Иисусе, у него розовые волосы...

– Отстой, – тише, чем следовало бы, отвечает недовольная хосоковой вечеринкой Хеджин, отпивая кисло-сладкий цитрусовый коктейль с минимальным процентом алкоголя в составе, – блять, я сказала, что тусовка ёбаная параша, уши мой, – Хвиин на том конце провода покрывает бывшую гёрлфренд тонной нецензурной брани, агрессивно защищая скилл своего парня-патимейкера Чон Хоби, но уже как-то похуй. – Вы серьёзно позвонили друг другу, находясь в одном помещении? – спрашивает у вышеупомянутой Чон Чонгук, единственный, в ком ещё не побывала ни одна капля спиртного, кстати. Хваса смотрит на синеволосого тягуче долго, допивает остатки напитка и нагло, с оставшейся от прошлых отношений грубостью в действиях, что присуща, как пишут в фанфиках, активам, целует болтающего что-то о слишком тяжёлых битах в музыке Чонгука глубоко и отвратительно сладко. Юноша отталкивает в испуге подругу, смотря шокированно и возмущённо. – Ты в своём уме?! – Ты занят? – Я гей. – Поняла. Нуна вешает кожаную леопардовую сумку на обнажённое плечо и скрывается в толпе, кажется, кладя на ситуацию большой и толстый. – Это мой первый поцелуй, дура, – Чонгук вытирает губы рукавом в отвращении, после находит на столе гранатовый сок и пьёт так агрессивно, что начинает трястись пол. // – Там будет Чонгук, – приводит аргумент Ким Тэхён, сокурсник и лучший друг Чона, с мольбой в шоколадных глазах смотря на Чимина. Чимин. Пак чимин. 31 год. Некогда в подростковом возрасте трудящийся в секс-индустрии, выступая чаще в пассивной позиции. Отец оскорблял его ежедневно, Пак оскорблял в ответ, ставил перед неудовлетворительными фактами, а мать бросила семью еще 26 лет назад. Когда Чимина спрашивали, почему он выбрал столь паскудную профессию, он честно отвечал, что это легко, это деньги, а еще он просто любит трахаться. Некоторые верили, некоторые нет, но Чимину, которому едва исполнилось 18, Чимину, которого отец за шкирку выбросил на улицу, а затем и его «пидорские блядские шмотки», особо было деваться некуда. Первое время блондин ночевал в том же борделе, где и работал, через 4 месяца снял себе квартиру в центре города, через еще полгода завёл добермана, через ещё шесть лет бросил работу ублажающей одноразовой няшки. С момента, как Паку исполняется 24, он открывает собственный фитнес-клуб, который работает ровно 3 года и 11 месяцев, а после закрывается государством за распространение сотрудниками тяжёлых наркотических веществ; и вот он, взрослый мужчина Пак Чимин, гордо носящий статус владельца сети стриптиз-клубов «Two bloody lesbians», которой, кстати, недавно исполнилось четыре года. – Мне с твоего Чонгука какая выгода? Послушай, мальчик, – мужчина наклоняется и притягивает к себе за ворот оранжевой худи с Хинатой Шоё, после горячо шепчет, выдохнув густой сигаретный дым прямо в ухо стушевавшегося подростка, – я очень занятой дядя, в моих руках целые состояния денег, столько же дел и обязанностей, и мне совершенно нет дела до ваших детских вечерних посиделок и, более того, всяких Чонгуков. Тэхён грубо толкает ладонью Чимина в скулу и смеётся так громко, что пёс на полу начинает смотреть на того угрожающе. Чимин на такое поведение лишь закатывает глаза, широко улыбнувшись, и садится обратно в кресло. – Бесишь, хён. – Я никогда не привыкну к твоим сменам настроения. – Пожалуйста, пойдём к нам, Хоби-хён устраивает реально крутые вечеринки. – У меня много дел, Тэхён-а. – Пиздишь. – Прав. Ким прикрывает глаза, сдерживая себя, чтобы не поджечь зажигалкой чужие отросшие локоны, а после смотрит на старшего серьёзно. – Он влюблён в тебя, в курсе, надеюсь? – Чонгук твой, что ли? – Чимин тушит окурок в пепельнице, собирая волосы в короткий хвост. – Сука, – Тэхён вскакивает с дивана и замахивается для того, чтобы хорошенько всечь мудаку, но думает о возможных последствиях и опускает руку, – хён, ему 19, он стабильно по пятницам ловит истерики от того, что думает о