Чай с ароматом свободы

      Ты хрупкий, словно лепесток розы, размякший после проливного дождя, сохранивший на своей ярко-алой поверхности запах свежей, принесенной ветром с небес, свободы, морского бриза и сладкого родника. Твои глаза всегда смотрят на меня со святым благоговением ребенка, узревшего праведника, героя, за которым хочется следовать в пекло вулкана, обещающего все сжечь до тла на своем пути, превратив влюбленный Вавилон в картину. В зрачках цвета только пробившейся с земли травы я вижу надежду на скорый восход летнего солнца, по которому скучало человечество. Я влюбился в тебя прошлой осенью, за два дня до первого снегопада, укрывшего в тепле заснувшие зеленые травинки. Возможно, по-настоящему я тебя полюбил столетия назад, когда нога человека впервые коснулась прохладной утренней росы, подарив миру само понятие «любви».       Прошлой осенью ты, кутаясь в свой красный шарф, волнами покрывавший твою шею, скрывая прекрасный заостренный подбородок, дразнящий мои пальцы бархатом нежной бледноватой кожи, гулял по мостовой. Мне показалось, что одна единственная, решившая бросить вызов зиме, бабочка села на твое обнаженное запястье. Клянусь, я видел, как её тонкие лапки ласкают острую косточку, не скрытую ненужными такой прекрасной руке браслетами. Возможно, я тогда был крайне сентиментален (даже более сентиментальнее, чем сейчас, запечатляя нашу историю в тетради, в будущем сожжённой в камине), но мое сердце сжалось, когда я увидел твои обнаженные в такой мороз локти, возненавидев закатанные рукава телесного свитера. Все в тебе в тот миг и в последствии было прекрасно – особенно твои русые волосы, с которыми играл проказник-ветер. Как же я тогда – взрослый мужчина, пришедший в этот парк ради крепкого горячего чая с имбирем – завидовал этому ветру, обладавшему возможностью, подобно любовнику, играть с твоими волосами, прикасаться к нежному, не утратившему деткой прелести, лицу.       Я не думал тогда, что влюбился, потому что не мог помыслить подобное о подростке в красном шарфе, не похожем на множество других людей в парке, сошедшим с портретов художников, ищущих мировую красоту в лице одного несчастного, не помышлявшего о том, что он может для кого-то в мгновение стать воскресшим Вавилоном. Я смотрел на тебя, стоя в очереди за чаем, и не мог отвести глаз. Смутило ли меня тогда то, что тебе на вид было не больше 15? Нет. Клянусь, как я мог смутиться, если в моей голове была недопустимой сама мысль о том, чтобы прикоснуться к твоей руке с развратным желанием. Ты был для меня кем-то «за гранью» - просто шел, гордо скрывая замерзший кончик носа в красном шарфе, и думал о чем-то недоступном взрослому 25-ти летнему мужчине. Я благодарил бога, в которого никогда не верил, за то, что оказался на этом мосту именно в тот миг, когда ты возвращался со школы.       От тебя пахло медом и ягодами, словно ты олицетворял собой полное нежных забот лето, и этот запах затуманил мое сознание в тот миг, когда ты по воле случая встал в очередь за мной. Как жаль, что я в шуме города не мог услышать, как ты дышишь, потому что мне отчаянно хотелось найти в тебе хоть что-то от мира, в котором я жил и вырос. Я стоял не на мосту, а где-то в лесу, путаясь в высокой зеленой траве, окутываемый запахами живого, только тронутого человеком мира, словно пробуя на вкус самый мастерски заваренный чай. Ты был выше меня, и я тогда хотел допустить мысль: «неужели подростки сейчас такие высокие»? Но одна возможность сравнить тебя с обычными людьми была для меня хуже предательства любовника.       - Мне, пожалуйста, чай с апельсином и корицей. Можете добавить имбирь? – тогда мой собственный голос показался мне таким грубым, жестким, по сравнению с твоими хрупкими тонкими руками, сжимавшими шарф, чтобы не дать ветру растерзать шею. И все, что мне в ту секунду хотелось, подарить заснувшему лету надежду на скорое пробуждение, - можно два.       Это совсем не странно – угощать в парке подростка чаем.       - Это тебе, имбирь согревает горло, - взяв в руки стаканчик, я обернулся в твою сторону, впервые столкнувшись с тобой лицом к лицу. И тогда, кажется, я исчез со страниц книги. Я увидел в твоих глаза то самое поле, на котором стоял миг назад, окутанный запахом меда и ягод. Ты был выше меня почти на голову, но в моих руках ощущалась сила, которая была рождена для твоей защиты, словно два стаканчика с чаем хранили внутри секреты, отгадав которые я создам мир, способный скрыть тебя и твой красный шарф от любого постороннего вмешательства.       - Простите. Мне? Мы…знакомы? – твое замешательство всего на миг вернуло меня в мир, где я был мужчиной, опаздывающим на работу из-за очереди в чайном кафе. Но огонек, мелькнувший в твоих глазах, словно маленький след от летнего костра, зажжённого после свежего дождя, позволил мне вспомнить о твоих замерзших руках. В твоем голосе, пусть и дрогнувшем, но звонком даже в своей тишине, было гораздо больше мелодии, вдохновения, чем во всех услышанных мною за всю жизнь песнях – словно где-то в лесу роса упала на траву, а я смог услышать этот скрытый от миллиардов людей звук свободы.       - Нет, но чай слишком горячий, поэтому лучше тебе взять его, пока я не обжег обе руки, - мое собственное тело не слушалось, думаю, я улыбнулся, но, зная мой дар дружелюбия, я, скорее всего, смотрел на тебя хмурым взглядом человека, только что познавшего себя. Возможно, именно поэтому твои бледные скулы стали такими красными, что я невольно вспомнил о малине, купленной мною пару дней назад, сладость этой ягоды так и осталась на кончике языка.       Забавно, но ты так поспешно вырвал стаканчик из моих рук, едва не разлив его на свои и мои пальцы, что я захотел рассмеяться. Но не стал, боясь обидеть прекрасное создание иного, мне незнакомого мира, оказавшееся во власти ужасной, уступающей пьедестал зиме, погоды. Твои пальцы были длиннее моих, мне представилось тогда, как приятно они могут прикасаться к ткани моего черного пиджака в попытке стряхнуть какую-нибудь пылинку.       - Да, так лучше, - на самом деле дискомфорт обошел стороной мои ладони, меня тогда радовало то, что апельсиновый чай оказался в твоих руках, а значит я смог подарить тебе лето с запахом зимы.       - Спасибо, но… - ты не договорил, стоило вдохнуть запах целебного напитка, рожденного в тот день, когда твой голос впервые был услышан этим миром, и никаких «но» уже не было. Был только нежный аромат, который белым облаком окутал нас, оплетая согревшиеся о стаканчики пальцы, и твой красный шарф, спасавший от хитрого ветра.       - Меня Эрен зовут, - ты протянул свою ладонь для рукопожатия, ту самую, которую миг назад согрел чайный стаканчик, и я почувствовал острое желание прикоснуться к ней губами. Потому что такую кожу, как у тебя, хочется целовать – мягко, едва касаясь устами, оставляя легкий влажный след с запахом мятной жвачки. Но я просто пожал твои пальцы, спрятав всю свою силу, трепетно касаясь руки, которая даже на ощупь была до боли в легких летней. Мне захотелось оказаться на пляже, зарывая ладонь в мягкий песок, не тронутый чужими ногами.       - И правда, «святой», - мои губы коснулась легкая улыбка, стоило мне сделать глоток апельсинового чая. Я познал тайну, святыню, загадку, которая была скрыта от человечества в магическом ритуале, состоящем из сплетенных в рукопожатии пальцах и корочки сочного апельсина. Передо мной был святой – не тронутый грешным ветром, не полюбивший холодную зиму, не сгоревший в Вавилонском пламени, не сорвавший единственный прекрасный цветок на клумбе, предназначенный для запоздавшего со сном насекомого.       