Безмолвный

      — Прости, что так поздно, но ты не хочешь забрать себе Нэзуми?       Мария ответила на звонок младшей сестры лишь на третий раз, когда совершенно устала наблюдать на экране её имя. Лора слишком часто игнорировала просьбу писать сообщения, беспардонно нарушала покой старшей по ночам или в моменты сосредоточенности, зачастую из-за сущих мелочей. Но Мария не винила её, нет — она понимала. Правда, взяла за привычку не брать трубку. Сегодняшним вечером, однако, благосклонность стала её слабостью и причиной лёгкому изумлению.       — Нэзуми? — Мария оглядела свой оплот одиночества и бесконечного спокойствия. В темноте недавно убранной комнаты поблёскивала ядрёно-синяя гирлянда, и хотя мать сетовала на то, что она способна выжечь глаза, это совершенно не смущало. — Но почему?       — Сегодня умер Сион, — объяснила Лора. Её любимейший маленький друг, неуёмная шиншилла, явно должен был прожить во много раз дольше, уделяй ему достаточно времени хотя бы кто-нибудь из семьи. В последние месяцы этим занимался лишь отец, но слишком поздно раскрывать животному распростёртые объятия, когда оно уже исчахло в антисанитарии от одиночества.       Голос Лоры не источал горечи, но источал бесконечные вину, усталость и загнанность от дел. Мария, даже не видя её, знала — сестра зарывалась пальцами в волосы и неустанно закатывала глаза, потерянно слонялась по комнате. Сокрушалась:       — Я просто отвратительная хозяйка, сестрёнка. Мне ни на что не хватает времени, и мне точно не нужно было заводить животных несколько лет назад… Хочется вернуться во времени и дать себе затрещину, это же такая ответственность, чёрт…       — Я буду только счастлива забрать Нэзуми! — обрадоваться так резко было, пожалуй, странностью. Впрочем, нет — сколько раз приходилось, изнывая в очередные депрессивные обострения, нуждаться хотя бы в одной живой душе рядом? Маленький Нэзуми, чудесный друг, он был знаком Марии уже давно, и хотя обычно она помогала заботиться об умершем Сионе, это не играло роли.

Но история их истинной дружбы началась, пожалуй, со страха. Со страха, что его ей всё-таки не отдадут.

      — Я принесу его тебе прямо сегодня, — засуетилась Лора.       — Но на улице мороз, как ты собралась его нести?       — Придумаю что-нибудь, замотаю его дом в одеяло.       Переспросив ещё десяток раз, готова ли сестра и не шутит ли она, Лора повесила трубку. Мария не заметила, как уже спустя несколько секунд сама рисовала по всей комнате невидимые круги, расхаживая из стороны в сторону с явным нетерпением. Первым воспоминанием о Нэзуми был отпуск двухлетней давности. Мария и Лора планировали провести лучший летний месяц «двух проживающих вместе сестёр», и хотя не протянули даже нескольких недель, эти недели были полны сюрпризов.       — А теперь я покажу тебе его, — с порога заявила младшая, подводя Марию к забавной кастрюльке, в которую уже насыпала песок для купания. — Они плохо переносят влагу, поэтому развлекаются в песке. Смотри.       Мария озадаченно склонилась над прытко резвившимся существом; пожалуй, самым необычным существом из ранее виденных. Нэзуми сходу запал в душу своей чарующей непосредственностью. Чёрный мышонок, едва не путаясь в своём пушистом хвосте, носился по песку и настойчиво делал вид, будто чертовски устал всем этим заниматься. Он отказывался купаться. Совершенно. Только бегал по периметру кастрюли и утыкался в стенки.       — Но да, он к песку относится упрямо, — отметила Лора. Жаль, Мария, наблюдая с непонятным благоговением за маленьким незнакомцем, ещё не слышала шёпот далёких жизней и миров, так норовивших до неё достучаться.

