Primary Colors

      Сан не понимал, как с назначением этого глупого мальца на пост помощника председателя суда весь судебный орган внезапно превратился в детский сад. Ему бы созвать совещание и спросить об этом остальных судей. Нужно обсудить с ними решение вопроса: «Какого фига вся коллегия судебной власти нашего города умиляется моему помощнику?»       Чхве Сана этот вопрос действительно волновал.       Как они вообще докатились до жизни такой?       Чон Уен — сын бывшего помощника. Тот, уходя в отставку, предложил Чхве Сану, председателю суда, у которого не было ни малейшего желания искать нового помощника, кандидатуру своего сына. Сан согласился сразу.       Господин Чхве считал, что яблоко от яблони недалеко падает, а значит, сын должен быть весь в отца. Однако всё, что он видел, — это недоделанные отчёты и неподготовленные заседания, ясно говорящие о том, что парня следует уволить как можно скорее. Но кофе, который готовил этот парень, было единственным, что удерживало Чхве Сана от поисков нового помощника.       Чон Уену, одному из помощников по срочному служебному договору, посчастливилось работать на постоянной основе. Он выполнял поручения главного судьи, вёл всё делопроизводство суда, принимал иски к производству, распределял их по дням, удобным для судей, и организовывал заседания. Его обязанности можно было перечислять бесконечно — их было так много, что сам Уен в них путался. К концу рабочего дня он буквально валился с ног. Когда он оканчивал юридический факультет, ему никто не сообщил, что работать придётся настолько много.       Но на что Уен всегда, абсолютно всегда находил время — так это залипание на серьёзного, деловитого мужчину. От одного сурового взгляда господина Чхве у него бежали мурашки вдоль позвоночника, осанка выпрямлялась сама собой, а пальцы на ногах поджимались. О какой работе вообще могла идти речь? И пусть потом его отчитывали за заторможенность, в очередной раз устраивая разнос, Чон Уен не мог выбраться из собственных фантазий, где его раскладывали прямо на этом же совещательном столе — том самом, за которым через пять минут судья будет обсуждать насущные судебные дела.       К слову, раньше Уен никогда не испытывал подобной тяги к мужчинам. Просто те, кому посчастливилось находиться рядом с Чхве Саном, менялись до неузнаваемости, в том числе неожиданно открывая в себе любовь к членам…       Одному конкретному. Наверное.       — Ну вот я и так перед ним, и сяк, и отчёты вовремя стараюсь приносить, и о встречах всегда напоминаю. При этом всегда, понимаешь, всегда смотрю ему в глаза, пока другие перед ним робеют. А от него — никакой эрекции, — жалуется Уен другу Ким Хонджуну, раскладывая материалы на столе своего босса.       — Ты хотел сказать реакции? — уточняет друг.       — Допустим.       Убедившись, что у участников заседания есть все необходимые материалы, Уен занимает место в конце зала рядом с Кимом — айтишником, который будет выводить на большой экран нужные для совещания сведения. Вот-вот сюда придут судьи для своего понедельничного совещания — иначе говоря, чтобы выслушать, как председатель Чхве Сан зачитывает списки нерассмотренных дел и смотрит на всех своим фирменным грозным взглядом.       Уен был готов обслуживать Чхве Сана в этот момент во всех смыслах этого слова, потому что от одного взгляда у него не просто мурашки табуном носились по телу — мозги плавились так, что он забывал, где находится и кто он вообще.       Поэтому Уен никогда не злился, когда его жёстко отчитывали за постоянные ошибки. Он был в восторге от злого председателя — до такой степени, что попросту забывал, что такое злость.       — Ну попробуй сменить тактику. Если хочешь добиться внимания, игнорируй того, кто тебе нравится, — выдаёт умную мысль Хонджун, поправляя очки и приглаживая белую рубашку.       