачку таблеток.       Но цвета не потускнели. Начался проигрыш, и Лёва, пританцовывая, отошел вглубь зала. Нужно попытаться снова - стоило перевести взгляд, и музыка застилала глаза. От напряжения он чуть не врезался спиной в стену, но вовремя вывернулся. Еще, еще, постарайся, Бортник! Ничего. Наоборот, от количества повисших в мареве "облаков" было плохо видно зал и край сцены. Лёве не повезло. Его синестезия сопровождалась объемной визуализацией, поэтому в мешанине цвета можно было запутаться, что и происходило в детстве. Из-за слишком яркого воображения он тогда боялся напороться на неудачные звуки, потому иногда шарахался от плавающих в воздухе фигур. Так об этом и узнали родители - когда Егор споткнулся о стул и упал, пятясь от плывущих на него абстракций из телевизора.       Это было давно, Лёва не задумывался об этом годами. Цвет стал привычным спутником везде, при скрипе ли ключа в замке или же от ритма барабанов - не важно. Агрессивно заливающие все фигуры уступили место легкой дымке, через которую Лёва слышал мир. Но сейчас что-то шло не так, будто бы к нему вернулось детство. Вой соло Звонка заглушил все вокруг. Этот цвет вокалист запомнил хорошо, в фуксию жена когда-то хотела покрасить кухню, благо, он отговорил. Агрессивные фиолетовые оттенки ему не нравились со школы - именно их выдавали криворукие одноклассники на уроках музыки, поэтому цвет плотно связался с собственной тревогой. Сам того не замечая, Лёва полностью исключил его если не из клипов, то из музыки, специально переделывая ноты ребятам на наименьшее количество фиолетового. Только вот Андрей свои соло делал сам, поэтому там эта мерзость встречалась.       Нет, что-то было не так. Мужчине пришлось подойти ближе к середине сцены - остальные музыканты искрили неоформленными цветами, и Лёва попросту боялся об них споткнуться. А в какой-то момент он вдруг понял, что почти не видит. За пульсирующими абстракциями было нельзя ничего рассмотреть - даже микрофон в руке, как, собственно, и сами руки. В голову ударила паника, и Бортник чуть не потерял ритм песни, на секунду зажевав какое-то слово. Ему определенно не становилось лучше. Скорее наоборот, состояние словно откатили назад на добрых три десятка лет, если не на больше, так как такие сильные глюки он видел лишь в раннем возрасте.       Лишь бы конец наступил быстрее, потому что еще немного, и цветовое мерцание полностью все поглотит. Откуда-то сбоку выплыл Шурик. Вернее, его кусок, рукав шипованного плаща. Точно, сейчас же Виски. Захотелось проматериться, но Лёва ухватил рукав, задавая темп их танцу. Не сделай он этого и, пожалуй, врезался бы в гитариста. Еще и под ногами куча проводов от инструментов, ничего не видно. Если он сейчас запнется - завтра все сайты начнут строить теории о том, что употреблял вокалист Би-2 перед концертом. Да, наверное, кто-то уже задался этим вопросом, глядя на его странные шараханья. Сердце кольнула вина. Люди пришли посмотреть на шоу, а он...       Выдать шоу Лёва был не способен - все оставшиеся песни он пел, едва пританцовывая на месте, даже схватить микрофон на Полковнике было страшно, черт знает, не задел бы он им кого-то, потому что перед глазами стояла большая переливающаяся палитра, где один цвет перетекал в другой и закручивался в узоры. Ни о каких облаках и геометрических фигурах речь уже не шла, Лёва был готов молиться, чтобы через цвет видеть хотя бы собственные руки. Вцепившись в Шуру на поклонах, он постарался как можно более незаметно повернуться к нему, но и с этим облажался.       - Шур, мне нехорошо, я не могу виде... - Шепот прервал дружный шаг вперед, из которого Лёва с позором выбился и чуть не потерял равновесие, не подхвати его кто-то. Нет, эти руки он знал в мельчайших подробностях. Мужчина позволил себе опереться на плечо друга. Шуре точно можно доверять, он тащил его домой после самых лютых попоек и жесточайших трипов, иногда - несмотря на активное сопротивление. Хорошо, сейчас такого почти не происходило, потому что каждый раз было дико стыдно перед Шурой, которому приходилось с ним возиться. Сколько он с ним просидел, ругая сначала за пьянство, потом за что похуже. А, когда Лёва выпутался из этой паутины зависимости - за вечное ребячество и глупость, потому что "Бортник, ну объясни мне, как можно было простудиться и потерять голос за неделю до фестиваля? Больше я тебя без куртки курить не выпущу! Тебе скоро пятый десяток пойдет, на улице холодрыга дикая, а ты всё как мальчик!".       