визави

⠀ чонгук совершает путь в три шажка вдоль стола, чтобы на третьем толкнуться бедром о подоконник – в кружке плещется размякший от кипятка порошок, доползая до края и вновь бросаясь на дно. от него запах терпкий и какой-то нафталиновый, даже чонгуку, не имеющему благородного пристрастия к высокой кухне, кажется, что уже не кажется. только он появится в дверях, сразу начнёт гундеть. запах едкий, плохо выветривающийся, людям, удостоенным кухонного благословения, быстрорастворимое и полуфабрикатное не нравится ни в каком виде, даже бесплатно. сквозняк щиплет за ноги, заставляя чонгука хвататься за горячую кружку надрывнее. он толкает плечом окно и свободной рукой проворачивает ручку, избавляя себя от перетаптываний по паркету и собственного жалобного хныканья. — да-да, он тут, — урчит в глубине квартиры. приятно и раскатисто, как ладонью по пледу с длинными вьющимися ворсинками, в которые бы спрятать пальцы и мечтательно оттянуть, как сейчас – пока его губы ступают вдоль позвоночника, путая мерзопакостный запах кофе с гелем для душа. — снова развёл эту пыль в стакане. никак не отучу, — в обгонку словам губы продолжают стекать по коже, пока чонгук осознает себя согретым и со спины обцелованным, благодарно поглаживая чужой затылок. — не понимаю, про что он, — отставляя стакан на подоконник, чонгук перехватывает свой телефон, усаживаясь на край стула, с отрезвляющим скрипом проезжаясь ножками по паркету. из какой-то щели всё равно продолжает поддувать, но уже не так критично, пока тело сохраняет крупинки отданного тепла. тэхён бы мог поворчать и укутать его в халат, чонгук знает, что он так и сделает, только попроси, но ни один не сдвигается с места – тэхён не скупится на ласку ни при каких обстоятельствах, даже если он на первый взгляд такой ворчащий и угрюмый, это только первый взгляд, которому чонгук никогда не верил. он опускается, он обхватывает его оголенные ноги, он разводит носом колени, он целует их, и плевал чонгук на всю эту одежду. — ты понимаешь, — отвлекает от жадной схватки взглядов, где тэхён с целенаправленной сосредоточенностью голодного хищника медленно, но глубоко целует кожу на внутренней стороне бёдер, а чонгук истерзанно выдыхает, продолжая ворошить его волосы и ерзать пятками по чужой спине. — м-м, да... я понимаю, но это тебе по секрету. для особого настроения в отношениях можно побесить, — с улыбкой отвечает, не пугаясь угрожающего прищура напротив. юнги откашливается, согласно мыча, но едва ли понимая, что там за особое настроение – в его кровати дакимакура с леви и холли где-то в ногах и все друг друга любят в любое время суток. — тэхён не сможет нас подвезти сегодня? — почти жалобно в такт ледяному дождю за окном. — он сегодня всю ночь был на кухне. пусть поспит. я закажу такси. — я отвезу, — полушёпотом уже в бедро. чонгук останавливает его за плечо. — нет, детка, сегодня ты весь день отсыпаешься. — какая я тебе детка?.. — уже по обыкновению ворчит, но смущается. — о нет, — скулит юнги в трубке. сожаление никогда не настигало его по утрам так быстро. — за что вы так со мной? — за тот стакан с соком, в который ты плюнул, чтобы не делится со мной. тэхён всё-таки кофе выливает в раковину и готовит то же самое, но «нормальное». и спустя семь поцелуев возвращается к бедру, а там и живот – с уплотнением мышц, но такой трогательно подрагивающий, когда тэхён ведёт по нему ладонями, расправляя тело под ними, как пружину. днём тэхён этими руками готовит – много и с утонченными деталями, с освоенным искусством молекулярной кухни, с льющимися вихрами узоров на креме, с воздушной дымкой слоёного теста и фирменным десертом из тарталеток с персиками и меренгой. чонгук имеет честь пробовать каждый десерт до того, как он войдёт в меню, и иногда позволяет размазывать его по себе и слизывать. он не силен во многообразии привкусов и послевкусий, тэхён прекрасно это знает, но всё ещё спрашивает – как? чонгуку сладко. кажется, тэхён уже сам стал на вкус, как сахарная пудра. это чонгук тоже говорит. но чонгук знает текстуры родных ладоней не только