легче не становится

Олег подрывается в постели от собственного крика и боли в спине, глотает воздух безрезультатно и яростно. Шарится руками везде, где только может дотянуться, проводит по лопаткам, пояснице, шее, но ничего, пусто. Крови нет. Паника отступает, когда накатывает осознание. На её место приходит тошнота. Это просто воспоминание, обычный сон. Он понимает, что пытаться уснуть уже бесполезно, всё-таки не впервой. Картинка стоит перед глазами как кинолента, видеозапись, разве что от третьего лица. Олег видит себя самого, подвешенного на цепях за разведённые в стороны руки, с подбитым глазом, подкошенными ногами, полностью обессиленного и обезоруженного. Голова опущена, сил держать её прямо нет, не спасает даже мальчишеская гордость. В пыточной приходится отказываться от многого. Пятеро арабов шумно спорят, но он не разбирает слова. Тело отказывает. Двое мужчин становятся позади него, в руках они держат кожаные жгуты, и, прежде чем повешенный успевает вздохнуть, хлёсткий звук удара разрывает воздух, а после – вопль и гортанный крик. Перед глазами у Олега искры: всё плавится, течёт, но он не может пошевелиться, точно парализован полностью. Обычно в этот момент он просыпался. Сегодня ему везёт чуть меньше. Избиение продолжается, кажется, вечность, и его спина похожа на месиво из шматков ткани, крови и лимфы. Кожа треснула и слезает обрывками, блестит красное мясо. Живого места на нем нет. Он уже не кричит, только вяло дёргается по инерции. Кровь стекает по ногам, под ними уже набралась целая лужа. Пот щиплет раны. Всё его существо пульсирует, скандирует слово боль. От человека в нем теперь не осталось даже плоти. Олег знает, что в ту секунду хотел одного — поскорее сдохнуть, по-собачьи откинуться, грязно и мучительно, но хотя бы быстро. Ждал осечки солдат, последнего, по-садистски сильного удара, который бы закончил его страдания. Но тут работают профессионалы, а он — слишком ценный ресурс для таких вольностей. Вражеский командир по положению обязан все знать, просто так убивать его определенно нельзя. Это дело методичное, медленное, поступательное — так раскалывали всех. Он не помнит, как именно его вытянули оттуда. Шура рассказывал, что они с командой показались в момент, когда к Олегу приставляли раскалённое клеймо — от этой мысли в месте ожога кольнуло. В госпитале он пробыл долго. С задания его сняли неофициально, он бы себе точно этого не простил. Парни со всем справились, застав врага врасплох вместе с больше мёртвым, нежели живым Олегом, сами всех порешали, сами замели следы, отправили отчёт. Лечение было хуже пыток. Ему не позволяли вставать с кровати самостоятельно, ходить приходилось под себя или в судно. Если повезёт, кто-то мог его донести, но как ни посмотри, ситуация однохуйственно унизительная. Да и сил двигаться не было никаких, даже если бы захотел. Его лихорадило сутками, он не мог ни есть, ни спать. Еду запихивали насильно, как больной собаке; он упрямо мотал головой. Всё-таки характер не выпорешь. Ночи превращались в повторения допроса, заживающие синяки болели по-новой, казалось, что рёбра оглушительно трескаются, что под бинтами сползают струпья. Его трясло, как помешанного, иногда приходилось привязывать к кровати. Медбрат говорил ему, что он счастливчик, мол, после такого не выживают, что это — чудо. Олег об этом и сожалел. Самая большая ошибка выжившего заключается в том, что он выжил. Через месяц Волк стал на ноги, деваться было уже некуда. Экзистенциальный кризис развеялся после первой же операции, сложно отвлекаться на рефлексию, когда тебя отчаянно пытаются убить. Через полтора года набил на спине зверюгу, сны стали повторяться чуть реже: сторожит его пёс, хороший мальчик, почти как сам Олег. Старается как лучше, а получается как всегда. Олег подходит к зеркалу, стягивает футболку, смотрит на себя, чтобы убедиться окончательно — никаких ран нет. В ответ на него глядит пара тёмных волчьих глаз, пасть раскрыта, оскалена. Зверь готовится к выпаду. Сюжет банальный настолько, что даже не весело. Волк, Волков, Волче. Иногда ему интересно, помнит ли кто-то его по имени собственному. Но никого не винит, в конце концов, случается, что забывает и сам. Привычка — вторая натура. Татушка была то ли заявлением, то ли самоутверждением, может, попыткой