Поиграй и отдай

***

      «Солнце сядет, взойдет или сделает сальто-мортале» — это откуда вообще? Какая-то реминисценция неочевидная, что-то где-то начитанное. Денис понял, что считал каждые сутки здесь ночами, закатами, но ночи никогда не приносили сон. Если солнце касается земли, то вообще не важно с какой стороны — это уже причина оторвать листочек с календаря. Что там внизу у солнышка — все такое же, но страшнее и страньше, чем все привыкли: «что внизу, что внизу, отсюда нам не улизнуть». А страньше, чем здесь, нигде быть не может. Значит он и есть теперь по ту сторону солнышка. А значит для него солнце встает, когда у всех садится. Чего он до себя доебался? Очевидно же все. Главное, что наступил седьмой день. Надо было уезжать… Или что вообще?       Соня очнулась этой ночью на алтаре, но потом бодренько убежала к Бабнюре, заснула и отказывалась просыпаться. Денис бы подумал про кому, бессознательное состояние, но дышала она ровно, пускала слюни в подушку, немного сипела носом и имела румянец такой здоровый, какой книжной мыши с многолетним стажем иметь попросту неприлично. Поэтому сейчас он сидел на краю ее кровати и ждал… Ну, чего-нибудь.       Денис не слышал как открылась дверь, но услышал, как запоскрипывали половицы, обернулся. В дверном проеме без дверей (Денис немного не понимал эту приколюху деревенской архитектуры, но сосредоточиться на этом все как-то не было времени) стояла Катя-ава и улыбалась неуловимо-грустной улыбкой. Хотя, улыбалась она всегда так — уголками губ вниз. По идее, даже когда она искренне смеялась, ей должен бы соответствовать грустный смайлик. — Ясного утра, пырысиге! Я рада, что ты жив. — Очень интересно, ава. А ты гарантируешь? Потому что я запутался… — Ну, очевидно же. Да ты и сам знаешь, что да. Я вот вижу, что знаешь.       Денис смутился. Он действительно не понимал, что будет дальше, каково его положение и где развязка всего этого затянувшегося фарса космической важности: — В каком смысле? — Пырысиге, не смеши! Ты оделся в дорогу.       Денис посмотрел на себя. Действительно. Он был в той же одежде, в которой приехал — даже замызганные деревенским бездорожьем кроссовки почистил. — Да я не думал… — Ну конечно, пырысиге. В этом ты очень хорош, в этом ты победил. — Катя-ава тоже присела на край кровати и погладила Соню по голове. — От ума и сложности одни беды. Умные и сложные живут умную и сложную жизнь, а это такая скука смертная! — Типа я тупой? — Титов почувствовал острую необходимость оказаться на Сонином месте. Просто чтобы доказать, что он очень даже! — Типа ты иди, вещички собирай.

***

— Ты проебался! — А ты двух девок проебал! — Да даже не твоими усилиями! Хватку теряешь… Вот в нулевые, в Питере, помнишь? Там кто-то так молился на порядки на улицах, что ты появился… Мент, а в кепочке, как таксист. Я сначала даже не понял: привык, что надо твои увлекательные идеи по ебеням искать. Если бы не додумался, что столько неприятностей вокруг одного конкретного мента — это верный признак того, что он работает. А работающий мент — это хтонь какая-то неземная… Перебил бы ты тогда половину города. А добропорядочную половину, которую убивать формально незачем, оставил бы без дверей для устрашения. Вот тогда я почти да, почти не понял. Больно уж обыденно. Макс насупился и скорчил рожу: — Больна усь абыденна! В следующем году ты не просечешь шутку, и я сожру твою печень. — Обязательно. Горяченького подлей.       Дмитрий Алексеевич и Макс сидели на чистой, покрытой кружевными салфеточками кухне и уже второй час мучили самовар. Тот пыхтел, возмущался недостатку уважения к старости (чего бы чайник электрический не погонять, он стерпит, да и не жалко халтуру китайскую), но исправно поставлял кипяток, сдобренный мятой и зверобоем.       Макс пыхтел, недовольно посматривал на часы, но помалкивал. — Нет, ну ты уж спроси! Вижу же, что интересно, как я догадался. — Спрашиваю! Как ты, мудрый дед-пердед, понял в этот раз?       Дмитрий Алексеевич неосознанно натянул свое самое лекторское выражение лица, поправил ворот свитера и, явно смакуя, принялся объяснять: — А очень просто было, слишком уж. Сразу дал понять, что играть решил в одного человечка, вцепился демонстративно. Правила установил простые самые — не просить того, чего не унесешь. И дурак справится. Точнее, только дурак. А выхлоп-то где? Помимо мира сакрального, свое должен всегда получить и профанный. Порядок на улице, разоблачение нечистоплотного химкомбината, сливающего пакость в реки, малый бизнес на компотах — в твоих играх люди иногда умирают, а экосистема, в широком смысле, выигрывает. А что может Дениска?       Макс пробурчал под нос, что Дениска кое-что может, но старому хрычу такого лучше не знать, чтоб давление не поднялось. Дмитрий Алексеевич проигнорировал и продолжил: — А тут еще рыжий этот… Ну в какой вселенной Птица местного трикстера перехитрит? Он под другое заточен. Таким даже преступниками становиться нельзя — их обязательно ловят на эффектных жестах. Ну, а это значит, что ты очевидно знал, что Сережа ваш воду мутит. И вел свою тихую игру на его поле…       Макс насупился и втихую подбросил в чашку Дмитрия Алексеевича шесть кубиков сахара — пусть у умника хоть жопа слипнется. — Значит, что целями твоими были на самом деле те, на кого нацелился Птица, Эля и Соня. Вот только какой с них выхлоп? Миру сакральному — понятно, будут вместо Птицы волновать потоки небытия, чтобы жизнь на месте не стояла. А профанному — тут только один ответ, зачем тебе две филологические девы, которые не могут покинуть эту вашу Шунсолу.       Макс тяжело вздохнул. Дмитрий Алексеевич посмотрел на него с теплом и пониманием: — Что, вот настолько заебался сам детишек учить? — Да не то слово!