будущем, о том, какой он лох и о тебе. Причём мысли о тебе занимают 90% его дурной башки, я не высыпаюсь, потому что он ночи напролёт пиздит о том, какой ты красивый, взрослый и горячий, а ты продолжаешь делать вид, что ты дохуя занятой дядя и тебе совершенно на него плевать. – Так и есть. Леща Пак Чимин всё-таки получает. // – Чонгук-а! – Ким Тэ с банкой фанты в руках подбегает сквозь выпившую толпу студентов к лучшему другу и останавливается, брови удивлённо вскинув, – спишь, что ли? Чонгук за всё то время, что провел на этой реально остойной вечеринке в гордом одиночестве (ну или одиночестве, которое он боялся скрашивать новыми друзьями) успел заскучать и даже задремать на диване на террасе под кучей одеял, коими Ким Сокджин, любимый хён Чонгука, его укрыл. Атмосфера на даче семьи Чон Хосока не менялась вообще, стены её дрожали от двух мощных колонок, поставленных в разные углы двухэтажного дома, но, видимо, те были не настолько оглушающими, чтобы потревожить чуткий сон малыша Чонгук-и. – Просыпайся, – Тэхён присаживается на мягкие бёдра друга, на что тот не реагирует вообще никак, но Ким всегда отличался своей этой бесячей упрямостью, поэтому прикладывает холодную банку к эрогенке на шее Чона, наклоняется к проколотому в двух местах уху и шепчет, сдерживаясь, чтобы не промыть его собственным языком, – я привёл Чимин-и. Младший реагирует мгновенно: распахивает слипшиеся ото сна глаза и смотрит не удивлённо и не пугливо, а так, будто готов вырвать язык хёна с корнем, чтобы не трепал им, когда, блять, не надо. – Где он? – голос мальчика звучит низко и хрипло, а Тэхён закатывает глаза и расплывается в такой раздражающий гадкой улыбке, что у Чона начинает дёргаться глаз. – Не скажу, – отвечает темноволосая бестия, и Чонгук порывается встать и скрыться в какой-нибудь ближайшей могилке, но ему не дают – прижимают крепко к мягкому матрацу блядского дивана вместе с хрупкими от природы запястьями, – я не хочу, чтобы ты опять убежал, а потом часа четыре бубнил о своей неразделённой любви мне под ухо. – Тэхён, – Чонгук скулит и поджимает губы, в панике глядя в сторону гостиной, где скопилось около 15-ти выпивших студентов, и снова смотрит на старшего, предчувствуя надвгающуюся истерику, – тебя в детстве головой роняли? Ты вообще хоть иногда совесть в себе наблюдаешь? Может, сострадание? – Голос срывается на последних слогах и скрипит, как вилка по школьной доске. – Отвали, пожалуйста, я сам решу, что мне делать, бубнить мне по четыре часа ночью или нет, мне 19 и я в праве решать, чем мн- – Тише, детка, – у дверей появляется огромное, широкоплечее нечто в длинном чёрном плаще, волосы его завязаны в крепкий бледно-розовый хвост, полные губы растягиваются в ухмылке, а сердце маленького Чон Чонгука падает и скатывается к ногам этого, без преувеличений, бога. Синеволосый студент прикрывает глаза и чувствует себя просто отвратительно, и это не то самое «неловко, потому что рядом стоит твой возлюбленный», как в книжках, это, блять, просто страшно, что начинает кружиться голова от предстоящего стресса, а желание исчезнуть, спрятаться, скрыться (умереть?) сейчас является единственным желанием бедного 19-тилетнего юноши. Ким Тэхён, который предатель, самый ужасный, отвратительный, мерзкий и больной на голову, по скромному мнению Чонгука, друг, встаёт с бёдер и без капли стыда и намёка на угрызения совести направляется к выходу, но Чон цепляется за него крепко и смотрит побитым щенком, безмолвно умоляя остаться и не бросать его с этим похитителем невинных детских сердец наедине. Хён оборачивается, поджимает губы, мол, ну прости, чувак, я делаю это намеренно, и не просто же, сука, уходит, а подмигивает розоволосому Иисусу у выхода, на что получает тихий смешок, и закрывает за собой двери проклятой террасы. Чонгук чувствует, как у него начинают дрожать колени. – Хочешь, я ударю его чем-нибудь тяжёлым перед уходом? – Голос Чимина мягкий, не такой огрубевший, как