руками. он видел их со всех ракурсов, может на ощупь отличить их от других не раздумывая, но всё ещё до сытости в горле любит ласкать каждую венку на них, знать все мазоли и определять шероховатости ногтевой пластины. вот так случилось – чонгуку хочется уделять рукам тэхёна особое место в их рутине. любовь, обожание и одержимость. у тэхёна только понимание и предвкушение, когда чонгук в первый раз просит не прерывать его, позволить сделать то, что хочется с самой первой встречи. сначала трогает пальцами, перебирает, гладит, а потом тянет руку к своему лицу и трётся об неё и в последнюю очередь доносит до губ, когда глаза тэхёна уже увлажнены блеском возбуждения и самобытного удовольствия – они раскрыли новые горизонты друг в друге и благодаря друг другу. его пальцы во рту – слишком пошло, но это не значит, что они никогда там не бывают. между этими вещами присутствует черта, с которой чонгук не собирается сходить. это своеобразная разновидность эротики, симбиоз высокого и низменного, апофеоз скульптурно гармоничной анатомии и остервенелое упоение собственным вожделением. сначала чонгук влюбился в его руки, а потом – в самого тэхёна. когда в первый раз чонгук увидел их, в самый-самый первый раз, он подумал, что их хозяин на редкость терпелив, раз взялся взбивать яичные белки вручную. на протяжении двадцати минут он наблюдал за их вздувающимися венами и тающими изгибами белеющих костяшек, даже не скрывая, как он заинтересован. друг брата – клише, но какое. закончилось на статусе тэхёна, которого не брали никакие разговоры и даже банальные «помоги мне» или «я такой неуклюжий». они с югёмом ходили друг к другу в гости, но в приоритете был их дом, ведь в нем было то, чем похвастаться семья тэхёна не могла – огромная кухня и друг, разрешающий брать из холодильника любые продукты взамен на что-то вкусное. к тэхену нужен был особый подход, о которых не пишут на форумах «как завоевать мужчину», а прикидываться дурачком чонгуку не шло, и обоим не нравилось. совсем отчаявшись, чонгук сквозь зевок что-то сказал – что-то неосознанно приятное и, наверное, важное. что-то о еде тэхёна, больше о том, что он заметил эту деталь, и по его сердитому лицу наконец-то расползся румянец. похвала. обдуманная и искренняя похвала. — ты не добавил сахара, — резюмирует чонгук, но не морщится, продолжая почесывать сонного тэхёна, растёкшегося у него в ногах. — сливки смягчают, — бормочет в своё оправдание, уткнувшись лицом в его живот. и правда – смягчают. — иди в кровать, — тише просит чонгук, желая сдвинуть тело с отекших ног, но не желая прерывать тактильный контакт. тэхён что-то неразборчиво мычит, разморенный прикосновениями к волосам, и чонгук решает отнести его в спальню, игнорируя слабые просьбы перестать. — я... отвезу. — конечно, — чонгук хихикает, опускаясь вместе с ним на кровать, и напоследок целует в возмущённо надутые губы, сменяя хмурость чужого лица на сонное умиротворение. тэхён цепляется за них, как за последний барьер перед сном, растягивая удовольствие за воротник на несколько секунд. — ну всё, всё... давай, засыпай. — купи марципана, — на тэхёновом: «купи всё для марципана». — куплю. чонгук хотел бы улечься рядом, холёным пластом обогнуть его со спины и задохнуться в сладко-свежем запахе. тэхён в этой взбитой кровати выглядит, как субстрат утреннего искушения, и чонгук пробует его губы ещё раз. юнги не даёт покоя, по-кошачьи скуля в трубку об усиливающимся ливне. чонгук обещает себе не взять зонт, только чтобы посмотреть, как искажается лицо его друга, пытающегося пробраться к такси. камера упакована плотнее всего, дороже неё только квартира. уже в машине чонгук начинает крутить колёсико управления, пощелкивая при переходе на следующий снимок – на них что-то любимое и ласковое и даже видны тени улыбок, не на снимках, но за кадром. про снимки тех, кого любят, говорят по-особенному, даже неискушенному зрителю узнается вуаль, наложенная на каждую фотографию. его визави. — там точно нет ничего такого? мне эту флешку сдавать потом, — опасаясь за свою репутацию, юнги