бегства — в лирике Олег не понимал никогда. Хотелось замазать глаза черной масляной краской, чтобы никогда на себя не смотреть. Олег коротко выдыхает, прокручивая в голове план на день. Как ни крути, его работу за него не сделает никто. *** Вопреки ожиданиям, к хорошему привыкаешь не так уж и быстро. «Если привыкаешь вообще», — думает Олег. Пар клубится под плиточным потолком, вода горячая настолько, что стоять под ней должно быть очевидно больно, но Олег не двигается, замер в статике. То ли испытывает себя, то ли боится, что больше возможности не будет. В его жизни это бы не было удивительным. Он помнит Сирию, хотя сложно было бы забыть, даже после пяти лет рубцы кровоточат. На глаза попадается толстый шрам на бедре от своего же родного ДВ-2. Напали ночью, в лагере. Олег тогда ещё зелёный был, в горячей точке служил первый год. От пуль увернуться кое-как вышло, но фортуна всегда даёт заднюю в самый неподходящий момент. Молодой чёрт был, лет шестнадцать от силы, слишком длинный, дёрганный. Олегу он напомнил его самого, нескладного ещё, как в выпускном классе. Осёкся, выпустил нож, поэтому и получил. Больше иронично, чем горько, конечно, но легче от этого не стало. Механически, без церемоний, уложил пацанёнка, перевязал свою рану ремнём с одной надеждой, что ампутировать не придётся. Лучше уже умереть, видит боже. Шок помог уйти и быть на ногах ещё пару часов, там уже ребята на пару с садыками вышли на подмогу. Гноилось дело страшно, от гангрены спасся чудом, хотя было бы за что благодарить. В конце концов, с поля боя не возвращается никто. Лучше бы там и сдохли. Нож до сих пор таскает с собой в кожаном чехле напоминанием. Никогда нельзя терять самоконтроль, чревато. «Время возвращаться», — думает Олег. Внутренние часы работают без сбоя. Хорошего понемножку. Дверца душа мягко открывается, после закрываясь сама собой. Механизм не мудрёный, но такой комфорт денег стоит. От этого неприятно тянет в животе. Олег не ступает на полную ногу — профдеформация, так быстрее развернуться и атаковать. Зеркало замутнённое, запотевшее, ничего не видно толком, одну пару чёрных глаз да гриву мокрую. Не картина для восхищения, конечно. Провел пятерней по волосам, кое-как причесался — новый человек, даже и не скажешь, что остались одни животные замашки. Прислушаться, выждать, напасть, осталось только то, что нужно для выживания. На роскошь большего права у него уже нет. *** Командир Волков выходит на патруль, предварительно отправив Костю на первый этаж, а Шуру прочёсывать двор. Всё чисто. Все на местах. Даже скучно как-то. Проверяет по десять раз все входы и выходы, окна, просматривает территорию в бинокль на предмет разведчиков и снайперов. Никого. Отвлечь себя теперь не на что. На ум идёт Серый. Неудивительно вообще, он же начальник и его основная миссия, но Серый совсем не-Серый, и это не может не сбивать с толку. Олег знает каждый его загон, каждый хруст заломленных пальцев, все пятьдесят оттенков преданности, которыми он смотрел на Олега. В общем-то, информации хватило бы на солидное досье, никак не меньше. Но ничего из этого не помогает сейчас. Хотя привычки у него те же: ест сладкое, как в последний раз, не может нормально и без трагедии сварить кофе, на стуле катается так, что подстраховать хочется, вот-вот упадёт. А глаза чужие совсем, далекие, одичавшие. Олег не помнил, чтобы раньше в них была такая расслабленная жестокость и напускная беспристрастность. Продолжать мысль не хочется, поэтому он идёт к Разумовскому на отчёт. *** Стучит два раза с небольшой паузой. — Заходи, — звучит приглушённо из-за двери. Просторная комната в красных тонах кричит о своей нарочитой вульгарности: огромная кровать с бордовыми простынями вся в беспорядке, антиквариат расставлен на каждой горизонтальной поверхности, лепнина на потолке обрамляет хрустальную люстру, тяжелые шторы полностью раздвинуты и открывают вид на балкон. Блядушник для богатых. Волков видел такие не один раз, только обычно они были залиты свежей кровью от огнестрельных. В конце концов, работа — не волк, в лес не убежит. «Фонтана не хватает для полноты картины», — думается ему, но говорит он другое: — Всё чисто, мои люди на позициях. Жду дальнейших указаний. — Хорошо, — выдыхает Сергей, на Волкова даже не