Всё что угодно, лишь бы не смотреть на вошедшего в зал мужчину в костюме, взгляд которого будто прожигал на коже Хонджуна чёрные дыры.       Зал постепенно наполнялся людьми. Уен бросил взгляд на часы на запястье, с нетерпением ожидая своего начальника и продолжая слушать друга.       — Походи пару дней так, словно не замечаешь его. Будто он пустое место — и тогда он будет твоим.       — Да пробовал, без толку. У Чхве Сана одно на уме — работа. Ничего не видит, старый хрыч. Откуда знать, может, у него от судебных разбирательств и мужские потребности просыпаются, извращенец, — произносит Уён так, чтобы слышал только Джун.       От высказывания друга Ким прыскает в кулак. Судьи уже заняли свои места, только председателя нигде не видно. Уён берёт в руки телефон, собираясь набрать своего судью, чтобы отчитаться о том, что всё готово к совещанию.       Минут через шесть Хонджун старается громко не смеяться с Уёна, который словно отключил внешний мир — время, планету, звёзды, остановил Вселенную, погрузив всё вокруг в темноту. В его глазах эпицентром становится вошедший чёткой, опасной походкой в зал господин Чхве Сан, а всё остальное уже не имеет значения. Парень сидит во всеоружии, готовый в любой момент подать всё, что может понадобиться его господину.       Уён не спускает соколиного взгляда: следит, как господин Чхве вертит ручку в пальцах, каким сосредоточенным взглядом удостаивает бумаги и судей, но только не Чон Уёна. Смотрит, как чужие губы выговаривают речь. Его чёрный костюм скрывает напряжённые мышцы, которые хочется прямо сейчас помассировать; аккуратно уложенные волосы — растрепать и сжать в пальцах. Хочется, но нельзя.       Сладко тянет внизу живота, когда он слышит голос своего господина, а из его возражений и недовольств Уён собрал бы сборник аудиокниг и ночами не слезал бы с пальцев.       Похабные мысли заполоняют голову Уёна, и ему сложно их контролировать. До последнего не хотелось опускаться до того, чтобы по-быстрому сбрасывать напряжение в уборной. И нет — дрочат только слабаки, а Уён — мужик. Он бьёт кулак о кулак. Ему так легче.       ///-///-///       После совещания Уён отправляется за материалами дела, нужными для рассмотрения. Хонджуну тоже пора на своё рабочее место, поэтому, отключив всё оборудование и технику, он выходит из зала, не подозревая увидеть ожидающего его человека. Он извиняется и пытается обойти его, как вдруг чувствует тонкие холодные пальцы на своём плече.       — И долго ты будешь бегать от меня?       — С чего вы взяли, судья Пак, что я бегаю от вас?       — Ты задаёшь вопросы судье?       Хонджун оборачивается, скользит взглядом по тонкой фигуре судьи и, наконец, смотрит ему в глаза — чёрные, пронизывающие позвоночник.       — Нет, конечно… нет.       — Ты, подлый трус, Ким Хонджун. Ты бросил меня спящим в мотеле, избегаешь после того, как трахнул, делая вид, будто ничего не было.       — Это не так…       Судья Пак Сонхва скрещивает руки, расстроенно хмыкая. Хонджуна всегда поражало, как в одном человеке может содержаться столько подавляющей силы. Ким каждую секунду прокручивает в голове их безудержный секс — как он едва ли не вдвое сложил самого известного и почитаемого, пусть и такого молодого, но не менее опытного судью. А теперь стоит и от каждого слова, слетающего с этих сочных губ, буквально складывается пополам, грозясь исчезнуть в пространстве.       — Ким Хонджун, я могу сделать так, что тебя вышвырнут с этой работы с позором. И поверь, устроиться в какой-либо другой суд тебе не светит в ближайшие лет десять. Я не терплю таких тряпок с мыслями вроде «я ему не пара», «он не мой уровень», «я его недостоин». Либо ты берёшь себя в руки и этими же руками доставляешь мне удовольствие, либо тебя увольняют. Я не намерен каждый раз смотреть на тебя и давиться собственными слюнями. Ты всё понял?       — Уже можно доставлять удовольствие? — Хонджуну ужасно стыдно. Да, он и правда считает себя недостойным такого высокопоставленного человека. Ким Хонджун — простой айтишник. Чем он обязан судьбе, что свела Пак Сонхва с такой простой персоной, как он?       — Ты опаздываешь, Ким Хонджун.       Сонхва поправляет волосы и, цокая каблуками, разворачивается обратно в зал, где нет ни камер, ни кого-либо, кто мог бы им помешать. Хонджун намёк поймал, но для переваривания такой простой информации ему нужно ужасно много времени. Которого у него, впрочем, и нет.       ***       От тяжёлых папок болят руки, поэтому, когда на его рабочий стол водружается последняя стопка дел для апелляции, а сам Уён падает в кресло, позвоночник и мышцы рук поют парню серенаду. На сегодня он свою работу закончил.       Бросив взгляд на часы, Уён округляет глаза. Время позднее — все уже освободились от дел и разъехались по домам. Даже секретарь их аппарата, Чхве Ёнджун, умотал домой пораньше, что в их суде — большая редкость. Обычно секретари задерживаются допоздна, если не успевают в срок оформить все протоколы.       Сейчас по помещению их крыла здания снуёт лишь редкий персонал. Но Чон клянётся, что, пробегая мимо, видел включённый свет в кабинете господина Чхве. Неужели этот старый хрыч до сих пор работает?       Возмущённый Уён — это Уён, способный выкинуть какой-нибудь фортель. Поэтому, не дав себе времени на раздумья, он лёгкой походкой взбешённой пантеры направляется к кабинету своего судьи.       Два стука, нарушающих тишину, раздаются настойчиво и требовательно. Сан, подписывавший до этого момента документ, закрывает папку и поднимает глаза на дубовую дверь.       Уён врывается растрёпанной фурией, но весь его агрессивный настрой исчезает, словно по мановению руки. Из фурии он превращается в котика. Сколько бы Уён ни утверждал, что он единственный, кто может выдержать тяжёлый характер судьи, превращения в шелкового, когда они наедине, не избежать.       — Вы всё ещё здесь? Домой не собираетесь? — Уён подходит к столу, прижимая ладони к бёдрам. К восхитительным, стройным бёдрам, стоит заметить.       Руки Сана невольно сжимаются в кулак. Не дай бог сорвётся. Эта тяга к помощнику только напрягает судью. Но искушение слишком велико, чтобы не поддаться.       Сегодня светло-бежевые брюки помощника действуют на Чхве Сана, как красный цвет на быка. Белая рубашка снова расстёгнута на две пуговицы, и, если честно, Сан каждый божий день в душе рычит сам на себя — оторвать взгляд от светлой кожи нет ни сил, ни желания. А врать самому себе не в принципах Чхве Сана.       Его магнитом тянет к Уёну, но мужчина не уверен, что это просто магнит, а не порох, готовый поднять землю в небо.       Уён вызывает сексуальное возбуждение и резкий прилив крови, и судье остаётся лишь удивляться, с какой скоростью поднимается член, а следом — и сахар в крови.       — Много работы. Ты ещё почему на месте? — мужчина ослабляет узел галстука на шее.       Собственный просторный кабинет кажется судье ужасно маленьким. Уён заполняет собой всё пространство. Даже с такого расстояния Сан чувствует его парфюм.       — Нужно занять даты для апелляшки, — вздыхает Чон. Усталость накрывает его мгновенно. Хочется расслабиться после тяжёлого дня. Желательно — в объятиях крепкого мужчины напротив.       — Займёшься этим завтра с утра. Иди домой, — судья разворачивается в кресле, внимательно рассматривая фигуру молодого парня.       В голову, явно от усталости, лезут бредовые мысли. Почему-то хочется, чтобы Уён подошёл ближе и правильно устроился на его, Сана, бёдрах. Это кажется правильным.       Уён не слепой — он видит горящие глаза и внутренние терзания. Ему хочется их прекратить. Даже если он всё неправильно понял, отступать он не собирается.       