нехотя принимает носитель из чужой руки, бросая его в рюкзак. — если тебе нужна была уверенность в том, что на флешке нет «ничего такого», мог бы попросить хосока, — со смешком замечает чонгук, не отрываясь от пленки. — он тебе и не такое достанет. уж с твоим проектом бы справился. — мне нужен только носитель. — вот и будет тебе носить. юнги шлепает его по плечу, отряхивая пальто от воды, и устало откидывается на кресло, мокрый и недовольный. чонгук отпускает голову ему на плечо, заученными жестами запаковывая камеру обратно в несколько чехлов; один из немногих, кто получает удовольствие от холодного дождя и раннего утра. по утрам получаются хорошие снимки – там игры с контровым светом, недоступное многим пробуждение мира и его утреннее дыхание на кончике травы, интересные люди, по которым не отличить погоды. чонгук ловит их настроение в деталях, где недосып в дутых куртках, схвативших стан, как одеяла, и снобизм в изящной перчатке, наседающей на потеющую ладонь перед тем как что-то взять. для преподавателей эти снимки «мусор», но для людей со вкусом это предвкушение изучения каждого пикселя на исходниках, которых вот уже десять тысяч и чонгук до сих пор отличает один от предыдущего. на чонгуковом фотоаппарате не так много лиц, если не считать тэхёна. это уже другая карта памяти с другой историей и другим местом хранения, так что за опасением юнги стоят реальные истории. там много чувств в динамике и смазанности, много фокуса на отдельных частях, чтобы насытившись, в конце запечатлеть грациозное целое. здесь его карамельный мальчик нежный, тающий, без утяжеляющих морщин на лбу и с вкрадчивым взглядом за объектив. чонгук смеётся и просит смотреть в камеру, а он всё не слушается и медленно переступает за рамки профессиональной съёмки – руки на его коленях то ползут, то отпускают, а потом нападают со спины, заваливая в согретый ворох одеял. и чонгук, кстати, не обижается. так же, как он не отличает тонкости специй в его изощрённых десертах, тэхён не понимает где эта мизерная разница в ракурсе между десятью снимками и почему бы чонгуку не оставить из всех один. они не лезут в работу друг друга и, наверное, поэтому ссорятся только из-за кофе и «i was made for lovin' you», играющей по седьмому кругу. в любой момент времени чонгука настигают разной эмоциональной окраски мысли, больше склоняющиеся к безудержному потрясению, заставляющему застрять в коридорах пространства чем-то инородным – тэхён прямо перед ним и прямо сейчас и будет ещё долго. вот прямо тот самый тэхён из его двадцатилетия? какая приятная дикость. жизнь, прожитая впустую, читай прожитая без тэхёна, пока занимает главенствующее место в его истории, но ещё пару десятков лет и чонгук выиграет это одностороннее пари у судьбы – гордо будет изрекать, что подарил тэхену лучшие годы своей жизни и даже бóльшую её часть. но как же это несправедливо – прожить двадцать лет без знания того, что такой человек существует, до невозможности свой, доведенный до абсолюта в своих внутренних установках, наполненных всем отчувствованным и отжитым, с неизгладимым первым впечатлением. в ресторане шеф водит по струнке весь персонал, но к тэхену не подходит, оно и понятно – в руках такого человека даже венчик может стать смертельным атрибутом. и чонгук имеет честь знать и то, что всё это не напускное, только избытки профессии, где ежедневно аврал и для спокойной работы стоит только стать его тихой, неприметной частью, сосредоточиться, отгородиться, невольно нахмуриться до конца дня – так получается – и расслабиться только в машине, узнав зависший с утра шлейф чонгуковых духов и вспомнив его надутые во сне губы и откинутую на спинку автомобильного кресла голову. всё сводится к одному. чонгук так и подумал – не подходить, а то вгонит миксер прямо лоб. наблюдал из-за стола, вероятно, очень раздражая, но сглаживая заостряющиеся углы одним своим кукольным взглядом, так растерянно поблескивающим, когда тэхён поворачивался для замечания и тут же его проглатывал, молча отдавая ёмкость из-под крема, который чонгук не разрешал мыть, пока