смотрит. Он явно где-то далеко и надолго. В этот момент он больше всего похож на себя прежнего, настоящего, с детства знакомого, поэтому Олег разрешает себе постоять ещё минуту, чтобы запомнить получше. Может, никогда больше и не увидит его таким. Прерывая свои мысленные блуждания, Серый встаёт и выходит на свежий воздух, жестом подзывая к себе Олега. Они стоят в тишине какое-то время, каждый в своих мыслях, на персональной казни. Небо затянуто облаками, звёзд не видно, только мутное пятно луны даёт слабый рассеянный свет. Волк облокачивается о холодный камень перил, наклоняясь чуть вперёд, будто бы от этого станет легче дышать. Серый прерывает молчание: — Как думаешь, может, мы всегда такими и были? А видно стало, только когда шкуру содрали, как вскрылось нутро? Когда вещи произносятся вслух, и всё становится ощутимым, действительным, настоящим, где-то вдалеке лопается струна. Точка невозврата уже пройдена. Теперь по-другому быть не сможет. Олег решает промолчать. Но, как обычно, легче от этого не становится. И уже, видимо, не станет никогда. *** Если взял в руки ружьё, оно когда-нибудь тебя пристрелит. «Пуля догонит каждого, но быстрее всего стрелка», — стоит негласным пунктом в военном контракте. — «Добро пожаловать на службу, сынок, здесь ты захочешь себя ёбнуть.» «Это западня, малой, беги ты оттуда нахуй»,— сказал бы Олег себе лет восемь назад. Да уже не может. Время не относительно. «Знаешь, Олеж, твои кости перетрут в порошок и тебе же засыплют в глотку, до кашля, до тошнотиков. Потом будешь блевать от голода, лежать мордой в раскалённом песке, пока не начнутся галлюцинации. Но худшее даже не в том, что с тебя снимут кожу и вывернут наизнанку, хуже окажется только то, что без этого ты уже жить не сможешь. Вроде бы вернулся, по кускам сшитый, но примерно цел. Больше никто не пиздит палкой и не надо ползти под проволокой. Совет да любовь, божья благодать. Только привычки остаются те же. Подъем 5:30, построение, полоса препятствий, самоистязание и скотобойня, ничего нового, всего-то мышечная память с толикой боли на уровне четвёртого грудного, когда-нибудь да пройдет, не кипишуй, издержки практики. И жрет что-то на периферии, давит на самое слабое, не можешь понять, откуда тянет толком, только скулить хочется. И траншею выкопать за гаражами, чтобы там и похоронили, без панихиды и отпевания.» Олег все равно знает, бога в этом мире нет. «И останешься ты пародией на человека, с тремя режимами — страх, боль и жажда крови. Поэтому вернёшься и не раз, и не два.» Обломан, надкусан, выеден, похуй, за кого бороться и в кого стрелять. Моральные принципы похоронил в первые два года. С ними выжить бы не получилось. Олег проверяет личное снаряжение. Боевой нож в ремне на голени, два Браунинга FNP девятого калибра салютом от друзей из Бельгии, один в кобуре, полностью заряжен, второй на прикроватной тумбе, глушитель, две коробки патронов. Пять метров джутовой веревки, бронежилет для миссий, кожаные перчатки, потёртый жетон, аптечка. Винтовки, ружья и гранаты на хранении у младшего состава, ему хватает своих пожитков. Разумовский решил, что прокатиться на катере по Гранд-Каналу — ахуительная идея, когда тебя ищут все спецслужбы на свете. «Но мы же в Венеции, Олежа!» — аргумент ни дать ни взять. Есть, так точно. Будет исполнено. Что ещё сделать. К пяти часам он собирается, взяв с собой только пистолет и нож. Нельзя привлекать внимание слишком сильно, хотя Разум на это только и горазд. Явился в фиолетовом сатиновом костюме с белой рубашкой, спасибо, что без галстука. Цвет пиджака заставлял его волосы быть ещё более абсурдно рыжими. Кич. Настолько громкий понт, что реагировать было бы стыдно — пусть наслаждается собой. Волк садится за руль, Сергей вальяжно падает на сиденья. Он даже не спрашивал, умеет ли Волков водить водный транспорт. Видимо, вычитал в рапорте. Нет ничего, где не решают деньги, так что он не удивлён. Они рассекают водную гладь, холодный ветер бьёт в лицо. После захода солнца стоячая вода воняет чуть меньше. Спустя какое-то время Разумовский выдаёт: — Почему ты не вернулся после призыва? Я тебя ждал. Олег молчит. Потому что я почувствовал себя нужным. Потому что я не вписываюсь в твою новую картину жизни. Потому что я гожусь только на это. — Потому что ты был