***

      — Откуда в Чаще Непокорности мышь? — боязливо ойкнула Лили, ошалело отползая в сторону и тем самым демонстрируя свою истинную натуру как на ладони — ещё бы барская дочь не была брезгливой к грызунам. И хотя она с чувством собственного достоинства заявляла, будто не являлась неженкой, как её старшие сёстры и мать, резко выскочившая из-под подола мышь поставила под сомнение это утверждение. — Не лезь ко мне!       — Ты чего кричишь, дурашка? — не успела Лили отползти к дереву и скрыться под его кроной, как грызуна даже след простыл. И вот — чернокудрый юноша, поднимая свой ехидный смоляной взгляд на испугавшуюся, уже рухнул перед ней в траву. Лениво перевернулся несколько раз и блаженно пропел: — Эх, всё сидишь у своих деревьев, нет бы к озеру, где песок. Впрочем, я тоже не очень люблю песок.       — Ты тоже, что ли, в человека превращаться умеешь? — с тех пор, как Лили сбежала из барского дома в Чащу Непокорности, которую люди привыкли кликать жутко диковинной, она мало чему удивлялась. Но обнаружить, что почти каждое животное в этом определённо чудном лесу способно обращаться человеком, чтобы скрываться от охотников или, наоборот, заманивать их в поглубже дебри, стало открытием.       — А с чего бы не уметь? — у незнакомца были очень длинные ресницы, россыпь же смуглых веснушек отпечаталась на его светлом лице подобно маленьким созвездиям. Лили могла поклясться, что прежде ни один человек в этих трущобах не казался ей столь утончённо красивым, будто сошёл с картины скрупулёзного художника. И в то же время он этого, кажется, совершенно не замечал. — Меня зовут Эллиот, маленькая Лили. И коли ты остаёшься с нами, со мной тебе тоже придётся подружиться. Ну так что?       Эллиот вытянул мизинец, ехидно улыбнувшись, а Лили с недоверием нахмурила брови.       — Только ты слишком уж часто в мышь не превращайся, ладно? А то мы не подружимся.       — Я очень постараюсь, — своё обещание сдерживать Эллиот, конечно, не собирался.

***

      Ожидание Марии прервал ещё один звонок Лоры. Её совершенно потускневший, пустой голос преисполнился только большей усталостью.       — Отец против, — она сообщила это, не скрывая откровенной неприязни, и понятливая улыбка исказила губы Марии. — Но он пообещал подумать и привезти тебе завтра, чтобы Нэзуми не замёрз. Если умудрится снова не сдержать своё слово — я принесу тебе Нэзуми за пазухой, идёт?       — Я буду очень ждать, — прошептала она и снова оглядела свой оплот. Ничего страшного не случится, если здесь поселится маленькое существо, которое станет другом. Но станет ли? Мария не знала. Ей просто хотелось обрести «лишь бы кого», а Нэзуми уже доживал свою мышиную жизнь, потому не приходилось рассчитывать на многое.       Следующим вечером обещание всё-таки оказалось исполнено. Особенно болтливой была мать, рассказывая о том, как обращаться с песчаным грызуном и по несколько раз переспрашивая, изучала ли Мария правила содержания. Но взгляд той был намертво припечатан к отцу: внеся всё необходимое в квартиру, он бросил скупое «удачи тебе, Мария» и молча ушёл.       — Он всё ещё переживает из-за шиншиллы, — пояснила мать, — они так много времени вместе провели в последние месяцы. Он играл с Сионом, общался.       «И что, это повод не сказать мне ни слова?» — впрочем, едва ли Марию удивляло подобное отношение. Так или иначе, она со снисхождением пожалела отца, и жалость эта не была лучшей из всех. В уме не укладывалось, как он мог изображать показательную драму, если уж пробыл со зверьком невесть как мало. Что же теперь, имел право скорбеть? После того, как о шиншилле забыли все? Насмешливая мысль отравила душу ядом, но Мария прогнала её из головы. В конце концов, ей теперь было, чем заниматься.       — Он больше всего на свете любит изюм, но ты не переборщи, ладно? — стало последним напутствием матери. Марии достался целый комплект радостей, но изюм в прозрачной упаковке стал неотъемлемой частью их с Нэзуми дружбы.       Лора навестила тем же вечером. Казалось, она сама светилась от мысли, что отдала мышь в добрые объятия, хотя и не выглядела так, будто к Нэзуми слишком прикипела. Возможно, когда-то — да, когда-то Лора не выпускала его из рук, и малыш носился по ней со скоростью света, заставляя Марию задаваться лишь одним вопросом: «Как ты его не роняешь?»       — Смотри, ты не должна накрывать его рукой, это их пугает, — поясняла младшая, — позволь ему привыкнуть. Вот увидишь, совсем скоро он будет забираться на твою ладонь или прыгать, сбивая крышку контейнера, если захочет близости. Знай, он бывает очень обидчивым. Забудешь про него — он абсолютно так же забудет и про тебя.