не соберёт все остатки с её стенок. чонгук тогда думал, что очарование тэхёна началось с обдуманных комплиментов, но раньше всего вторглись в сердце старшего и защемили его эти непосредственные мелочи – парень может спокойно купить всё, что он пожелает, но всё ещё не позволяет выбросить еду просто так. «у вас хороший сын, госпожа чон», — отчего-то они все знали, что это не про югёма. и он будет моим. сегодня съёмка в павильоне, не требующая особых усилий для чонгука, что от и до изучил вариативность расстановки своих предметов для натюрморта, оставалось только принести их в общую студию для реквизита, выстроить и запечатлеть. это незначительные этапы перед сессией, когда он ещё может себе позволить лениться и после недолгого рабочего дня возвращаться и расходиться по отзывчивым исполнительным рукам. — ты делаешь это мне назло или правда такой глупый? — чонгук ловит его со спины, стараясь не отвлекать от процесса, но не противясь простодушному желанию испытать его неистощимое терпение. тэхён замедляется, не отставляя венчика от пышной белковой пены, и с усмешкой оглядывается на настенные часы, сверяя временные промежутки с обещанием. — ты сказал, что будешь в павильоне до двенадцати, — нагло заявляет мужчина и откладывает в раковину венчик, обмотанный плотными пиками ещё не приготовленного безе. — тебе югём сказал? — попросил силком вытащить одержимого новым меню кондитера из ресторана. я знаю только одного тэхён устало улыбается. — так и есть. чонгук такого расточительства не оценивает, но всё же без задней мысли утыкается ему в затылок, мягко поглаживая пальцами и расправляя складки на чёрном кителе, что так шёл тэхену вместе с банданой, но никогда своей жестокостью и невозможностью растрогать что-то сквозь не нравился. от него исходит домашний запах – кондиционер с цитрусом и бергамотом – заглушая пряную сладость тошнотворно-серой кухни, где горит свет только над газовой плитой, и чонгук сильнее вжимается в его спину, с дразнящим давлением подталкивая тэхёна к краю стола. — чонгук, — твёрдо до истомы под кожей. — дома наиграешься. — дома ты будешь спать, — без доли сожаления. — не захочешь – заставлю. не существует человека, который бы смог спать по несколько часов в день и не помереть от избытка последствий ближе к пятидесяти, — чонгук отпускает его, запрыгивая на стул напротив, и откидывается на стол, бросая напущено серьёзный взгляд снизу вверх. тэхён всё понимает без дальнейших пояснений и со вздохом наклоняется к приоткрытой духовке, просовывая в неё небольшой противень. — всё к лучшему, — перебивается общими фразами, и его рука взметается к чужой макушке. чонгук хочет отклониться, но не может, так же, как и обижаться дольше минуты. в этом разница их темпераментов, которая без должного внимания наделала бы им кучу проблем – для них эта тема на разном уровне серьёзности и общее здесь только стремление каждого отдать самое лучшее другому. — значит, ты никогда не увидишь во мне немощного седого старика. хорошо же? — хорошо будет тогда, когда мы проживем счастливую жизнь и умрём в один день, — тэхёна не берут ни хмурые брови, ни стиснутая в напряжении челюсть, он продолжает мягко перекатывать снисходительную улыбку на губах, поглаживая чонгука по волосам. — нам будет уже все равно, — посмеивается тэхён, стягивая бандану, и аккуратно отодвигает от чонгука тарелку с фруктами, чтобы тот ненароком её не опрокинул своей жестикуляцией. — давай без твоих умозаключений. я хочу верить, что после смерти мы сможем летать из дома в дом, двигать вещи и всех пугать, — ожидаемо дуется, показательно поворачиваясь к нему спиной, но так же ожидаемо сталкивается с его грудью, прижавшейся нежным движением. — если выбрал кого-то другого для загробной жизни, ты так и скажи. будешь тусоваться со своими миксерами и поварёшками и даже уже не вспомнишь, с кем ты там при жизн... — я так соскучился по своему маленькому нарушителю порядка, — с еле ощутимым поцелуем за ухо, но на контрасте с холодной поверхностью стола, что чувствуется сквозь ткань свитера, чонгук осознает