занят стартапом «Вместе». — Почему ты не пришёл после Сирии? Потому что ты бы меня не узнал. Ты бы испугался. Ты бы не понял. — Ты бы меня не понял. Серёжа хмыкает: — Теперь понимаю. Только легче никому не стало. Олегу тяжело себе признаться в том, что новый Серый нравится ему намного больше. *** Когда звон и дребезжание стекла разрезают воздух, Олег срывается с места и бежит на звук, поворачивая в сторону комнаты Сергея. Он распахивает дверь: всё перевёрнуто вверх дном, вещи разбросаны по комнате, но Разумовского нигде нет. Волк осматривается, направляясь в ванную. Одеяло на полу, окна раскрыты настежь, свистит сквозняк. Таблетки рассыпаны возле кровати. На плиточном полу ванной он находит Серёжу, вокруг него лежат осколки стекла, перепачканные кровью. На зеркале грозами расползлись трещины, пустотами зияют выбитые из рамы куски. — Серый, — зовёт Олег и кладёт руку ему на плечо, — Серый. Ответа не следует, реакции тоже. Разумовский невидяще смотрит в стену, мелко трясётся, прижимая кровоточащие руки к груди. Олег садится на корточки, обеими руками берет лицо Серёжи. Старается делать всё аккуратно, чтобы не испугать. — Я здесь, Серёж. Всё в порядке, хорошо? Сейчас тебя починим. Разумовский не поднимает глаз: — Не починим, Олежа. Мозгоправ не смог. Волков осекается, но говорит: — Лучше что-то, чем ничего. Серёжа не отвечает, молча смотрит на Олега. Олег чувствует себя раздетым. Он забирает из шкафчика под раковиной аптечку, предусмотрительно оставленную при заселении. Знал же, что просто не будет. Методично достаёт бинт, ватные шарики, перекись, небольшой пинцет. Далеко не врач, конечно, но кое-чему его научили. Чему-то научился сам. Доставать из себя осколки гранаты не так весело, особенно когда они попадают в голень. И особенно когда надо делать ноги. Так или иначе, сейчас перед ним сидит Разумовский. Пинцетом он захватывает куски стекла, сначала крупные. Они выходят с мокрым звуком, и кровь начинает течь сильнее. Олег льёт перекись прямо на ладонь, смесь жидкостей промачивает ватой, чтобы не пропустить другие осколки. Серёжа почти не шевелится, не хнычет, только шипит, когда щиплет раны. С мелкими всё сложнее, какие-то из них остались под кожей, Олег прилагает все усилия, чтобы изъять их как можно быстрее, но повозиться приходится с добрые полчаса. Когда руки Серёжи напоминали кровавое месиво, он наконец-то закончил. Горка стекла лежит у его ног. Волк промывает чужие руки под холодной водой, ещё раз проходится мокрой ватой и наконец бинтует. За все это время Серёжа не говорит ни слова. *** Они проходят в комнату, рука Олега лежит между Серёжиных лопаток, поддерживая и направляя. От этого Сергей кривится. Они садятся на край кровати. Олег спрашивает без церемоний: — Что произошло? — Тихо шифером шурша, крыша едет не спеша, — Разумовский говорит и усмехается, смотрит в глаза напротив. — Тебе весело? Я тебя на полу в крови нашёл, комната вверх дном, что с тобой не так? — И что тебе с того? Ненаглядный твой умер, нет больше того Серёжи, здесь только я, — скалится, — ты просто на меня работаешь, не прикидывайся, что тебе есть дело. Хуёво получается. Олег тяжело вздыхает и встаёт напротив, брови нахмурены, руки сжаты в кулаки: — А ты не думал, что от меня тоже мало осталось, а? Типа пять лет в горячей точке мимо меня прошли? Я не могу, блять, спать, у меня тело просто месиво, крыша давно уже съехала, ещё раньше, кстати, чем твоя. Только в отличие от тебя я в костюме по Питеру не бегал. Потому что бегал в Сирии, в Ираке, там, откуда не возвращаются. Я женщин и детей убивал, Серый, за мной ничего святого не осталось. Ты думаешь, я не приезжал, потому что мне похуй было? Или потому что был чем-то занят? Ты бы с ума сошёл, от того, что со мной стало, ты бы меня возненавидел попросту, ты же за идеалы был. Ты не смог бы жить с монстром, понимаешь? И ты сам это знаешь. А теперь мы с тобой одинаковые. Мне от этого только легче. Я не могу теперь без этого, и ты тоже. Только поэтому теперь мы рядом можем быть. Потому что мы уже не люди, — он подходит на шаг ближе, — так что если тебе истерить надоест, ты заходи. Я подожду. Серёжа смотрит, как Олег выходит из комнаты, закрывая за собой дверь. Его забинтованные руки обездвижено лежат на коленях. Кажется, он проебался. *** Следующей