Откуда-то уже сзади доносился восторженный рев и свист. В другое время вокалист бы летел по сцене к выходу, окрыленный энергетикой зала. Да, в такие моменты его черные крылья на коже были готовы развернуться по-настоящему, не зря он набил именно их. Но сейчас Лёва едва сполз со сцены с чужой поддержкой, прощупывая каждую ступеньку.       - Что с Лёвой? Он в порядке? - Сзади подлетел встревоженный Звон, первый заметивший эту картину - повисший на друге испуганный Бортник выглядел белым, как простыня. Не менее бледный Шура зло огрызнулся на не вовремя подвернувшегося Андрея:       - Какое "в порядке", блять! Он не видит ничего! - Встревоженных техников с похожими вопросами как ветром сдуло - судя по тону Шура был готов выгрызть глотку любому, кто посмеет его отвлечь от щупающего руками стены Лёвы. А тот как раз едва не влетел в какой-то поворот, оставшись на секунду без управления. Благо, его успели дернуть в сторону, и мужчина застыл посреди коридора, не зная, куда идти. Гитарист дико зыркнул на Андрея, намекая, что припомнит ему это, и осторожно приобнял Лёву, который крупно вздрогнул от прикосновения. - Сейчас, сейчас, потерпи немного, мы дойдем до гримерки, и всё будет хорошо... А вы чего встали, звоните в скорую немедленно!       - Не надо скорую! - Лёва дернулся, поворачиваясь предположительно к лицу Шуры. Панический страх перед врачами сохранился в нем до сих пор - в памяти всплывали воспоминания о многочисленных комиссиях, которые приходилось проходить, и хмурые безразличные лица врачей. Воспоминания о горстях таблеток, от которых мозг плавился в кашу, а Егор мог думать лишь о том, как не заснуть на занятиях. Лишь после их отмены он смог полностью вернуться к написанию стихов, потому что древние тяжелые нейролептики напрочь отбивали любые мысли сложнее двух предложений, и на бумаге хорошие тексты выходили чудо, если после сотой попытки. Ну а про то, что способность возбуждаться у него пропала до шестнадцати лет, не хотелось и вспоминать. - Со мной такое бывает, скорая ничего не сделает.       Наверное, выражение лица у него было настолько испуганным, что Шура не мог не согласится, выдавив неуверенное "посмотрим". Даже спустя годы эмоциональность Бортника играла плохую шутку - можно было вить из мужчины веревки, едва только Лёва поджимал тонкие искусанные губы и кривился в гримасе. Потому и вместо врачей с ним всегда сидел Шура, собственноручно гугля, какие лекарства сбивают температуру, и что делать при панических атаках у близких.       Бортника усадили на какой-то диван - он так замотался, что даже не помнил, есть ли в их гримерке диван, или же из-за него сейчас заняли чью-то чужую. От стыда хотелось провалиться сквозь землю, еще бы он ее видел. Только цвет. От обилия которого начинала болеть голова. Слишком шумно для одной маленькой комнаты. Благо, за столько лет они с Уманом научились понимать друг друга настолько, что друг отпустил руку Лёвы лишь, чтобы выгнать из гримерки лишний народ и толпящихся в коридоре. Кто-то остался, наверное, остальная группа. Но цвета это не убавило - лишь сквозь редкие прорехи в массе ярких завихрений иногда были видны размытые куски окружения. Черная кожа дивана, пушистая голова, наверное, Бориса, остальное нельзя было даже разобрать.       - Лёвчик, ты как? - И правда, Борис. Остальные сидели в состоянии шока, не решаясь на привычные шутки, пока Шура шумел в коридоре на кого-то из техников и охраны. - Может, все же врача вызвать?       - Правда, давай скорую, они хоть скажут, что с тобой.       - Ты действительно совсем ничего не видишь?       - А пальцы видишь? Сколько показываю?       