***

      — Значит, с Брендоном ты в озере купалась, с Мэри ночью распутство учинила, а со мной отказываешься пойти на утреннюю прогулку? — с наигранной обидой вопрошал Эллиот, склоняясь над сонливо сжавшейся Лили, что морщилась, пряталась от яркого неба и хотела хотя бы немного поспать. Так пряно пахло растительностью, а утренний лес, казалось, убаюкивал возвышенной трелью птиц… Разве это всё благоволило пробуждению?       — Не учиняла я никакое распутство, мы с Мэри устроили небольшое свидание, не больше, — проскулила барская дочь, и Эллиот фыркнул. — Именно поэтому я не выспалась.       — Клянусь, если ты сейчас не возьмёшь меня за руку и не разделишь со мной прогулку, ты так или иначе о сне позабудешь, — впрочем, этот наглый мышь никогда воистину не выражал зла или корысти. Все его недовольства выглядели наигранно, а сам он хранил в своей груди пускай слабое, но самое доброе сердце из возможных. Шли недели проживания в Чаще Непокорности, и хотя добр к Лили был всякий, Эллиот стал ей почти братом. Младшим? Пожалуй, да. Тем самым младшим братом, который всё равно защитит и заменит старшего, пока его нет. Брат, который лучше всех. Брат, с которым больше никто не нужен.       — Нет, — отрезала Лили.       — Что ж…       Хватило мгновения. Лили не сразу поняла, что щепетильное движение в складках её платья принадлежало маленькому зверьку, бесстыжему и наглому другу, который щекотнул своим пушистым хвостом где-то в области живота.       — Эллиот, я же просила тебя так не делать! — конечно же, Лили вскочила мгновенно. Она не желала навредить хрупкому созданию, поэтому не отшвырнула его прочь. Пока грудь вздымалась бешеным дыханием, белокурая опускала взгляд на живот. Эллиот соскочил с него и пронёсся до самого плеча, а затем дружелюбно запутался носом в её вьющихся локонах. Лёгкий страх, который колотил мурашками, всё же сменился неловким смехом. Робким, но таким добродушным, и, оставив лёгкий укус на шее драгоценной подруги, Эллиот вновь обернулся человеком.       — Ну, что скажешь, моя маленькая бесстыжая Лили? — он потрепал Лили по волосам и вскоре перехватил её аккуратную ладошку. Помог подняться и оттряхнуть с платья ворох травы.       — Это несправедливо, ты надавил на мои слабости, — но Лили улыбалась. И она, шутливо выставив тонкий палец в направлении к носу Эллиота, не ожидала, что он задиристо укусит самый кончик.       — Иногда приходится поступать подло… Каков мерзавец, — наигранно пропел юноша и утянул её за собой.

***

      — Вот, попробуй его подержать, — с чувством собственного достоинства Лора всучила сестре мышь, которая тотчас превратилась в миниатюрную ракету. Мария не боялась грызунов, но пискнула, побоявшись уронить Нэзуми или навредить ему. Вся выгнулась, улавливая, как зверь носился по спине, поднимался к плечам, вновь ухал к животу и не останавливался ни на секунду. — Не горбись! Иначе он спустится и сбежит.       — Как ты его удерживаешь? Он такой маленький.       — Спокойно. В отличие от многих других грызунов, песчанки относительно дружны с понятием пространства. Он не станет со всей дури сигать с твоих плеч на пол.       Должно быть, Нэзуми предпочёл показать свой нрав или уличить бывшую хозяйку во лжи. Ведь, стоило Марии выпрямиться и расслабиться, как мышь не проделала и нескольких кругов, прежде чем рухнула вниз.       Приземлившись как ни в чём не бывало, оказалась почти тотчас схвачена испуганной Марией и отпущена обратно в домик. Испепеляющий взгляд старшей предвкушал объяснения Лоры.       — Обычно он так не делал, — только и прошептала та.       С тех пор настали время и официальное право Марии срывать мобильный своей сестры. Меньше всего на свете она хотела, чтобы падение, почти смертельное для мыши, отобрало у неё Нэзуми в первые же дни. Где это видано — сигать с плеча стоящего человека на пол, приземляться на живот и выживать?       — Он начал копать подстилку, когда я заменила её, это ничего?       — Мария, это мышь, он и должен копать!       — Лора, это нормально, что он часами спит?       — Нормально, они ночные животные. Ты разве не слышала душераздирающе жуткий скрежет колеса в ночи?       — Не слышала, — кусая фаланги пальцев, огрызалась Мария. Она не отходила от дома Нэзуми, наблюдала за ним с усердием минимум серийного убийцы и не заметила, как влюбилась. Если поначалу бесстыжий нагло кусал пальцы, выражая своё недовольство вмешательством в личное пространство, то всего спустя двое суток он преспокойно прыгал в ладонь хозяйки. Или, стоило сказать, подруги?       Чувство привязанности в бесконечной попытке защитить свою хрупкую душу Мария, сама того не ведая, прятала под цинизмом.       — Сестра отдала мне его доживать последние дни, так что это ненадолго, — каждый раз отрезала она, когда рассказывала о своём маленьком друге. С недоверием косилась на него, впрочем, хорошо понимая — лгала. Ведь Марии бесконечно хотелось верить, что малыш пробудет рядом хотя бы один-единственный год. И в то же время понимание неизбежного успокаивало, убаюкивая шёпотом тихой мысли: «Ты ничего не сможешь сделать, просто расслабься и наблюдай».       Но Нэзуми не выглядел старым и немощным. Прыткий, неустанно носился по всему контейнеру, сооружая из сена маленькие гнёзда на потеху наблюдавшей, настойчиво запрыгивал в колесо и действительно сносил крышку своего огромного убежища каждый раз, когда хотел на руки ещё и ещё.       — Он просит твоего внимания, — отметила Лора в следующий раз, когда предпочла навестить. Немногим позже она написала Марии трепетнейшее сообщение из всех:

«Значит, он всё-таки к тебе привязался».