ночью Разумовский заходит без стука, сильно за полночь. Ищет глазами Олега в комнате, но кровать пустая, застелена. Тихо. Ему нужно какое-то время, чтобы увидеть торчащие ноги на полу возле окна. Подходит на носках, бесшумно. Это он теперь умеет. Олег лежит на голом паркете, обняв себя руками, ещё одетый в ту же футболку, что и вчера вечером, и грубые чёрные штаны. Серёжа практически удивлён, что на нём нет берцев и кобуры. Почти расслабился, пока не заметил пистолет на предохранителе возле головы Волкова. Серёже хочется пошутить, но он не может придумать как. Потому что ему не весело. Потому что это вообще нихуя не смешно. Он наклоняется, тянется криво перебинтованной рукой к Олегу, и в ту же секунду его сбивают с ног. Он теряет равновесие, ударяется плечом, когда Волк подминает его под себя, вжимая в пол телом. Запястья перехвачены за спиной, он прижимается щекой к полу, шипит от боли. Пистолет уже приставлен к его затылку. Олег с трудом дышит. Ещё не отошёл ото сна, но навык не пропьёшь. — Блять, это ты... Олег разжимает хватку, отодвигается от Разумовского, но пистолет не отпускает. — Я так понимаю, мне спрашивать бесполезно? — Серёжа поднимает бровь. — Профдеформация,— отрезал Волков, — Это ты мне лучше скажи, я тебе на кой черт ночью сдался? Тебе настолько делать нехуй? Грудь Олега все ещё тяжело вздымается. Он весь покрыт испариной. — Я пришел извиниться. Волков не верит, но наконец откладывает пистолет. Звучит слишком просто, чтобы быть правдой. Молчание становится неловким, когда Серёжа продолжает: — Я был не прав. Я слишком зациклился на себе. Ты прошел через ад, и, судя по всему, — он окидывает Олега взглядом, — оттуда так и не вышел. Я гонял тебя по пустякам, чтобы дать себе надежду. Чтобы прикинуться, что во мне что-то осталось, что всё может быть как раньше. Но ты прав был, понимаешь, я без этого больше не могу. Мы людей Грома собираем не потому, что я кем-то там одержимый, а потому что я просто этого хочу. Это мой план, Олеж, от начала и до конца, Птица тут не при чем, это я все, я. Только ты это понимаешь, я же это вижу. Прости меня, Олежа, прости. Олег слов не находит совершенно, когда Серёжа смотрит на него раскрыто, раздето, без театральности и наконец-то честно. Наконец-то ему в глаза. Он просто подтягивает его к себе, обнимает одной рукой, гладит по спине, кладя голову к нему на плечо. — Ну, Серый, не нервничай. Переживём, куда денемся. Вариантов всё равно больше у нас нет. Мы повязаны с тобой пожизненно и без шанса на условно-досрочное, ты сам знаешь. Серёжа выдыхает, расслабляется в руках Олега. Олег наконец-то может дышать. *** Серёжа накидываться на Олега с ножом, когда тот подходит к кровати. Тело напряжено, зрачки расширены, шумно тягает ртом воздух. Олег перехватывает руку, держит, но не отпускает: — Спокойно, это я. Уже проходили. Серёжа хмурится, смотрит долго, будто что-то решает для себя. После выдыхает, расслабляясь всем телом. Становится меньше, как будто. Младше. Олег отпускает его руку. — Тебе незачем спать с ножами, у тебя в доме пятнадцать вооруженных солдат. Ты нас для этого и нанял. — Тюремная привычка. Больше Олег ничего не говорит. Сергей спал без футболки, грудь раскрыта, но закрыться он даже не пытается. На ней два больших шрама, пересекающие друг друга в форме креста. Кожа ещё розовая. Значит, глубокие. Вероятно, ещё болят. Его руки стали заметно крепче, чем были несколько лет назад. Пришлось учиться защищать себя самостоятельно. Врач говорил, что его вторая личность, Птица, убивал всех его сокамерников, но он не верил до конца. Серый теперь другой, он и сам мог бы. Взгляд Олега переходит на ладони, сжатые в кулаки. Красные царапины от стекла не зажили. — Долго ещё пялиться будешь? — Серёжа рассекает тишину. — Зачем пришёл вообще? Олег не находит, что сказать. Он сам не знает. Вместо этого он наклоняется и проводит раскрытой ладонью по серёжиным плечам. Спускается ниже, подушечками пальцев ведёт по ключицам, ногтями цепляет рубцы на груди. Серёжа дёргается. Значит, действительно больно. Олег растягивается в улыбке, обнажая зубы. Он кладет ладонь на щеку Разумовского, не спрашивая разрешения, целует. Потому что он имеет право. Потому что он заслужил. Если бы Сережа не хотел — оттолкнул бы. Но вместо это он отвечает. Волк