Он медленно обходит стол и устраивается краем на столешнице напротив мужчины. Уён давно стоит на краю обрыва — терять нечего. Остаётся только шагнуть. А что там — скалы или вода — покажет чёртово время.       — Я не хочу домой.       Сан не отрывает прищура от белой рубашки помощника. Почему так тянет? Почему хочется делать невообразимые вещи, о которых раньше он бы даже не задумался?       — Вы… вы хотите домой?       Они знают друг друга два года. Ровно столько понадобилось Уёну, чтобы набраться смелости, наплевав на репутацию, работу и будущее — лишь бы заполучить того, о ком все его мысли.       Уён считает, что время — драгоценность, и растрачивать его — грех. Притянув Сана ближе за галстук, он лижет губы мужчины, наблюдая, как пламя разгорается во взгляде напротив.       Не успев подавить всхлип, он оказывается на накачанных бёдрах, а руки — властные, сильные, широкие — блуждающе дразнят чувствительное к ласке тело. Комнату наполняют пошлые, совсем не тихие причмокивания. Сбитое дыхание — только у Уёна; Сану, кажется, вовсе не нужен кислород. Он функционирует за счёт своего притягательно-горячего помощника.       Прижимает теснее, лижет язык, губы — до всего сразу добраться хочет. Вытаскивает белую рубашку из бежевых брюк, попутно расстёгивая их. Аккуратно, стараясь не порвать пуговицы, стягивает рубашку, не медля ни секунды. Движения судьи точны и уверены.       Уён так долго ждал, так долго мечтал о такой реакции, что готов потерять сознание от осознания — это происходит взаправду.       Руки мужчины мнут талию, поглаживают поясницу, ласково спускаются ниже, накрывают ягодицы, повторяют снова и снова. Губы поцелуями-бабочками перемещаются ниже — по сладкой коже, к подбородку, словно давая гарантию, что ни один миллиметр не останется без внимания.       Постанывая, Уён старается как можно быстрее добраться до основного, острого блюда, наплевав на прелюдии. Проходится промежностью по заметной выпуклости своего босса. Слышит короткий — то ли стон, то ли выдох, не успев толком насладиться реакцией. Уён мысленно ставит себе пять.       Он толкает судью так, чтобы тот откинулся на спинку кресла, встаёт с колен, окончательно стягивает брюки вместе с бельём и устраивается на своём законном месте — на коленях Сана. Не отводит взгляда — горячего, жгучего.       Слышит, как тот глубоко дышит, и сам этим заражается. Когда рука спускается к ширинке, сердце вовсе замирает. Чувствовать твёрдую плоть желанного мужчины — значит терять рассудок, дрожать, плавиться. Уён этого не выдерживает. Он ноет, крепче сжимая, вынуждая мужчину напротив сдавленно прошипеть.       Сан в долгу не остаётся — резко опускает ладонь на мягкую ягодицу, от чего Уёна подбрасывает.       — Вы не устали меня наказывать? То ругаете, то наказываете.       — Веди себя хорошо — и тогда я подумаю.       Уён усерднее работает рукой, второй спускается ниже, сжимает, довести хочет — и за это получает снова. Но Чон Уена это не останавливает. Левая ягодица горит огнём, но игру он не прекратит. Он заставит Чхве Сана кончить только от рук.       Он почти достигает цели, если бы терпению судьи не пришёл конец. Подскочив на ноги, с Уёном на руках, Сан усаживает его на стол, терзая губы. Уён готов потерять сознание.       Если бы он видел это со стороны: Чхве Сан — с голым торсом, расстёгнутой ширинкой брюк, слегка спущенных вниз, с диким взглядом и подавляющей силой. Уён, пусть и худой, поднят так, словно не весит ничего. К такому он не был готов.       — Ты слишком одет. Разденься.       Уён разрывает поцелуй — он хочет видеть всё это великолепие своего судьи.       — Когда я разрешал переходить на «ты»? — Сан задерживает взгляд на губах Чона, замечает проклятую родинку на нижней и готов рычать. Чон Уён непозволительно сексуален с головы до пят.       — Я сам решил. Уж извини, но ситуация не позволяет выкать, — и при этом он до невозможности остёр на язык.       — Потом не ной, что получаешь одни наказания.       Сан разворачивает Уёна спиной, игнорируя возмущённые вопли:       — Что ты делаешь? Я тебя не вижу! Я не хочу так!       Он снова шлёпает разболтавшегося парня, попутно кусая в шею, разводит нежные половинки, внутренне чертыхаясь. Он сошёл с ума. Потерял контроль. Сан не может остановиться.       Чон выгибается, на несколько минут затыкаясь, а затем снова срывается на бессвязную речь — молит, просит, отчаянно взывает:       — Не останавливайся. Прошу. Не останавливайся.       Сан тянется к его плоти, собирая смазку. Её слишком много — возбуждение накрывает волной.       — Течёшь как сучка. Давно об этом мечтал?       — С самого первого дня.       Уён опирается руками о стол, сильнее выгибается, вертит бёдрами, желая быстрее дорваться.       Сан чертыхается.       Чон Уён — невыносим.       Собрав смазку, он проводит ею по отверстию, массирует, нежно проникая в чрезмерную узость. Двигается осторожно, пытаясь как следует подготовить для себя, затем добавляет ещё, рукой проводит резче — в ответ получает стоны. Высокие, сорванные. Добирается до простаты — из лёгких Уёна выбивает воздух. Мучает сладкой негой.       Когда игра надоедает, он выходит, шлёпает по ягодице и тут же прижимает за талию к себе. Заставляет чувствовать всё. До чего же Чон Уён доводит Чхве Сана.       Сан снова садится в кресло, а следом водружает на себя своё сокровище. Разводит колени.       — Я хочу видеть тебя.       — В следующий раз, детка.       Пока Чон отходит от мысли, что «следующему разу» быть, Сан входит в него. Не двигается — даёт привыкнуть. Уён, словно хозяин положения, пытается двигаться сам, но получается лишь дрожать. Он хватается за волосы, хочет боли, просит, просит, просит.       Сан сам приподнимает его и двигается, используя тело Уёна. Руки блуждают по коже, тянет за соски, наслаждается стонами. Затем ускоряется, гонится за наслаждением, ловит идеальный момент и помогает Уёну. Сжимает член рукой, кусает за плечо.       Уён не в силах это выдержать. Он сдаётся. И отпускает. Тело проходит даже гиперстимуляцию и рассыпается. Напряжение, сковывавшее его всё это время, наконец уходит. Уён улыбается — счастливо, блаженно.       Сан выходит, смотрит на всё, что натворил, наблюдает, как из отверстия вытекает, и снова молится всем богам. Он будет гореть в аду адским пламенем. Но ради такого Чон Уёна — не страшно.       ***       Утро вторника для Чон Уёна начинается с опоздания. Он рассеянный, несобранный, в домашних тапках еле добирается до здания суда. На парковке не продохнуть — минут пятнадцать уходит только на это. А добравшись до рабочего стола и увидев вчерашние дела для апелляции, он совсем сдувается.       Ничего не хочется. Работать не хочется. Хочется обратно в кроватку. Как вчера. В не свою.       Сан ушёл рано — Уён даже не проснулся. «Неужели не мог разбудить», — ворчит он. А потом вспоминает: вообще-то Чхве Сан будил, но Чон Уён как пиявка прилип, засосал губы и долго не отпускал. Конечно, Сан махнул рукой и сбежал. А Уён, довольный таким пробуждением, снова завалился спать.       — Какой идиот… — шипит Уён.       Ёнджун, наблюдавший за всем этим, хмурит брови. Вроде обычное состояние помощника, а вроде и нет.       — Ты чего?       — Да так. Поздно лёг вчера.       — А с шеей что?       — А что с шеей?       — Вся в синяках.       Уён подрывается, подходит к зеркалу и, увидев, что творится с его шеей, обещает себе позже убить Чхве Сана.       — Ну… это… аллергия, наверное. У вас разве не процесс?       Он достаёт бальзам для губ — они тоже не в лучшем состоянии после вчерашнего. Наверное, тоже аллергия. Намазывает щедро и, повернувшись к Ёнджуну, который уже открыл рот, чтобы что-то сказать, посылает ему поцелуй.       — Мы как раз с процесса, — отвечает тот. — Судья сказал, чтобы ты к нему заглянул, как придёшь.       Вот тут становится страшно. Не то слово. И всё же сердце радостно колотится, а страх застревает в горле. Уён чувствует любовь. А что чувствует Сан?       Можно ли считать вчерашнее любовью? Или это была лишь страсть?       Любовь хочет давать и дарить.       Страсть — только получать.       Любовь надолго.       Страсть недолговечна.       Любовь разумна.       В страсти эмоций больше, чем здравого смысла.       В любви люди доверяют друг другу.       В страсти — не доверяют даже себе.       Любовь безопасна.       Страсть — нет.       Безопасно ли сейчас Уёну?       Доверяет ли он Сану?       Хочет ли он дарить и получать?       Да.       Да.       Да.       А хочет ли Чхве Сан?       Уён подходит к двери, слышит судью за ней. Робко стучит и, получив разрешение, входит. Смотрит широко раскрытыми глазами-бусинками. Нет больше того самоуверенного Уёна — он сдулся. Вчера опустошился.       — Ты чего? Не выспался? — Сан встаёт, надвигается на него тяжёлой горой.       Уёну снова нечем дышать. Как назло, вчерашнее ярко всплывает в голове. Но сегодня ему просто хочется услышать ответ.       Сан видит: Уён расстроен, недоволен.       Неужели обиделся, что он не остался, не понежился?       — Ты, старый хрыч… что между нами?       Уён и сам не ожидал. Но обида, непонятно откуда взявшаяся, сказала всё за него. Обида не думала.       — Чон Уён, — холодно произносит Сан, — может, ситуация и позволяет своевольничать, но не до такой степени.       Сан мягко проводит пальцами по скулам, всматривается в лицо, пытаясь понять, чем же огорчён его котёнок. Ответа не находит. Уён тихо вздыхает, накрывает его руку своей на щеке, устало прикрывает глаза.       — Просто скажите… вы что-то чувствуете? — голос почти шёпот. — Или вам просто понравилось вчера, и вы хотите, чтобы это повторилось?       — Ты из-за этого такой тихий?       — Ответьте, пожалуйста, — Уён просит негромко. Ему страшно услышать прямоту.       Сан молчит несколько секунд, а потом говорит спокойно, без давления:       — Я чувствую, что хочу продолжить.       Уён опускает голову. Он не позволяет себе расплакаться — только глубже вдыхает.       — Мне было хорошо вчера. Здесь… и потом, когда я увёз тебя к себе. Мне нравится, как ты смотришь, как реагируешь. Твоя дерзость. Твоя открытость. Ты мне нравишься.       Он делает паузу.       — Я никогда раньше не думал о таком. Но с тобой… это чувство во мне давно.       Уён чувствует, как что-то внутри болезненно сжимается. Он хотел не просто продолжения — он хотел быть важным.       — О чём ты сейчас думаешь, Чон Уён? — тихо спрашивает Сан. — Тебе больно?       Больно. Очень. Но Уён не позволит этой боли сделать его слабым. Он аккуратно отстраняется, освобождаясь из прикосновений, поднимает взгляд — честный, но сдержанный.       — Вы правы. Я ничего не ожидал. Я знал, каким будет ответ. Я просто… спросил.       Он делает шаг к двери. Хочет уйти — не убегая, а сохраняя себя. Но Сан останавливает его, осторожно разворачивает лицом к себе. Смотрит так, что Уён теряется.       — А зря. Потому что тебе есть чего ждать.       Сан говорит медленно, будто подбирая слова.       — Ты много лет был рядом. Смеялся, злил, удивлял, выводил из себя. Делал так, что я чувствовал — по-настоящему. Ревность. Желание. Тепло. Ни с кем другим у меня этого не было.       Он мягко улыбается:       — Вчера ты показал мне, что я жив. И я благодарен тебе за это, Чон Уён.       Уён молчит, позволяя словам осесть внутри. Они не громкие — но настоящие. Он расправляет плечи, берётся за ручку двери и, не оборачиваясь, говорит:       — Я просто хочу, чтобы вы знали… я очень тактильный. И я привязываюсь.       И выходит — с лёгкой улыбкой, с усталостью в теле и с теплом в груди, которое теперь никуда не деть.