***

      — А разве мыши не должны бояться воды? — с ног до головы окаченная брызгами из прохладного озера, Лили иногда дрожала. Она стояла в воде по пояс, закидывая назад мокрые волосы до самых лопаток, пока Эллиот беспардонно выталкивал подальше, в глубину, найденную неподалёку деревянную лодку. Закат нёс ароматы зелени и грядущей темноты, а Лили всегда считала, что темнота, особенно в лесу, хранила особенные запахи. — Вернее, ты не простудишься?       — Вполне вероятно, простужусь, — с чувством собственного достоинства бросил бесстрашный Эллиот. Несколько неуклюже навернувшись на месте, заливисто расхохотался, в два счёта подлетел к Лили и подхватил её под бёдра, чтобы, заразившуюся смехом, подкинуть в лодку. — Но об этом мы будем думать позже, а пока…       В тот вечер Лили впервые отметила, как накрепко привязалась к шебутному и до дикости своевольному, но драгоценному другу. Другу, с которым встречать звёздную ночь, плывя мимо камышей и страстно пытаясь в них не застрять — само олицетворение вечности и лёгкости. Другу, за чью ладонь так хотелось схватиться, доверяя сокровенные секреты, пока над головами разлеталась вереница светлячков, а они брели по тонким тропинкам. Пока со всех сторон их обнимали ивы, не унимались разговоры!.. И чем громче Лили возмущалась, беззазорно сетуя на несправедливость мира, тем нежнее смеялся её наипрекраснейший младший брат на половину головы выше.       И казалось, весь лес принадлежал им двоим; чаща, известная путникам, как кровожадное место с клыкастыми обитателями, благоволило материнской нежностью…       Расступались густые дебри, и вслед доносилась песнь одобряющих птиц. Наконец-то эти две души нашли друг друга, и пускай одной было суждено прожить долгую человеческую жизнь, а другой — жалкие три года.

***

      — Мария… Мария, пожалуйста, — из грёз выдернул встревоженный голос Германа. Беспокойный сон Марии его разбудил — в конце концов, она крайне часто стонала в ночи и буквально вынуждала возвращать её в реальность, не отдавать на растерзание ночным кошмарам. — Тебе жарко? Мария… Я могу открыть окно.       Ласковые пальцы убрали с влажного виска кудри, но сморщившаяся Мария исказила губы и отрицательно мотнула головой.       — Нет, я всё-таки открою, — отрезал Герман и уже почти встал с постели, но оказался ухвачен за запястье.       — Нет же. Нэзуми замёрзнет, я не хочу никаких сквозняков.       Стылая зима за окном не обещала ласковой прохлады, и если о себе Мария думала реже, то этой самой ночью — и всякой последующей, — она преданно думала о здоровье своего маленького друга. Шум колеса и возня в ночи всё же стали её любимым звуком, как и привычка знать, что там, в дальнем углу комнаты, всегда есть кто-то, кто бесконечно радует одним лишь фактом своего существования.       — Нэзуми, хватит! Что за бесстыжий наглец, — рычала Мария в попытках попасть чёртовыми каплями на ранку под ухом мышонка, который умудрился расчесать его в кровь и мясо. Но строптивый Нэзуми, как только видел пузырёк с лекарством, залетал под крышу домика и предпочитал больше оттуда не появляться, пожалуй, никогда. Несколько раз приходила Лора, жертвенно согласившаяся «низко пасть» в глазах грызуна, который презирал за попытки грубо выхватить его на руки и насильно излечить, но в конце концов перестала — подобная тактика не пришлась Марии по вкусу.       — Не хватает мне, чтобы ты его до инсульта на старость лет довела.       Настал и момент, когда хитрый житель контейнера всё же выказал своё уважение — начал не только преспокойно забираться на руки, но и подолгу не проситься обратно. Нэзуми никогда не стоял на месте, и все мечты спокойно смотреть фильмы в обнимку с мышью обратились почти трухой — хвостатый носился, как торпеда. Стоило же отойти с ним в другую часть комнаты, так и вовсе начинал паниковать и ускорялся раза в три, вынуждая перепуганную Марию разражаться умоляющим:       — Ладно-ладно, несу я тебя обратно! Ишь ты, а я думала, тебе понравится копаться в складках покрывала…       Посиделки около контейнера стали неотъемлемой частью ближайших недель. Даже любимый свитер, подаренный некогда дорогим человеком, беспардонно надевался для того, чтобы Нэзуми юркнул в рукав или под ворот, где копошился неустанно. Он обожал капюшоны…       — Ну надо же, милый, твоя мама опять играет с тобой, — ласково отметил Герман, готовившийся ко сну. Он присел рядом с Марией, вытягивая малышу свои ладони, но тот, спрыгнув на них буквально на несколько секунд, задрал нос и гордо последовал обратно к милой сердцу подруге. — Ну, конечно… Только мама тебе и нужна.       Мария расхохоталась, сгибаясь над мышонком: три последовательных поцелуя в мягкую спинку заставили того недовольно пискнуть, но стали преданной традицией.       Хихикая, дарить пушистому поцелуи.       Иногда протягивать в пальцах изюм и видеть, как бесстыже он сразу же уносился с ним подальше, а то и грыз себе спокойно прямиком на плече Марии — это был единственный способ заставить Нэзуми сидеть спокойно.