Твое смущение согревало кончик губ, которые покалывало после цитрусового сока – ветер все же смог осушить их, в отличие от твоих – приятного, персикового цвета.       - Чай будет вкуснее, если пить его вон там, - ты указал на черные перила моста, краска на которых давно облупилась.       - Вообще-то, мне нужно на работу через… - бросив мимолетный взгляд на свои часы, я вдруг осознал, что давно опоздал, подставив не только себя, но и множество коллег. И мне могло бы быть стыдно во все другие дни, но не сейчас, когда я почувствовал себя тем, кем родился, - Собственно, не так важно.       Мне стыдно признать, Эрен, потому что так много за тебя здесь додумал я, но в тот миг я увидел в твоих глазах радостный блеск – так блестят глаза подростков, которым подарили кружку горячего чая с необычным вкусом. И мы пили эликсир, растягивая миг, стоя на краю моста. Ты рассказывал мне о своей школе, о неприятной учительнице по математике, о сложностях в точных науках, о недавно увиденном фильме – так спокойно рассуждал при взрослом мужчине, словно между нами не было расстояния длиной в десятой лет. А затем я увидел, как краснеют твои острые локти и отдал свой черный пиджак, более мне не принадлежавший. Словно свободный святой, ты говорил и улыбался, смотря на грязную воду под мостом, уносившую в даль сухие ветви или опавшие листья, постоянно убирал пальцами красный шарф, чтобы поглубже вдохнуть согревшийся благодаря чаю воздух.       - Простите, я так много говорю, наверное вам совсем не интересно, - я не знаю, сколько времени прошло и когда мы успели допить чай, но твой вопрос застал меня врасплох. Моя знакомая часто рассказывала мне о жизни, которая мне лично никогда не казалась интересной – о школе, учителях и прогулках – я слушал все это и не мог понять, что забавного может быть в жизни подростка, не знавшего вкуса крепкого алкоголя. Но в тебе, Эрен, я в ту минуту увидел настоящую свободу, крылья которой задели и меня, даруя прекрасное чувство полета. Я хотел знать все эти истории до малейших деталей – как ты улыбнулся, куда ты посмотрел, что ты увидел. Я хотел созерцать мир твоими глазами.       - Думаю, я был бы не против послушать еще пару твоих историй, - мне хотелось, взяв тебя за руку, спрыгнуть с этого моста, но не потому, что эта жизнь казалась мне скучной или неправильной, а потому, что я точно знал – я узрел истину, которая позволит мне взлететь и удержать в полете нас обоих. Мне было 25 – я до этого дня не вспоминал о том, что значит мыслить, как герой романа, влюбившийся в Святого.       - Может быть…тогда еще по стаканчику чая?       Мы расстались ближе к вечеру – ты ушел с моим пиджаком, улыбаясь и краснея, когда я записывал ручкой номер своего телефона на твоем запястье. Я навсегда запомню твои алеющие скулы и дрожащие ресницы, обрамляющие прекрасные летние глаза. А я забрал в качестве подарка твой красный шарф, который один мог заменить мне самую теплую одежду. Мы стали владельцами друг друга. Ты, 15-ти летний подросток, который никогда не пробовал крепкого алкоголя, стал тем, кто овладел мною на всю оставшуюся жизни.       И, возможно это эгоистично, но, когда твои руки коснулись моей шеи, укутывая её в красный шарф, я понял, что ты теперь точно также принадлежишь мне. Понял это по твоим глазам, способным подарить лето лишь одному человеку, по твоим трепетным прикосновениям и по тихо произнесенному: «не хочу, чтобы вы простыли». Я знал, Эрен, что буду для тебя первым во всем – я научу тебя быть человеком, а ты научишь меня быть святым.