у Чонгука. Кажется, он чёртов демон, не стареет ведь вообще. – Хочу. – Замётано, – старший начинает двигаться в сторону побелевшего лицом Чона, а тот прячет ноги под одеялом, несмотря на то, что температура (блять, на улице? вечером? в марте?) повысилась на несколько градусов. Чимин встаёт ровно у дивана и начинает развязывать свой дьявольский чёрный плащ, чтобы засунуть свои невозможные руки в карманы своих блядских кожаных скинни и посмотреть на парня сверху вниз таким тяжёлым взглядом, что, кажется, эта тяжесть перетекает Чон Чонгуку прямо в пах. – Ты боишься меня? – Пак наклоняется и опирается вытянутой рукой о спинку дивана, заглядывая прямо в глаза несчастного студента, а тот чувствует, что сейчас потеряет сознание, потому что от Чимина пахнет невъебенно хорошо, чем-то тяжёлым и определённо дорогим, потому что Чимин, блять, невъебенно красив с такого невъебенно близкого ракурса, а о том, что тот в своей расфуфыренной пиратской рубахе выглядит невъебенно возбуждающе, он даже думать не хочет, потому что опасно, потому что узел в районе лобка завязывается, и мурашки простреливают позвоночник, и вот здесь становится реально страшно. Прямо как четыре года назад. В проклятом фитнес-клубе, будь он несчастен. Чонгук, разумеется, не вспомнил, как пользоваться языком, поэтому вопрос Чимина оказался риторическим. – Все мальчики в возрасте 15-ти лет переживают пубертатный период, милый, это естественно, а что естественно, то не безобразно, так ведь? Посмотри на меня, – Чимин говорит мягко, будто воспитатель в детском саду, а Чонгук собирается с силами для того, чтобы просто открыть глаза, – и то, что ты испытал оргазм от прикосновений взрослого мужчины – тоже нормально, если твои родители, конечно, в курсе того, что тебя заводит грубость мужской сильной руки, а не мягкость женской кожи. Синеволосый делает глубокий вдох, пытается навести порядок в голове, но воспоминания накрывают измученное сознание, и Чонгук выдыхает резко и прерывисто, до побеления костяшек стискивая пуховое одеяло пальцами, и Чимин напротив слышит сдавленный скулёж. – Смотри на меня, детка. Я не смеюсь над тобой, видишь? Я не издеваюсь и не высмеиваю тебя, – Пак сокращает между ними дистанцию до 11 сантиметров, что, по порядкам проксемики, является более, чем интимной, и цепляет пальцами мягкий подбородок, – мне доставляет огромное удовольствие факт того, что четыре года назад от моих невинных прикосновений обыкновенного фитнес-тренера эякулировал такой сладкий зайка, как ты, – румяное ухо Чонгука плавится от горячего шёпота розоволосого чёрта, – может, хочешь повторить? // – Сиди смирно. Голос, что несколькими минутами ранее казался мягким и ласковым, ныне звучал твёрдо и так низко, черт возьми, что до Чонгука, наконец, дошло окончательное, разрушающее рассудок, осознание, что перед ним сидит взрослый мужчина. Как тут сидеть-то смирно? Твёрдость пола неприятно давит на колени, атмосфера давит, напряжение и жар в облегающих джинсах не позволяют сидеть смирно, и Чонгук ёрзает по гладкой поверхности там, снизу, на что получает суровый взгляд, что во мраке комнаты выглядит пугающе, и юноша вынужден опустить голову в безмолвном извинении, аккуратно кладя вспотевшие ладошки на бёдра. Чимин прекращает растёгивать тяжёлый (наверняка, жёсткий) ремень и опирается локтями на собственные колени, наклоняясь к пылающему огнём подростку. – Разве ты не хочешь папочкин член прямо сейчас? Почему ты ведёшь себя как непослушая, капризная детка? Ты разочаровываешь меня. О, Чонгук не понимает. Не понимает, почему ему так стыдно сейчас, почему он думает, что он правда повёл себя плохо, когда всего лишь (снова) двинул бёдрами на полу. Почему ему вдруг так сильно хочется быть послушным? Чон никогда не думал, что мужской внутренний мир на такое способен, но, видит бог, каким же действительно плохим он себя сейчас ощущает. Парень не знает, можно ли ему говорить, так что вопрос Пака вновь остаётся