не нежничает и не ласкает, он больше кусается, сталкивает их зубы вместе, прокусывает чужую губу. Вкус металла заводит, он тянет Серёжу за отросшие волосы, наматывая на кулак. Серёжа скулит, ему больно со всех сторон, но не сопротивляется, прижимается ближе, трется. Целуется так же яростно, отдаётся, что еле дышит. Олегу сносит крышу. — Ты же понимаешь, что тебе будет больно? — Разве не в этом смысл? Олега ничего больше не держит. Он нависает над Серёжей, и тот улыбается так же хищно, как сам Олег. Они целуются, громко и мокро, руки Серёжи шарят по твёрдому телу Олега, он ещё полностью одет. Волк перехватывает запястья Разумовского, зажимает у него над головой, на что тот довольно выгибается, подставляет раскрытую грудь. Он не целует, но кусает белую кожу, сильно, до кровоподтеков, вылизывает шрамы. Сережа раздвигает ноги. Олегу не нужно просьб, он упирается коленом в пах, вырывая из Серёжи полувсхлип. Серёжа выворачивает свои руки, вырывается, чтобы стянуть футболку с Волкова, и, когда он не встречает сопротивления, такое же горячее тело прикасается к его торсу. Серёжа смотрит, и его ведёт. Он проводит ладонью по рёбрам, задевая соски, отчего Олег шумно выдыхает. В своём бесстыжем уродстве, полураздетые, испорченные, они наконец-то могут не притворяться. Олег обхватывает своей огрубевшей ладонью член Серёжи, он давится воздухом и впивается ногтями в спину Олега, вжимается в его кожу, раны на руках лопаются, пот их жжёт, когда они начинают кровоточить. Серёже больно, больно, больно, он сдирает кожу на спине Волкова, их кровь смешивается с потом и грязью, и в этот момент он чувствует себя наконец-то живым. Олег дрочит жёстко, резко и быстро, практически болезненно, но это то давление, которое ему отчаянно нужно. Серёжа берет член Олега и двигается, вторая рука тянется к шее, пережимает сонные артерии, лицо Волкова краснеет, он задыхается, и ему нужно совсем недолго, чтобы кончить с приглушенным хрипом. Серёжа следует за ним и вскрикивает, освобождая шею Олега, и прижимается к нему всем телом, мелко дрожит. Они вдвоём пытаются отдышаться, Волк смотрит на Разумовского, тот развязно улыбается и смотрит с прищуром. Им нечего обсуждать, никто совершенно не удивлён. Это был всего лишь вопрос времени, так что Олег просто вытирает их обоих своей футболкой, натягивает штаны и молча выходит из комнаты. Ему явно будет, о чем подумать. *** Утренний озноб пробивает тело Олега, когда он спускается на первый этаж. Даже в Италии холодно в ноябре. Он практически не спал ночью, и ему жизненно необходим эспрессо. На кухне его встречает Шура, разливающий кофе по чашкам: — Утречка, командир, — улыбаясь, он проводит пятерней по волосам. Олег молча кивает — его здесь явно ждали. Шура не тот человек, который по своей воле встаёт в шесть утра, он почти не пьет кофе да и чашки две. — Ты нашел Марго? — Да, — наклоняет голову, — она у какого-то пацана из ментовки, он взял её на попечение. — Хорошо, тогда вылетаем завтра вечером. План расскажу по пути. Олег садится за барную стойку, благодарит и пробует кофе. Всё так, как он любит. Шура действительно постарался. Видимо, весомый повод. Тягучая тишина длится, пока Шура не выдыхает с шумом и не начинает: — Слушай, Волче, это, конечно, не мое дело... Вы в последнее время сблизились с Разумовским, — утверждение, не вопрос, — я за тебя беспокоюсь. Он избегает зрительного контакта и заметно нервничает. Олег не удивлен, что об этом знают: в этом доме у всех стен есть уши. Работает он только с профессионалами. — Ты стал хуже спать, у тебя под глазами такие синячищи, мне даже не по себе. Ты всегда на взводе, постоянно проверяешь свое оружие, палец на предохранителе держишь, прислушиваешься неизвестно к чему, по сторонам палишь без остановки. Я не лезу в твое дело, но, Олеж, будь осторожнее, ладно? Рыжий — псих полный, и ты это лучше меня знаешь. Волк хочет огрызнуться или отпиздеться, но он действительно знает это лучше всех. Как если бы его это останавливало. — Спасибо, Шур, но не стоит. У меня все под контролем. Последние слова даются кисло, они понимают, что это чистой воды пиздеж, но Шура вопросов больше задавать не будет. Все в курсе, что если он не настроен говорить, от него ничего не добьёшься. — Ладно, начальник, я пошел, — Шура