Вслед за Борей словно потянулась сходящая с гор лавина, полная грохота и вопросов, которые завалили Лёву не хуже снега. Мозг вспыхнул грязно-зелеными оттенками, которые он определил как беспокойство. Нотки чужого страха. Они погрузили Бортника в глубокую, темную пучину, будто он нырнул на глубину. Сквозь них пробивались звуки самих голосов, особенно Макса - желтый, как отблеск солнца под водой. Но все это смешивалось в грязную кашу, и нервы Лёвы не выдержали.       Он не слышал, что он закричал, может, это даже были не слова, а глухой вопль загнанного зверя. Но в гримерке повисла относительная тишина.       - Я-я не... Я не ослеп. - Отняв трясущиеся руки от лица, Лёва поднял голову, смотря предположительно на музыкантов. Рядом со скрипом прогнулся диван, и ледяную ладонь накрыли знакомые шершавые руки. Дышать стало легче. От Шуры словно исходила энергия спокойствия и непоколебимости, которая постепенно снижала градус накала в голове Лёвы. Всегда такой уверенный, что бы ни происходило, возлюбленный был с детства тем, на кого хотелось равняться. Еще в школе, даже не будучи лично знакомым, Лёва мечтал быть хотя бы на одну сотую таким же, но всё разбивалось об истерзанные врачами и тревогой нервы, вечную истеричность и страх.       И сейчас ничего не изменилось. Без Шуры он был всё тем же маленьким Егором, который боится сказать матери, что от новых таблеток ему хуже, пока не оказывается на операционном столе из-за острой почечной недостаточности. Только благодаря теплым рукам, что осторожно обняли дрожащее тело, Лёва смог расцепить пересохшие губы и продолжить. - У меня синестезия. Это такая... Особенность. Я вижу цвета, когда слышу звуки. Обычно она не мешает никому жить, но у меня даже это через одно место. - Он нервно рассмеялся и слепо ткнулся в плечо Уману, чтобы скрыть выступившие от волнения слезы. От чужих глаз хотелось отмыться, даже не видя их.       - У других с... Этим... У них обычно цвет находится в голове. А я его вижу в пространстве. Он объемный. - Глубокий вздох, как перед прыжком с парашюта. - В д-детстве у меня были проблемы с этим. Я так же мог ничего не видеть, из-за того, что любой шум вызывал слишком сильное ощущение цвета. С одиннадцати до семнадцати пролечился с подозрением на шизу, это не помогло, но хотя бы видеть мог почти нормально. До сегодня.       - Охереть. - Очень точно описал общее состояние Ян после повисшего молчания. Лёве захотелось сжаться в комочек и стать невидимым, лишь бы не сознавать, что сейчас все смотрят на него. Но вместо этого он лишь сильнее прижался к плечу Шуры, словно пытаясь спрятаться от взглядов. - Так, получается, ты все время мог не просто слышать, а видеть, что мы играем? И поэтому Давид именно с тобой насчет экрана советовался, и вы тогда два часа видеоряд к Горизонту подбирали?..       - Так, все вопросы потом, ему сейчас и без этого плохо! - Лёву окутал густо-багровый голос с морем переливающихся оттенков, словно бархатом обернули. Почему-то Шура всегда звучал для него в красной палитре. Нет, играть они могли совершенно разные цвета, но сам голос Умана, скрип его кожаного плаща и концертных ботинок, шелест сигарет в руках - это все было красным, словно летний закат над городом. - И вообще, чем больше мы тут шумим, тем Лёве хуже, так что давайте, собирайтесь и уматывайте, потом расспросить успеете. И остальных предупредите, чтоб не гремели ничем.       Топот, хлопки двери, несколько тихих матюков, пожелания чего-то... И наконец-то наступила почти полная тишина, которую нарушил лишь тихий шёпот:       - До семнадцати, значит... - Теплые руки крепко сжали в объятиях, и Лёве захотелось в них раствориться. Лишь бы это никогда не кончалось. Сколько раз он засыпал у Шуры на коленях в такси, когда путь до гостиницы занимал не меньше самого концерта. А сколько этот голос будил его, утром ли звонком, потому что "Лёва, мы самолет пропустим из-за тебя, вставай", или же под полночь, когда мужчина вырубался от усталости прямо в гримерке. И каждый раз - эти руки и обжигающий бархатный голос. Не знай Лёва точно свой диагноз, подумал бы, что у него смешанный тип синестезии, потому что от Шуры исходило настоящее тепло. - Это поэтому ты тогда двойки хватал, сколько бы я с тобой не занимался...       - Я нейролептики пять лет пил. - Жар от перебирающих волосы пальцев был неиллюзорным, и Бортник позволил себе прикрыть глаза и сползти на чужие колени. Жаль, что цвет от этого никуда не исчез. Зато Лёва внезапно осознал, что слышит свою палитру - оттенки безоблачного неба и пшеничного поля, как тогда... Когда они чуть не сварились на съемках Шамбалы от тридцатиградусной жары. А он специально настоял, чтобы снимали они не только днем, но и вечером, хотя все успели дико устать. Глупо, но Лёве хотелось хоть так разделить этот неимоверно личный клип с друзьями, чтобы хоть для себя видеть на отснятом немного больше, чем просто семейную идиллию. - Даже, если бы я захотел, лучше бы не учился. Мне не засыпать удавалось только в театре и у тебя. И то... От волнения.       - Солнышко ты моё... Болезное. - Сквозь шепот Умана постепенно проступали пятна окружающего мира. Нет, это не волшебная сила заботы постаралась. Просто кроме их разговора, дыхания и шороха взмокших после концерта волос Лёвы ничего не было. Даже в коридоре словно вымер весь остальной персонал. - Прости меня, дурака старого. Если бы я раньше узнал...       - Ничего бы не изменилось. Синестезия не лечится. Да и... - Лёва повернулся, чтобы невидящий взгляд смотрел куда-то в бежевое пятно, которое то и дело заслоняли собой густо-винные вихри. Красивый цвет. - Без нее моя жизнь не была бы такой яркой. Каждое утро, каждый концерт я запомню в неповторимой палитре. Каждую нашу песню. Каждое твоё слово. Это так красиво, жаль, что ты свои цвета никогда не увидишь. А это так... Пройдет. Ну еще нейролептиков попью, если станет совсем тяжко.       - И какой же я для тебя? - Шуре хотелось плакать, слыша задыхающийся шепот Лёвы. Столько лет. Столько лет он пропустил, не поддержал, не подставил плечо. И никаким оправданием это время не исправить. Он же видел тогда, как Лёва засыпал на переменах, но даже не додумался спросить о причинах. Говорили, что в последние два года школы Бортник скатился из-за него - плохая компания. И он верил, хотя и пытался вытянуть Лёву из вечных двоек. В голове всплыла их давнишняя ссора по этому поводу. Какими только словами Шура тогда не назвал его - для уже вкалывающего на заводе Умана поведение Лёвы казалось ленью. Как же он тогда ошибался.       А Лёва смотрел сквозь него и плакал, вытирая рукавом замызганной рубашки слёзы. Казалось, что он вообще его не слушает, что выбесило тогда Шуру до чертиков, и он прогнал Бортника, буквально бросив прямо перед подготовкой к поступлению. Которое из-за этого и не состоялось, в итоге оставив им два пути: музыка и вечный завод. Подавив горький вздох, Шура перевел взгляд на что-то лопочущего Лёву.       - ... А, когда на сцене, то как оттенок на Родине, такой же яркий. Ты ее прямо в этом цвете и играешь, кстати. Я специально твою часть исправил. Представь, ты стоишь, вся сцена алая, у тебя на одежде алое. И еще сам ты алый, и музыка тоже! Невероятно, правда? Я тогда всё вижу как через очки с цветным фильтром, но не только глазами, а еще и в голове... - Его маленькое чудо, упорно проваливающее экзамен за экзаменом, с постоянным невезением. Целые годы от Минска до сейчас с Лёвой что-нибудь да случалось, чуть ли не на каждом шагу. Наверное, это плата за то, как Шуре повезло с ним. Еле слышный голос становился еще тише. И тише. И тише. Яростный рассказ превратился в невнятное бормотание. Что-то про фуксию и вино - он бы и рад разобрать, но Лёва окончательно замолчал, свернувшись в острый клубок у него на коленях. Конечно, нужно идти, завтра самолет, завтра нужно в Самару, поэтому уже сегодня стоит собрать все вещи, которые не растащили в гостинице на сувениры.       Но пока что - пусть спит. Спит и видит свои цветные сны с красными гитарами, синими цветами и маршруткой из Камня, которая "вся зеленая с перламутром, как коралловый риф на глубине, помнишь, Шур?". Если бы Шура тогда догадался, что скрывалось за этим восторгом от нового клипа... Лишь бы к завтрашнему утру всё прошло, а там - у них будет еще много времени, чтобы обсудить это.