***

      Денис собирал немногочисленные вещи очень тщательно. Не то чтобы у него было с собой что-то настолько ценное, что это никак нельзя потерять или забыть, а потому что примета такая. Если что-то где-то оставил, то обязательно вернешься. Возвращаться он не хотел. Или…       Соня все спала, зато пришла Эля. Она была непривычно тихой, малоподвижной. Будто экономила каждую искорку душевных сил бог его знает на что. Денис знал, что Эля с Соней не вернутся домой. Да и куда домой? Они обе были без семьи и без целей. Почти все время, что он их знал, замкнутый на себе механизм из двух человек — не любовь даже, а какая-то пугающая фатальная связка.       «Господи, да они же мертвее мертвого обе — это как так?!» — мысль всплыла неожиданно и пугающе, но Денис усилием воли запретил себе ее думать. Поцеловал спящую Соню в щеку, крепко обнял Элю.       Оставлять их было неожиданно просто, а все необходимые слезы прекрасно лились сами, затекая за воротник, без особого вмешательства душевной боли.

***

      Денис шел к Максу. Шел якобы забирать засидевшегося научного руководителя, который, видимо, планировал опоздать на автобус. Но вообще да, шел к Максу. Его мало беспокоило, что по факту Макса-то и не существует, а то, что существует — к этому лучше не ходить. К этому пусть лучше Дмитрий Алексеевич на чай ходит. Просто… Ну, хотелось увидеть. Хотелось еще раз подумать, как здорово было бы, если бы.       Когда Денис пришел, Дмитрий Алексеевич пал жертвой великой несправедливости — божество может гонять чаи плюс-минус вечность, а вот человеку периодически приходится выходить. — Он, Дениска, отошел чулки поправить. Ну, понимаешь, деликатный вопрос, а тут интеллигенция… А до вокзала ехать не пять минут. — Макс стоял в выцветшей тельняшке, лучезарно улыбался. Был похож на того нелепого эротического шутника, с которым они познакомились несколько дней назад. Будто бы вечность назад.       Денис растерянно оглянулся. Что-то было катастрофически не на месте, а он должен все-все забрать с собой. Ничего нельзя оставлять, нельзя возвращаться. Он поднял взгляд на Макса и спросил: — Тогда на чердаке, помнишь… Когда кассеты найти не могли. Ты говорил какую-то дурацкую присказку, как в детстве… — Поиграй и отдай? — Да… — Денис потеряно прижал кулак к пусто ноющей грудной клетке. — Именно так! Чертик-чертик, поиграй и отдай.       Чертик положил свою большую теплую ладонь поверх руки Титова, на тощую грудь: — А вот и хуй там, не отдам. Теперь мое! Вместо эпилога. Самое сложное в многочасовых переездах на поезде — это отсутствие нормального интернета большую часть пути. В окно смотреть скучно: ёлка-ёлка-ёлка-мост-ёлка… До дурной бесконечности. В себя смотреть — тоже не вариант. Там сейчас такая беда, в этом «в себе» — симпатичного мало. Остается только телефон, достаточно бесполезный без нормального, мать его, интернета. Денис крутил его в руках без особой цели, нажимал всякое. Просто, ну… Чтоб что-то делать. «я приду и набью тебе ебало» Денис фыркнул. Надо же было так допиться. Чисто Евгений грозится назвездюлять Медному Всаднику. И ведь ничего, живой. Правду говорят, что дуракам везет. Взгляд цепляется за какие-то незнакомые слова, которых не должно бы быть в его телефоне. Текст на несколько сообщений, последняя история от Шахерезады. История, которую он так и не прочитал, потому что происходило всякое. Ну и забыл с бодуна, такое тоже есть. 3:47 Да не бывает такого, чем докажешь? 7:20 А ты возвращайся, покажу