встаёт, готовый выйти из комнаты, но добавляет: — Просто будь в порядке, ладно? Роднее тебя у меня никого нет. Олег снова кивает, и ему отвратительно. Он Шуру не заслужил. *** Операция проходит быстро и без особых происшествий. Мент оказался практически ребёнком, его застали врасплох, и на бойца он не похож совершенно, так что проблемы обошли их стороной. По приказу Разумовского было решено оставить его в живых, но обезвредить, чтоб не мешался. Олег, скрипя зубами, надломал окровавленному и избитому Дубину малоберцовую. Ему бы хотелось, чтобы малой мог ходить. В конце концов, он просто оказался не в нужном месте не в нужное время. Моросит дождь. Олег выходит во двор пожухлого и пожёванного района. Он закуривает, кажется, те же сигареты, что курил в шестнадцать лет. Горько вяжет во рту, дым плотный и густой, он выдыхает носом, но не чувствует ничего особенного. Он думал, что будет какая-то удушливая ностальгия, вспомнится что-то уже чужое и совсем далёкое, или хотя бы пробьёт волна сожаления, но нет, ничего, абсолютно пусто. Он просто хочет поспать. Окурок улетает в мокрую грязь, а Волк подставляет лицо дождю. Это не очистит совесть и не смоет пыль с кровью с его плаща, но украденная секунда спокойствия дороже любых денег. Другие вещи всё равно больше ничего не стоят. *** По прибытии он сразу бежит в комнату Разумовского. Без повода как такового, но из нужды внутренней. Ему просто нужно его увидеть. Он рвется шавкой, тоскующей по ласкам никогда не виданных рук. Сергей стоит у окна, когда Олег врывается в комнату без стука. Он оборачивается, моргает, как будто фокусирует взгляд. Как будто не понимает. — Ты вернулся? — Конечно. И Марго привез. Все прошло хорошо... — Сядь. Тон не оставляет шанса на размышления, Волк приземляется на обитое бархатом красное кресло. Серёжа залезает к Олегу на колени, льнет всем телом и изгибается воском под горячими руками. Он расстёгивает плащ Волкова и кусает шею, вылизывает свежие синяки, Олег поскуливает и тянет волосы, вжимая Сережу в себя. Они целуются, изголодавшись, распаляя друг друга до невозможности — воздух горит и электризуется, кончики пальцев проводят ток к чужому лицу. Ногти врезаются в кожу, внутренности вяжутся узлом, тянет, тянет, тянет в животе и совсем немного хочется убивать. Серёжа расстегивает ремень и стягивает олеговы штаны, а у Волка кончаются остатки самоконтроля. Волков чертыхается, когда Серёжа берет член в рот влажно и горячо. Он пытается двигаться быстро, задыхается и давится, волосы падают на глаза и липнут к поту. Олег толкается резко и не даёт Серёже отстраниться, тот помогает себе руками, но по щекам стекают слёзы, течёт из носа, слюна капает ему на колени. Олег не стесняется, упивается собой, контролем, властью. Его накрывает. Он кончает с рыком в самую глотку и не отпускает от себя Серёжу ещё несколько секунд. Серёжа наконец может вздохнуть и выдохнуть. Пытается отдышаться, вытирая лицо рукавом халата. Смотрит на Олега так, что того трясёт. И улыбается. Улыбается ошалевше и искренне, ему весело. Он разыграл всё правильно. В горле у Волкова вязко. Он попал без шанса на отмену и ребут. Молчание оборачивается удавкой вокруг шеи, но он не может заставить свое тело двигаться, сидит не шевелясь и палит на Серёжу. Тот все ещё лыбится сам себе. Когда Разумовский выходит из комнаты, Олег понимает, что выебали здесь его. *** На официальный отчёт отправляется Шура с Марго наперевес, пока Олег сбегает в наскоро оборудованный тренировочный зал на цокольном этаже. Мерзотно-розовый манекен, скамейка, пара гантелей — чем богаты, тому и рады. Волк скидывает грязный плащ прямо на пол, туда же летят тяжёлые берцы, кобура, футболка, он остаётся в жестких брюках, ему душно, и в горле скребёт. Он пружинит на полусогнутых в коленях ногах, подбирается к манекену. Первый удар правой целит в челюсть, ногой с разворота ударяет в живот, выпады становятся беспорядочными, он бьёт сильнее, чем необходимо, и чувствует жжение в кулаках. Фигура окрашивается красными разводами, но выглядит ещё более тошнотворно. У Олега сердце стучит разрывающимися снарядами, мысли в голове сливаются в густую липкую смолу, он счастлив, он так счастлив, что не думает ни о чем и не чувствует ничего. Когда он слышит, что дверь открывается, он давится воздухом, но