***

      — Что значит «мне недолго осталось?» — то были слова, которые впервые ударили по наивной душе плетью и стали навязчивой мыслью для Лили. С каждым последующим днём она видела, как на её глазах сгорал тот, кто был самым ярким, самым…       Самым лучшим другом из всех. Нет, самым лучшим человеком из всех. И зверем. Всем.       Всё чаще теряя равновесие, Эллиот опирался на мягкое плечо своей милой, а взгляд, прежде ярко блестевший, предательски блёк. Лёгкая поволока опускалась на него, рассеивая внимание. Дорогой друг стал совсем неуклюжим.       — А ты не знала, сколько живут мыши? — с ласковой улыбкой утешил он, смотря куда-то сквозь златые волосы Лили. — Да не надо…       — Но ты же… Ты же наполовину человек, я думала было… Я не знала, что твоя жизнь так скоротечна, считала, что…       — Нервничаешь, — беспокойно прошептал Эллиот, ухватывая девичью щёку в свою ладонь, но продолжая смотреть куда-то сквозь. — Зато знаешь, что хорошего в твоей дружбе с мышонком?       — Да, сейчас ты расскажешь мне про ценность скоротечных мгновений, — хотела было цинично оборвать Лили, но услышала самую неловкую и наивную попытку отшутиться.       — Нет, совсем нет, — хохотнул Эллиот. — В нашем лесу полно других мышей! Только представь, ты можешь накопить десяток дружб по пару лет с самыми разными грызунами, каждому шутить шутки на смертном одре…       — Мне не нужен никто, кроме тебя, дурак, — фыркнула Лили, попыталась держать лицо, но…       Тонкая нить в душе оборвалась, заставляя поражённо понять — они же были вместе всего жалкие четыре месяца. Эти месяцы обманчиво виделись целой вечностью, но в миг, когда что-то подходит к концу, осознаёшь — его оказалось так предательски мало. И почему Лили отказывалась прогуливаться с Эллиотом чаще?

***

      Почему Мария, скованная зимним обострением болезни, всё меньше подходила к контейнеру навещать своего смоляного мышонка?       — Завтра… — она вторила себе изо дня в день, обещала и нарушала обещание, лениво подходя лишь тогда, когда нужно было сменить воду, убраться или добавить еды. Нэзуми преданно каждый раз карабкался по любимому предплечью, но Мария смотрела на него с разбитостью человека, депрессию которого животное оказалось излечить не в силах, как бы она ни верила в чудо. Ни верила, что эту пакостную болезнь в её чёртовом мозгу способно исправить что-либо, кроме проклятых антидепрессантов.       «Ты всё равно скоро умрёшь», — и собственное бессилие оправдывала самыми грубыми, лживыми мыслями. Единожды доковыляв до контейнера, обнаружила, что еды в нём не было ни крупицы — должно быть, очень давно, только шелуха.       — Прости меня, друг, — донёсся жалостливый голос той, что сама себя ненавидела. Мария высыпала больше корма, наполнила эту чёртову поилку. Знала, что мышей нельзя оставлять без пищи и воды даже ненадолго, что если не усмотреть, спасти поражённого вряд ли удастся. Взгляд упал на опухший, заалевший левый глаз Нэзуми. Может, Мария заметила бы, что милый друг давно не вертелся в колесе, но она продолжала по ночам слышать ленивые шорохи и потряхивания поилки, не переживала. Может, сумела бы сделать выводы, когда обнаружила, что Нэзуми перестал ткать чудесные гнёзда из сена и предпочёл забиваться в домик на целые дни. Он лишь преданно карабкался на самую крышу, чтобы неуклюже и совсем медленно рухнуть в ладонь Марии, забраться на плечо и мирно сидеть…       Но она не понимала.       Не верила до последнего.       — Теперь ты сидишь, а не носишься, — добро отметила лишь однажды, когда Нэзуми замер на её плече. Теперь он передвигался неохотно, покусывая за футболку, предпочитал застывать на месте, а не носиться. — Что ж, это причина тебя сфотографировать?       Наконец-то у Марии получатся не смазанные фото любимого бегуна. Маленький комочек тьмы выглядел уже уставшим, но по-прежнему очаровательным существом, несколько робко зарывавшимся носом в складки серой толстовки.       — Думаю, мы отправим сегодня твои фотографии Джейн, чтобы порадовать её, согласен? — коллекция милейших фотографий с подписью «Я принесла тебе маленький комок тьмы, малыш передаёт привет» стала непоколебимым способом поднять настроение той, что отреагировала мгновенно.       «Чёрт, почему этот комок такой миленький?»       — Ха, ты понимаешь? — пропела Мария, улыбаясь сообщению и оборачиваясь на контейнер, где малыш снова искал способ поскорее заснуть. — Это потому что ты чудесный.       Звонки в ветеринарные клиники не помогли. Мария закатила глаза, выслушивая очередное «вы можете попытаться отвезти его в зоопарк столицы, там окажут помощь, если с глазом всё слишком плохо, то…»       — По пути в этот чёртов зоопарк столицы он умрёт, вот что, — рыкнула Мария, но даже сейчас не верила в приближение ужасного. Впрочем, было сложно думать иначе — тусклая шерсть с вкраплениями седого, совершенно уродливый глаз, поблекшие уши… И сопутствующая всему, абсолютно иррациональная мысль: «Зато у тебя зажило ушко, может, ты проживёшь со мной ещё хотя бы годика полтора?»

