Лепестки ликориса

Инстинкты самосохранения ярко искрятся, наконец-то перегорая, когда она открывает ему дверь. В свою квартиру. В свою душу. Молнии и гром драматично раскатываются где-то за пределами окон. Кира вздрагивает, но совсем по другой причине. В момент пересечения их взглядов по коже бегут разряды электрического тока. Дыхание вмиг перекрывает недостатком кислорода. Воздух вокруг слишком разреженный. Правда, она перестала дышать ещё во время сводки последних новостей. Кира почему-то продолжает стоять на месте, пересчитывая на его лице каждую новую царапину, вглядываясь в потемневшие глаза. Кира хочет закрыть эту чёртову дверь. Но продолжает стоять. А он пользуется этой нерешительностью. Этой мимолётной глупостью. Их общей глупостью. В один шаг Серёжа преодолевает собравшуюся между ними дистанцию: физическую и нравственную. Он притягивает её к себе и целует. Вселенная вокруг сворачивается двухмерным пространством. Продолжительная внутренняя война – и блоки затихают, образовывая бесконечную тишину. Один сплошной вакуум. На периферии сознания предупреждающе-отчаянно мигает красный свет, но вместо того, чтобы одуматься, Кира с головой окунается в полное безрассудство, беря его лицо в свои руки; углубляя поцелуй. Она чувствует, как его блуждающие прикосновения прожигают кожу. Это те ожоги, которые никогда не заживут. Она чувствует, как сводит низ живота, когда он обхватывает её бедра, чтобы усадить на ближайший стол. Она чувствует эту непривычную для Разумовского властность. Воздух слипается молекулами. Кире становится жарко, так, будто она находится в самом настоящем аду. С самым настоящим дьяволом. На фоне сверкает ещё одна вспышка молнии. Чужие пальцы скользят по внешней стороне её бедра, вызывая мириады мурашек. Кира кусает губы, когда он перемещается немного юго-западнее. Поясница невольно прогибается. Хочется прижаться ещё ближе, стирая все оставшиеся миллиметры — прямо кожа к коже. Он снова её целует, проникая языком в рот. Его руки беспорядочно стаскивают остатки одежды, откидывая их куда-то в пространственную пустоту. Разумовский перемещает её ноги на свои плечи, в то время, как Кира рассыпается на поверхности стола осколками взорвавшихся звёзд. Если задумываться о вселенском, то они с Серёжей когда-то точно были частями одной звезды. Самой одинокой и далёкой. Птица внутри него стала чёрной дырой. Сознание запленяет лишь одно чувство удовольствия. Кира цепляется за стол как за последние частички осознанности. Где-то, вне их вакуума, на пол, разбиваясь, падает посуда и звучат раскаты грома. Где-то вне их вакуума творятся ужасные вещи. Где-то вне, но точно не здесь. Здесь — Разумовский, рвано дыша, обхватывает её бедра. Здесь — Кира кладёт свои ладони поверх его, сжимая до побелений на коже. Тело ломает в лихорадочной агонии. Это первый раз, когда все её ощущения обостряются до пределов возможного. Возможно ли такое вообще? Их синтез быстрых, сбивчивых движений медленно уступает более кратким и продолжительным. Минуты растягиваются в целую вечность. По телу так же медленно расползается тепло. После нескольких мгновений, Разумовский всё же падает рядом с ней, тесно и крепко прижимая к себе. В своём помутневшем сознании Кира совсем недолго разглядывает его красивые черты лица, обрамлённые влажными рыжими волосами. Совсем недолго она сравнивает его с цветком ликориса*. И совсем недолго она думает о последствиях этого пожара.