не останавливается. Он знает, что за ним наблюдают, он знает, что это театральная постановка — играй до последнего, пока тебя не переиграли. От последнего удара несчастный кусок пластика падает, а Олег наклоняется, чтобы отдышаться. В воздухе разит сыростью и горьким потом. Из угла помещения слышатся звонкие хлопки: — Красиво, нечего сказать, — Разумовский вышагивает с бутылкой в руках и полотенцем на локте, — водички? Волков молча принимает бутылку, от полотенца отказывается жестом. Глотает почти всю разом, остатки выливает себе на голову. Перегрелся. — Подерись со мной. Он наблюдает за тем, как Сергей самодовольно улыбается, вскинув брови. Его кровь начинает кипеть. — Я тебя сломаю пополам. — А ты попробуй. Разумовский делает выпад, но Олег уклоняется, хватает его за грудки и кидает на пол, наклоняясь над ним, перекрывая возможность освободиться. — Так люблю, когда ты грубый, Олеж. — Я на твою хуйню больше не куплюсь, — Олег скалится, он хочет крови. — Ты даже не представляешь. От этого Волк отшатывается и встаёт. Хватает свои вещи кучей, уходит, оставляя Разумовского на полу. Тот не пытается встать и оправиться. Его последняя фраза застряла у него самого в глотке. *** Волков стремительно рассекает коридоры дома, его спина напряжена тугой линией, руки подрагивают от злости. Олега реально любит вселенная. В своей комнате он сразу же проваливается в сон. *** Он просыпается с ватной головой и с металлическим ошейником на шее. Он не удивлён. Ему практически не больно. Гром рвёт и мечет в центре помещения, хает Разумовского и угрожает ему расправой. Если бы Олега слушался язык, он бы сказал стать в очередь. Он с трудом встаёт, опираясь на прутья решётки. Вместе с ним заперта его команда. Шура смотрит с сочувствием и жалостью: ему Олега жальче, чем себя самого. Волкову тошно. Они ничего не говорят, и им не положено, главные герои под светом софитов выясняют понятия добра и зла. Они всего лишь картонный фон. После нескольких минут партии гремят взрывы, и воздух заполняет сладкий запах железа и внутренностей. Когда ошейник Шуры загорается красным, в Олеге что-то кончается. Он отворачивается от него, но лицо все равно пачкает кровь. От этого он не отмоется. Разумовский не кинул на Волка ни взгляда, слишком поглощённый своей игрой в месть. На лице Грома проступают вены, и он даже не кричит, просто воет, когда отрывает башку его девушке. Примерно так же себя чувствовал бы Олег, если бы не был накачан транквилизаторами. Если бы в нём что-то осталось. Когда смерть смотрит на него Серёжиными глазами и спускает курок, он всё ещё не удивлён. Просто разочарован. *** Олег просыпается и не чувствует решительно ничего. Перед ним маячат фигуры в белом, лица в масках. Не различил бы, даже если бы захотел. Ему светят фонариком в глаза, он щурится. Слова смешиваются в белый шум. Он теряет сознание. Пусто. По ту сторону ничего. Второе пробуждение говорит о многом: тело немое, но он предчувствует боль. Новокаин, кетамин, пропофол — знает как отче наш, если не лучше. Сначала тело будет колоть по периметру, он начнёт чувствовать ноги. Потом сердце выйдет из строя, кожа покроется испариной, его кинет в дрожь. На сладкое гипоксия и рвота, чтобы не расслаблялся. Хотя куда там. Спаси, но не сохраняй. Воздух пропах антисептиками и лекарствами, на вкус тошнотворно-горький. Аппарат ИВЛ мерзко тарахтит, пищат мониторы жизненных показателей. Жив, щенок. Увы и ах. Сворачивайте праздник. Через час приходит врач. Говорит Олегу, что в него стреляли, но не говорит кто. Олег помнит. Говорит, что ему прострелили грудь дважды, одна зашла в живот, ещё попало в плечо и чуть выше ключицы. Первый патрон прошел в сантиметре от сердца, кишки ему вправили обратно. Лёгкие задело не смертельно. Повредило нерв, сшили, как смогли, но говорить сможет теперь только плохо, хрипло, полушёпотом. Как будто бы сильно хотелось. — Такой шанс один на миллион. Тебя на небе явно любят. Олег хочет сказать, что ебал он в рот такую Фортуну. Вернее, Фортуна ебала его. Но легче от этого не стало. Никогда не становится. Добрый Доктор дарит ему пять пуль в салфетке. — Мы решили, что тебе понравится, — ход из рубрики «что не убивает, делает нас сильнее». Брехня. Что не убивает, делает нас только мертвее. Отсюда заднего уже нет.