прикосновение горячим и ласковым, изгоняющем все мысли из головы. а чонгук-то как соскучился – сжал бы до хруста собственных суставов, чтобы оставить красные полосы от своих рук, но ни в коем случае не синяки, потому что никогда эти отметины не болят романтично-приятно, только ноют и мешают жить. сжал бы и никуда не пустил: ни на улицу, ни в магазин, ни тем более в ресторан. хватит с него этих мерзких бликующих серым поверхностей, холодных и неприветливых, со следами от лезвия ножа. тэхён самый стереотипный трудоголик, что начинает чесаться, если у него в неделе больше двух выходных. ещё одна разница, которая обговаривается и сводится к компромиссу, и только с ежечасными наплываниями чонгука, где в каждом движении мантры «расслабься, ложись, отдохни, не переживай, иди ко мне», тэхён достигает точки невозврата и отпускает будничную тревогу. чонгук чувствует себя, как на второй работе, но эта ему впервые за всю жизнь искренне нравится. — пойдём домой, — тихо просит чонгук, сжимаясь от настигающего трепета из-за чужих объятий со спины. тэхён согласно мычит, подбирая его руки своими, и греет привычно ледяные пальцы, растирая кожу. — двадцать минут. — десять. — тридцать. — о боже, — закатывает глаза чонгук. — ладно, двадцать. тэхён снова целует его, толкаясь носом в шею, а чонгук не терпит неуместных прелюдий, тянет его за бандану на шее через плечо и прижимается своими губами – неудобно, мокро и с раскатами предвкушения по пальцам. он любит этот смущающий звук хлюпающей между языками слюны, любит не переставать чувствовать его своей спиной и ноющую пульсацию в шее. любит эту умеренную покорность в его движениях и различать тэхёна везде – в сердце, на губах, по всему телу. что-то таинсивенно тонкое в их жестах, сосредоточенных друг на друге, где каждый пытается не столько забрать, сколько подарить, и если тэхён неизменный трудоголик, то чонгук – упрямый альтруист и, кажется, только для него одного. — ну-ну, милый, — тэхён останавливает его, сдерживая за подбородок, и утирает слюну с уголков губ, заставляя разнеженного чонгука захныкать от этого движения. — так хочешь? — не уточняет чего, но зато «так». — я тебя в последний месяц... вижу только по утрам, — задыхаясь, бормочет чонгук, потому что как тут не хотеть, да ещё и так. — извини, — выдыхает тэхён, возвращаясь к прежнее положение – грудь к спине. — больше так не будет... обещаю. чонгук надеется, что хотя бы в этот раз его «обещаю» не сменится очередным «извини». тэхён подбирается пальцами к фруктам, доставая с верхушки нектарин – чонгук любил его больше обычных персиков. тэхён не возражал поиграть и с ним. — нет. тэхён, — чонгук хмурится, пытаясь отодвинуться от стола. — ты... мы не будем заниматься этим тут. — стесняешься? — не прекращая перекатывать нектарин в руке, спрашивает тэхён. чонгук сильнее вжимается в него спиной, только выровняв дыхание и уже вновь сбив его. жар налипает на лицо румянцем, расходясь до ушей, тесноста объятий становится особенно томящей, и стол уже не кажется таким бесполезно холодным. их руки на одном уровне. тэхён не отходит и учтиво ждёт реакции, сбавляя напряжение в чужих изгибах, ласково водит носом по его горячей щеке. — сюда зайдут... — сегодня выходной, гу. но если не хочешь, я не буду. — хочу, — стыдливо просит, сжимая в кулаках рукава свитера. — но это странно. — ты просто ещё не пробовал здесь, — чонгук чувствует его улыбку. — не бойся... всё хорошо. чонгук бы вряд ли когда-то захотел попробовать. он это место честно ненавидит, тэхён же – честно, но наоборот. он напирает, подталкивая его к краю стола, и создаёт нужное давление, которое чонгуку в такой момент больше, чем просто необходимо. он выгибается в спине, опираясь грудью и локтями на стол, и тэхён ловит его своими руками окончательно, смыкая свою ловушку в ладонях. нектарин с небольшого расстояния приземляется на стол, крутится под пальцами, пока тэхён опускает руку на торс чонгука, не позволяя ему слишком резво ёрзать на стуле. очень трудно проникнуться нужным настроением, когда они не дома. ни чонгук, ни тэхён по