***

      Первый месяц наших отношений до заветного декабрьского дня был самым странным периодом моей жизни. Мы гуляли вечерами, разговаривали о разном (к слову, обычно говорил ты, так как твои прекрасные способности к эмоциональному красноречию столь велики, что я никакими способами не мог прервать душевные излияния столь волнительно беспокойного и восторженного парня), ты бесконечно много улыбался и краснел, когда я покупал тебе что-нибудь сладкое, иногда включал мне особо любимую музыкальную композицию, предпочитая слушать близкую сердцу мелодию в наушниках, чтобы не разделить с кем-то чужим пристрастия собственного сердца.       Однажды, спустя почти две недели постоянных встреч и ночных разговоров по телефону (обрывавшихся только тогда, когда стрелка часов безжалостно сходилась на 12, и мне приходилось отправлять тебя спать), - ты взял меня за руку. Ты – существо, рожденное вне этого мира, вдали от зимних вьюг и грубых голосов прохожих, рядом с морским бризом и белой птицей, рассекающей утрами небо, словно вещающая о скором приходе святой силы молния.       Забавно, до этого момента мы оба осознавали, что с первого дня нашего знакомства между нами не было просто дружбы. Мы странно переглядывались каждый раз, когда думали, что делаем это незаметно, затем опускали глаза и смеялись, на миг прерывая разговор; я носил твой шарф даже в дни, когда ветер ненадолго засыпал, ты без стеснения даже в школу ходил в моем пиджаке – мы не объяснялись, зачем это делаем и как чертовски странно для двоих, только узнавших имена друг друга, людей делиться столь личным; мы долго стояли у твоего подъезда перед расставанием, смотрели друг другу в глаза и молчали, пока свет в твоем доме не загорался и, боясь, что твои родители нас увидят, я поспешно прощался и уходил. Но первый раз твои холодные длинные пальцы с короткими, аккуратными ногтями, переплелись с моими спустя две недели.       - Эрен, как насчет зеленого чая с лавандой? – произносить твое имя вслух было вторым приятным элементом нашего общения после возможности бесконечно долго смотреть в зеленые, насыщенные, искрящиеся глаза. Мы стояли посреди заполненной людьми улице, словно два потерянных для мира существа, нашедшие дом друг в друге. Ты прятал замерзшие пальцы в карманах моего пиджака, который при твоем росте удивительно правильно сидел на стройных плечах. Твои зеленые глаза освещали летом замерзшую улицу и колдующие над витринами магазинов рождественские фонарики.       - Ты же не любишь лаванду, разве нет? – твоя улыбка напоминает мне об оставленных в вазе ромашках, найденных мною в удивительно ароматном цветочном магазине.       - Ты помнишь?       Твой смех заставляет меня смущенно отвернуться, после чего чувство стыда становится еще сильнее – я ведь взрослый человек, почему меня вынуждает опускать глаза какой-то подросток? Но потом я понимаю, что местоимение «какой-то» - оскорбление для тебя. Потому что ты – «святой», это поняли еще твои родители, когда ты впервые открыл глаза в родильном доме.       - Конечно, как я мог такое забыть?       Я думаю, что мог. Потому что я столько всего не люблю! Лаванду, приторно-сладкий чай, колючие перчатки, холод, снегопад, слишком громкие звуки, яркие фильмы и дни без тебя. Но потом оказалось, что ты, чертов мальчишка, запомнил все. Даже мое слабое, казалось лишь мне заметное, отвращение к резким запахам.       - Но сегодня хочется именно лаванды. Так что? – конечно, я не мог выбрать другой аромат сейчас, когда твои глаза искрились почти божественной чистотой и святостью среди множества ослепших людей. Только лаванда сокроет чудо солнечной улыбки от пасмурных зимних облаков.       - Конечно, я всегда доверяю твоему выбору!       Удивительно, как важно для нас обоих звучат эти слова. Для меня – того, кто весь свой мир обменял на мальчишку с зелеными глазами и улыбкой ярче первой звезды. И для тебя – того, кто будущее оставил в прошлом, решив каждый день посвящать ворчливому мужчине.       Когда я делаю заказ, стоя в очереди небольшого чайного кафе, пропахшего корицей, ты вдруг крепко сжимаешь мои пальцы. Просто так, словно это нормально для нас. Словно твои щеки сейчас не покраснели, словно я не вздохнул чуть громче нужного. Я чувствую, как снег тает на улице, невыносимая зима рассыпается на сотни нежных летних дождинок, как дыхание становится свободнее горного ветра, а сердце замирает, чтобы зажить более безумной жизнью.       - Мне две ложки сахара, пожалуйста, - шепчешь ты продавцу, как ни в чем не бывало, а затем зачем-то сжимаешь своими холодными пальцами мою ладонь так сильно, что на секунду сводит руку, - твой пиджак греет чуть меньше, я замерз.       И мы оба не говорим вслух о том, что находимся в теплом помещении. Что у тебя в кармане перчатки. Что мои руки не менее холодные и, кажется, немного сухие из-за мороза. Я оплетаю твои пальцы, жадно ловя каждый миг соприкосновения кожи к коже, обжигая солнцем чувствительные костяшки, желая полностью согреть тебя, заставить зиму покинуть твое тело. Навсегда.       Мы выходим из кафе, не выпуская друг друга даже в тот миг, когда нужно открыть дверь. Вторая рука у обоих занята стаканчиками с теплым чаем, и нам приходится бесцеремонно толкать легкую дверь плечом, не обращая внимание на недовольство продавца. Я хочу смеяться, потому что ты научил меня не бояться быть ребенком. Или потому, что лаванда, точно так же, как и ты, что-то во мне изменила.       До вечернего расставания твои пальцы в моей руке, они там и по сей день. Теперь мы отпускаем друг друга лишь тогда, когда вынуждены расстаться на некоторое время. Я больше не смогу стать свободнее без кожи, навеивающей детские воспоминания о ватных облаках.

***

      Когда теплый воздух нашего первого лета заполнил мою комнату на 13-ом этаже новенькой квартиры, мое собственное лето уже давно спало на правой стороне моей кровати, выбрав в качестве покрывала зеленый плед. Наше первое лето началось с бессонной ночи и твоей уставшей улыбки, подаренной моему легкому поцелую в кончик острого носа. Раньше времена года для меня не имели особого значения, до тех пор, пока ты, словно учитель начальных классов, не объяснил мне саму суть трех месяцев – носителей тройной власти. Теперь, идя утром на работу, я думал о том, что листья на деревьях напоминают мне твое дыхание перед сном, когда после долгого поцелуя ты смотришь мне в глаза, томно улыбаясь и оставляя на моем лице след твоих влюбленных в мою кожу пальцев.       - Эрен, о чем ты думаешь по утрам, когда идешь в школу?       - О том, что нужно проследить за тем, чтобы ты выпил в обед чай, иначе твое горло будет болеть. Паршивец ты, Эрен, прекрасно знаешь, как часто ветер играет с моим здоровьем в кошки-мышки. Ты и правда каждую перемену звонишь мне на работу и спрашиваешь, выпил ли я чай. В такие минуты я понимаю, как сильно хочу купить нам небольшой чайный магазин и вечность заваривать для тебя одного самые волшебные напитки.       - Но думать об этом должен я, ты так не считаешь?       - Почему?       - Потому что я старше тебя и твое питание – моя забота.       - Но я тебя тоже люблю. Поэтому твое самочувствие для меня не менее важно.       - Мальчишка.       Медленное прикосновение твоих губ к виску – жест почти материнский, словно святая дева благословляет своего ребенка. Я думал, что это моя обязанность – целовать тебя трепетно, проявляя заботу во всех её формах, но ты гораздо выше, а мне стыдно вставать на носочки и тянуться к твоему лицу, словно ребенку.       Мы никогда не заговаривали о том, что тебе 15-ть. Ты никогда не заводил тему о моем возрасте и деньгах, которые я каждый раз аккуратно вкладываю в твой карман. Мы оба знаем – это то, что позволит тебе выпить глоток теплого апельсинового чая перед занудными уроками. Каждый обед на моем столе стоит прекрасный пирог, который ты готовишь своими руками, желая порадовать меня. До чего странный ребенок, посвятивший все свое свободное время хмурому мужчине.       - Я сказал, что буду у друга, - больше четырех раз в неделю ты ночуешь у меня, и этого чертовски мало, потому что я давно не умею спать без твоих губ, рук, длинных ног, обвивающих моё тело по ночам так, что невозможно двинуться.       - Однажды я заберу тебя к себе.       - Ты устанешь от меня, и на твоей кровати мало места для моих длинных ног.       - Не затрагивай тему роста!       Сложнее всего было с твоими друзьями – они все, как один, казались мне детьми. Ты на их фоне был не просто птицей, способной взлететь выше крыш моей многоэтажки, ты был ласточкой, которую хотелось сжимать в своих руках до тех пор, пока она не наберется сил, чтобы унести на себе ношу в виде взрослого мужчины в нетронутый мир.       Но я готов был терпеть даже твою невыносимую подругу, которая то и дело смотрела на меня хмурым, раздраженным взглядом, словно пытаясь найти подвох в нашей связи. Но твоя нежная шея всегда была чиста, а на моей изо дня в день красовался твой красный шарф. Я бы не причинил тебе боль. И она поняла это в тот день, когда увидела, как мои пальцы сжимают края твоей помятой после долгого учебного дня куртки.