Расскажи мне о смерти, мой маленький принц…

Или будем молчать всю ночь до утра?

Ты хочешь отдать всё,

но этого мало.

***

      — Надо же, у тебя получается лучше, — пряча слёзы, что подкатывали к горлу и сочились из дрожащего голоса, Лили преданно выставляла вперёд ладони. Она лгала. Эллиот, который обычно так ловко перехватывал её мягкие руки, сейчас вслепую поймал левую с четвёртой попытки. Белые глаза давно смотрели в никуда, ровно как безжизненным блеклыми волнами опали на виски обыкновенно объёмные кудри. Лили так старалась держаться. Она божилась и клялась, что если бы знала способ избежать этой смерти, то воспользовалась бы им.       Слёзы сдержать не удалось, а Эллиоту не нужны были глаза, чтобы их услышать. Он с трудом, подтянувшись, покопошился в этих по-прежнему золотых волосах рукой, как всегда копошился, будучи активнее и громче.

      — Ты снова не оставляешь в покое мои волосы? — заливисто смеялась Лили.

      — Я же мышь, в конце концов. Цени мое человеческое обличье, пока оно есть, вот перерожусь однажды безмолвным, будешь знать, — вторил Эллиот.

      — Милая, — хрипло прошептал он, — давай договоримся…       Мизинец повис в воздухе в ожидании ответа — Эллиот ничего не видел и теперь уже вынужденно дожидался её касания.       — Я обязательно вернусь к тебе в мышином обличье в этой же жизни. Я соврал тогда… Ну сколько нас, мышей, в этом лесу? Я сказал это не для того, чтобы ты любила каждую из них. А для того, чтобы снова дождалась мою душу. Я буду являться к тебе снова и снова, обещаю. И каждый раз — в виде мышек. Может, на этот раз песчаных…       — Но ты мне нужен сейчас, — слёзы солью осели на щёки, пока горький плач вздымал хрупкую грудь той, что никогда не умела переносить потери. — Ты нужен мне сейчас, Эллиот…       Ты нужен мне сейчас.       Он умер тем же вечером. Он умер через несколько часов, по-прежнему лёжа на её коленях, как предпочитал лежать, когда набегался и надурачился, фыркающий и такой живой. Застыл, навек закрывая мертвенно слепые глаза, холодными щеками принимая ошпарившие слёзы той, что содрогалась немо и не издавала ни звука, словно боялась потревожить горечью уходящую душу. Влага, казалось, испарялась дымкой с бледного лица.       — Я буду ждать тебя, Эллиот, — прошептала Лили, пряча мокрое лицо в его по-прежнему ароматных, ласковых волосах. Если бы можно было прятаться в них вечно. Если бы можно было… — Я буду ждать тебя, даже если моя собственная жизнь не будет долгой.       Лили погибла через полгода после смерти Эллиота. Изгнанная из Чащи за жалкий проступок, она была лишена защиты и покровительства. Любимый друг никогда бы не позволил Мэри бросить свою возлюбленную, он вразумил бы и Брендона, слепо вставшего на её сторону. А если бы его никто не понял, всё равно увязался бы за ней — мышь же, маленькая, куда угодно проникнет…       Возможно, в одной из тысячи жизней они повеселились вместе дольше. Однако Лили оказалась вынуждена покинуть лес, а вскоре была казнена вместе с Мэри за свершённые вдвоём преступления. Она не дождалась Эллиота в этой жизни, и маленькому чернокудрому другу, должно быть, пришлось искать её в иных мирах.