неотвеченным. Чимин удовлетворённо растягивает губы в ухмылке и избавляется от нижней одежды окончательно, слышит, как дыхание мальчишки отяжелело, видит, как тот сжимает подрагивающими пальцами бёдра из дикого желания посмотреть, но голову поднимать не осмеливается. Мужчина расставляет ноги шире, не отрывая тяжёлого взгляда от полностью одетого Чонгука, и возвращает голосу былую нежность, когда говорит: – Выглядишь таким голодным. Хочешь взглянуть? Ах, любопытно, когда ты успел так низко опуститься? – Чонгука простреливают мурашки от тихого беззлобного смеха сверху. – Сидишь неподвижно на коленях, как самая послушная собачка, и ждёшь, пока тебе позволят взглянуть на мужской член. У тебя тоже такой есть, малышка, м-м... Наверное, так настрадался... Вычищенные до блеска оксфорды касаются напряжённой промежности, надавливая, и Чонгук роняет тихий, так приятно ласкающий слух Чимина, стон. Удовлетворённое мычание будоражит. «...» Чонгук цепляется за руку Пака так отчаянно, будучи уже пиздец, каким заведённым: пальцы дрожат от плавящего сознание, ненорамального возбуждения, переплетаются с другими так крепко, что те хрустят поочерёдно, и до Чонгука доносится низкий, мягкий смех откуда-то сверху. – Бери глубже, – юноша мотает головой из стороны в сторону, – ты недооцениваешь очарование собственной глотки, малыш. Глубже, иначе ты даже папочкиной ноги не получишь, чтобы довести себя до оргазма. Чонгук сбрасывает ладонь Чимина с затылка почти агрессивно, выпускает иисусовкий пенис из объятий своей «очаровательной» глотки, вскидывает голову и тратит несколько секунд на то, чтобы привести разрушаемое розоволосым дьяволом сознание: лижет грязные губы, насыщает лёгкие кислородом и начинает облядевшим, почти хриплым голосом: – Ты не- За что сразу же получает сильной ладонью по губам. Начинает хныкать умоляюще. Порывается встать, оседлать бёдра бывшего фитнес-тренера, но терпит поражение; заглатывает член снова так, что между основанием и испачканными губами остаётся едва сантиметр, а сверху слышится удовлетворенный, громкий стон, – надеется смягчить настроение Чимина, но давится с непривычки и поливает ствол новой порцией слюны, а собственные щёки – слезами. Чонгук снова поднимает голову и шепчет быстро-быстро: – П-почему? Почему ты не позволяешь мне? Я ничего плохого не делал, я н-ничего не делал, я был таким послушным-послушным, объясни, я... не делал, я т-так хочу, так сильно, бл-лять... Чимин оглаживает свободной ладонью мягкие щёки малыша и смотрит с искренним сожалением в глазах, мурча: – Ты не подготовлен, зайка, пойми. И давит на затылок снова, а Чонгук начинает по-настоящему рыдать; снова напрягает мышцы, снова ведёт себя, как самый невоспитанный, отвратительный ребёнок, хочет встать и трахнуть себя этим невозможным членом самостоятельно, но его руку отпускают, давят на плечи, не дают, запрещают, снова что-то говорят о том, что он, черт возьми, не подготовлен, что будет больно, что Чимин слишком заботлив и чистоплотен, чтобы идти на такие риски. Мужчина оттягивает выжженные синим волосы и целует студента глубоко и мокро (лучше, чем Хваса-нуна), вылизывает полость и кусается, а тот вновь тянется на колени и стонет почти как милашка из аниме в жанре хентай. Мягкие ягодицы, облаченные в два слоя одежды, седлают, наконец, крепкие худые бёдра (почти девичьи), и Чимин после дрочит малышке Гу с оттяжкой, сдавливает напряжённый ствол мягкой ладонью и играется пальцами с несчастной головкой, а Чонгук, в минуту пробивающей всё тело эйфории, думает о том, какой же у мужчины невероятный член, когда тот изливается густым семенем на острые костяшки ребёнка. Минуты две уходит на то, чтобы Чонгук успокоился. Прекратил скулить. Ещё семь на восстановление рассудка обоих. Чимин шепчет: – Я, конечно, не из тех, кто верит в любовь после первой интимной близости, но, боюсь, теперь вся твоя очаровательная натура принадлежит мне, зайка. Малышка Гу в ответ тает.