***

      Познавать мир вместе. Открывать страницы новой книги, сидя на полу небольшого балкона, и читать вслух строчка за строчкой, меняя голоса, поддаваясь воле книжных слов. А затем часами обсуждать прочитанную главу – ты положишь голову мне на плечо, я уткнусь носом в твои русые волосы, пахнущие медом – никогда не спорить, всегда слушать, знакомить друг друга со своими взглядами на каждую особенную деталь. Заваривать чай, радуя тебя новыми вкусами, вызывающими блеск в летних глазах и нежную улыбку на губах. Мягко целоваться в гостиной перед телевизором во время просмотра очередного скучного фильма, превращая два мира в воскресший Вавилон. Засыпать на твоем плече, пока ты делаешь домашнее задание, обращая свое дыхание в твое. Провожать тебя домой поздним вечером, затем стоять под балконом и ждать, когда ты помашешь мне перед сном.       Ты познакомил меня с настоящим летом, показал мне, каким теплым может быть ветер по утрам, когда солнце только начинает согревать асфальт, научил меня улыбаться просто так, смотря на небо и не наблюдая там ни единого облачка, закрывать глаза, когда стоишь на балконе, представляя, что ты находишься на вершине горы, в самом центре свободы. Теперь мне не нужно было видеть море, чтобы чувствовать его запах. Не нужно было прикасаться к пробившейся из земли траве, чтобы понять, какая она на ощупь.       - Я люблю, как ты дышишь, - произнес ты этим утром, за пару часов до того, как я сел писать эту исповедь влюбленного в подростка мужчины. Твой прохладный висок касался моего плеча ранним утром, за пол часа до забрезжившего в куполе небес рассвета - и миру не обязательно знать, что мы еще не сходили на свидание со сном.       - Фетишист?       - Нет, я – это одно из твоих легких, - твоя улыбка ярче первого луча солнца, а мягкие волосы щекочут мои ключицы, даря им запах твоего медового шампуня. Все мое постельное белье давно овладело этим ароматом, как и моя одежда, мои волосы, моя квартира, мой воздух. Во всех элементах этого мире была частичка тебя.       - Ты предпочитаешь быть моим легким? – ты чуть подрагиваешь, когда я начинаю смеяться, но молчишь, как никогда серьезный. Я люблю эти две совершенно разные части тебя – от трепетного любовника, только познающего смысл интимных отношений, до загадочного не тронутого ангела, подарившего мне одно свое крыло, чтобы можно было летать вместе.       - Да, чтобы ты всегда дышал полной грудью, - твое дыхание обжигает мои губы, согревает их точно так же, как ягодный чай, выпитый нами этим вечером.       - И чтобы ты не мог от меня избавиться? - Без сердца человек может жить. А без легких нет.       Ты засыпаешь, уткнувшись кончиком холодного носа в мою шею, а я ещё долго играю с твоими волосами – жду, когда твое тело полностью согреется, потому что лето крайне чувствительно к любому холоду.       В это утро я понял, Эрен, что мы с тобой не эгоисты, решившие сузить свой мир до друг друга. Мы – те, кто познали настоящую свободу. Я никогда до этой минуты не желал дышать полной грудью.