большей части не любители экспериментов с пространством и безопасность родных стен вполне устраивает и не приедается. чонгук не сосредотачивается ни на чем другом, только тэхён, умеющий удерживать внимание на себе предельно долго и искусно – чонгук даже не злится, когда он доводит его до грани и не даёт за неё перевалиться, когда остаётся совсем немного. тэхён глубинно изучил его потенциал и знает, как можно и как нельзя. — не отвлекайся. не отвлекаться. чонгук не сводит взгляда с его рук, которые наизусть знает, даже в таком состоянии способен воспроизведет все узелки вен и мышц. тэхён возвращает ладонь с его живота на стол и кропотливо обводит подушечками пальцев полушария мякоти, скрытой под глянцем оболочки, играет на сходстве ритма и поступи и гипнотически затяжно, мучительно лениво гладит его пальцами. достигает фазы, когда отвлекаться уже невозможно. у него трясутся колени, больше от напряжения и жажды их до болезненной тесноты сомкнуть. тэхён следит за его дыханием, потому что задержки мешают концентрации и уводят спектр впечатлений не туда, тихо подсказывает и очерчивает губами нарочно оголенное плечо, согревая его своевременным шёпотом. это всё ещё не пошло, но уже на грани – сплошной тактильный эвфемизм. тэхён не разбрасывается грязными словами, давно приняв, что у обоих беспримерное мировосприятие и игнорировать его будет надругательством над своими чувствами; чонгуку нравится превосходство слышимой составляющей, зримая лишь как дополнение, которое он ярко додумывает уже по инерции. тэхёну нравится чонгук. в любом виде, с любыми требованиями и на любых условиях, особенно такой неприкрытый и откровенный, с тешащим самолюбие продолжением: «только для него». тэхён меняет положение, до упора и с брызгом вдавив большие пальцы в волокнистую мякоть и с характерным треском вытолкнув из нектарина косточку, разломав плод ровно по анатомической выемке. в такт чонгук со всхлипом дёргается, зажмуривая слезящиеся от непрерывного возбуждения глаза, и нетерпеливо, преследуя облегчение, толкается в руки, сдавившие край стула между коленями. обзор открывается на красноватое, словно воспаленное углубление, где находилась косточка, и руки тэхёна, измазанные стекающими полосами сока, безжалостно толкаются в мякоть, провоцируя вязкие звуки резкими шлепками, вгоняя в текстуру пальцы. — вот так, — вполголоса хвалит тэхён, когда чонгук пытается что-то проскулить, не переставая ерзать и ощущая трение везде, кроме того, где оно действительно нужно. — ты так хорошо справляешься, милый. — т-тэ, — выбивает из себя вместе с толчком об руки, бесконтрольно кусая дрожащие губы и всё продолжая наблюдать – мякоть постепенно расслаивается, и хлюпанье пальцев достигает своего пика, это те самые резкие и быстрые фрикции перед гранью. чонгук помнит. чонгук чувствовал их. и бёдрами, и поясницей, и сейчас – образно. звуков достаточно, чтобы достроить эту картину, всё ещё не пошлую и до спазмов по телу обольстительную. знакомую. — можно, тэ? уже можно? — невнятно, но по интонации все понимается. тэхён растроганно прикрывает глаза и поднимается губами с плеча на ухо, расцеловав дрожащее тело под собой там, где дотянулся. — можно, чонгук-и. чонгук приглушенно стонет, схватившись одной рукой за него, прижимаясь ближе, движимый истомой, заструившись по чужой груди, как сок по пальцам. тэхён не может до конца обнять его, но дотрагивается кистями рук, пытаясь не измазать его влажными пальцами, когда чонгук отяжелело опирается головой на его плечо, отпуская клочок брюк, через которое сжимал свое бедро, закрывает лицо ладонями, загнанно дыша в них и жмурясь. может быть, больше от всегда до онемения сильного удовольствия, поражающее все уровни тела, чем от стыда, что неизменно налегает осадком, когда чонгук раскрывает глаза и видит перед собой истерзанный фрукт, чувствуя себя по меньшей мере каким-то нездоровым и пристыженным. тэхён предусмотрительно больше не оставляет его на всеобщее обозрение. — ты умница, чонгук-и... мой хороший мальчик, — и ласка в глазах напротив смывает остатки этих чувств. ⠀