***

      — Ну же, Нэзуми? — милый друг перестал показываться из-под крыши домика вовсе через четыре дня после сделанных фото. Мать была уверена в том, что его напугал бродячий кот, судьбу которого Мария предпочла спасти вместо того, чтобы её решал и без того забитый приют. Ушастый друг по имени Марк — названный ещё и Васильком с подачи Джейн за чудесные голубые глаза, — отныне тоже стал жителем небольшого их с Германом оплота.       — Он обижается на тебя, завела такое большое животное, ещё и заклятого врага. Обиделся малыш, вот и всё, — твердила мать, а Мария чувствовала себя самой бесполезной и подавленной идиоткой во всём мире.       — Ну не может быть кот виноват, Нэзуми. Вылезай, — просила она, попутно отмечая пришедшее сообщение: «Не будет же он дуться вечность, выйдет».       «Если вообще выйдет» — роковые слова Мария написала с утра. Всю требуху для ушастого она перенесла в другое место, хотя и без того уверилась в том, что Нэзуми даже не имел о коте понятия, как и кот — о нём.       Ближе к вечеру довелось заглянуть в контейнер ещё раз, но мышонок лишь показывал из дома свой нос. Поднесённый на ладони изюм впервые за всю его четырёхмесячную жизнь с Марией взят не был и полностью проигнорировался. Нэзуми тяжело дышал и иногда попискивал — он сделал пару глотков из поднесённой к носику поилки. Корм Мария насыпала прямиком в домик.       Ироничное облегчение зачлось на её лице улыбкой, когда сквозь полупрозрачную крышку контейнера удалось заметить, что Нэзуми всё же показался.       — Таки высунул хвостик, — отметила Мария, мысленно задавшаяся вопросом о том, почему мышонок так долго копался, засунув пушистую голову в дом.       Спустя минут сорок взгляд упал на контейнер снова, и лёгкое непонимание отдало всполохом тревоги. Едва ли мышонок с тех пор сдвинулся с места.       — Нэзуми?

А есть ли на свете цветы, что не вянут?

Глаза, что на солнце глядят и не слепнут?

И есть ли на свете те дивные страны,

Где нимбы не гаснут?

Где краски не блекнут?

      Мария с ним даже не попрощалась. Доверив Герману убрать бездыханное тельце, долго смотрела на развороченные контейнер, домик и прочую атрибутику, которая без Нэзуми не имела никакого значения. Холодное безразличие, обманчивое, способное треснуть, как хрупкий хрусталь, держалось на лжи.       — Ты же не волнуешься? — спросил Герман, ухватывая Марию за щёки, и та только мотнула головой. Молчаливо отправляемые сообщения «Нэзуми умер» матери, Лоре, Джейн и Ребекке, продолжали удерживать абсолютное равнодушие на лице.       «Я тоскую вместе с тобой» — мгновенно отреагировала Джейн.       «Ты переживаешь?» — сначала спросила Лора, но сразу же добавила: «Спасибо за то, что скрасила его последние месяцы. Ты заботилась о нём лучше, чем все мы».       «В этом месяце все наши малыши ушли» — пришло вслед от матери.       «Он теперь на плече твоего лунного принца среди облаков» — нежно добавила Ребекка.

      Эллиот нашёл свою Лили, сдержав обещание, но поняла это Мария слишком поздно, когда его снова не стало. И вновь спустя четыре месяца. Джонсон осознала всё в один миг. Осознала, каково было её отцу, которого пришлось так снисходительно жалеть, осознала, что не заботилась правильно, не заботилась так, как стоило, не приходила так часто, как могла…       — Мария, ты чего…       Герман обнаружил её за столом, порванную в клочья. Он оставался рядом долгие ночи. Долгие ночи, в которые топот кошачьих ног обращался для Марии шорохом в контейнере, заставлял просыпаться с яркой мыслью «Нэзуми сбежал, наверное…». Ночи, полные слёз, которые были так сложно объяснимы для готовых посмеяться над «забавной гибелью грызуна».       «Мяу?» — пришло ироничное сообщение после поста на стене.       И ещё одно, словно эти конченные умники соревновались в идиотизме.       «Ой, а я думал, это киса устроил диверсию».       «Что, будешь хоронить его в коробке из-под обуви? Какое неуважение».       Мария так и не определилась, кто из трёх кретинов победил в наиболее остроумном комментарии под словами «Сладких снов, мой маленький друг. Найди тот самый дом в цветочном лесу…»       Нэзуми был похоронен в прохладе, под скромной сосной, что укрывала от хмурых, уже тяжёлых облаков.       Ночи, полные сумасшедшей горечи, продолжились, ведь так, как сердце Марии любило этого маленького мышонка, не каждый был способен полюбить человека. Это сказала Ребекка, очередной ночью высиживая в переписке, чтобы успокоить душу, которая искала все возможные способы вернуть друга.       Эллиот обещал…       Шёпот из прошлой жизни доносился прямиком до Марии, а Ребекка вторила ей в сообщениях: «Он ещё придёт, и ты сразу его узнаешь».       Джейн спасла болеющее сердце, отправив в ответ на ночную уязвимость бесценные слова: «Печалиться нормально, ведь ты потеряла что-то важное для своего сердца. Он в лучшем мире, лакомится фруктами и резвится со своими друзьями-мышками на пушистых облаках».       Герман был рядом. Он неустанно напоминал, что Нэзуми согревается на плече давно умершего человека, и Мария не знала, утешалась она или лишь больше тревожилась. Знала лишь одно — она желала видеть друга рядом с собой. Снова.

Тихий шелест колосьев, звёздная даль,

фиолетовый бархат в блёстках дождя… Это самое жестокое слово — никогда, Это — то, что никто не хочет принять.

***

      — Вы такие маленькие… Как можно быть такими маленькими? — хохотнула Мария, выстаивая на остановке в жуткую жару, ведь автобус никак не желал приезжать, чтобы отвезти её обратно в город. Герман искал ближайший зоомагазин, чтобы захватить новую порцию опилок, а она взирала на двух чарующих малышей размером с фалангу её пальца через крышку переноски. Мыши, которым едва ли исполнилось всего несколько недель, готовились вместе с новой подругой отправляться домой, а у Марии ноги ныли безумно, и тревожная мысль билась в сердце повторяющимся: «Только выдержите этот долгий путь, только выдержите…» — Герман, посмотри…       Родной человек подскочил, посматривая на маленькие носы двух оторванных от семьи братишек.       — Как будто два Нэзума, — отшутилась Мария, из принципа пожелавшая на сей раз купить светлых мышей, чтобы не порочить память недавно умершего друга, но так уж вышло, что у заводчика уродились лишь чёрные. — Только вас будут звать Дорий и Август. Когда я определюсь, как вас отличать…       Нет, Мария не верила, будто Нэзуми вновь вернулся к ней — в конце концов, эти малыши родились до его смерти.       Да, пожалуй, порыв купить Дория с Августом был обманчивой попыткой воскресить своего друга, как будто ничего не случилось — ведь мыши примитивны и так похожи друг на друга.       Нет, эта история не закончилась, подобно сладкая сказка.       Но она закончилась с ясным осознанием — на свете нет цветов, что не вянут. И, пожалуй, нет глаз, что не слепнут.       Зато никогда не увянет возможность заботиться о ком-то куда лучше, чем пришлось заботиться об умершем, и не блекнут шансы верить, будто он в действительности однажды будет встречен вновь. И с каждым новым днём, что Мария наблюдала за Августом с Дорием, она понимала — мыши не примитивны. Они не похожи друг на друга.       И пусть в контейнере Нэзуми, в его домике и с его маленькой миской, но они — уникальны. Любимейшие подопечные своей дорогой подруги, которых она навещала каждый день уйму раз, не упуская ни одного. Которым дарила лакомства, не забывая ни на мгновение, и которых так сильно полюбила, с детским восторгом хохоча над клеткой.       Цена горькой смерти породила жизнь.

      В конце концов, тысячи проживаемых жизней — это лишь листки, что кружат под кронами седеющих в осени деревьев. И как умирают они, умирает всякий, чтобы вернуться вновь…

      И встретиться в новом мире.

***

      — Дорий! Август? — заливистый девичий голосок соблазнил двух увлёкшихся разговором мужчин обернуться, стоило на пороге их комнаты замереть фигурке полюбившейся напарницы. И в тысяче других миров они узнали бы её.       — Офелия? — охнули супруги. Август ринулся прямиком к названной сестре, чтобы втянуть в свои крепкие объятия. — Мы просто обязаны тебя познакомить с одним чарующим существом. Вы так похожи друг на друга, я клянусь, вы точно дружили в прошлых жизнях!       — Да? И кто же это? — циничная и недоверчивая улыбочка красовалась на лице Офелии до тех самых пор, пока она снова не столкнулась с этими самыми глазами. На сей раз чисто-голубые, они смотрели на мир с паранойей забитого мышонка. Светлый эльфёнок, которому точно было суждено прожить в десятки раз дольше их, простых смертных, был узнан искренним сердцем в мгновение ока.       — Его зовут Деласар, и он наш приёмный сынок, — оповестил Дорий, и Офи хохотнула.

Она точно знала, они встретились вновь.

Она точно знала — им предстоит быть вместе куда дольше, чем прежде.

      — Ну здравствуй, Деласар.

Я буду называть тебя мышонком, договорились?