Люми-Люмичурл

Мор. Люмин похолодела. Мор… да такой, что шаманы племени не смогли совладать с ним сами, раз им пришлось звать ее на помощь? Что это за- О, нет. Только не это. Пожалуйста, только не южный мор, только не южный мор! Что угодно, только не эта дрянь, косившая детей! Ее же вообще никто не знает, как лечить! Никто даже не знает, через что эта болезнь распространяется — через воду? Через воздух? В Ли Юэ она и вовсе началась везде одновременно, словно кто-то нажал ту самую красную кнопку и запустил заранее вшитую в них всех программу самоуничтожения! Так, нет, Люмин, стой, тебя не туда несет, хиличурлы ведь не киборги, вшить в них ничего нельзя банально из-за отсутствия программного обеспечения, в которое надо вшивать… Но все же… если это и правда южный мор, то… то каков шанс, что Буревестники тоже заражены? Как долго он находился в спящем состоянии? Последний крупный контакт мондштадтских племен был на, собственно говоря, последнем Совете Всех Кланов, то есть несколько месяцев назад… хотя это может быть и не вирус вовсе, а странное всеобщее проклятие, как считали, если верить слухам, лиюйские шаманы... Люмин дрожаще выдохнула. И решительно протянула руки. - [Неси,] - шепнула она тут же вскинувшемуся митачурлу, - [только аккуратнее, прошу. У меня больные ноги]. - [Как цветок понесу, шаманка,] - клятвенно пообещал воин, шустро поднимаясь на ноги. Перед мысленным взором возник пугающе живой образ ее племени, пораженной тем чудовищным проклятым мором. Ама, ослабевшая от болезни настолько, что ее сухие, но цепкие когда-то руки больше не могли держать посох, забитая больными шаманская полянка, режуще-терпкая травяная вонь, въевшаяся в одежду, ладони и волосы, и удушающий запах погребальных костров, от которого свербит в горле; вместо веселых вечерних песнопений под треск доброго огня — неправильно-тихие ночи, когда ни у кого нет сил даже на то, чтобы полушепотом затянуть поминальный плач, вместо лазающей на вершину дозорной башни детворы — пара-тройка чудом не попавших под поветрие везунчиков, тоскливо перебирающих маски товарищей, почерневших по краям от сажи, и среди этих масок — та самая, с особым пятнышком… Нет. Не в ее вахту. Не в ее, Бездна ее сожри, вахту! Если этот мор был простой неизученной болезнью, Люмин вряд ли что могла сделать, но это не означало, что она бы не бросила все силы на то, чтобы попытаться. За время путешествий ей с Итером приходилось бывать в госпиталях и в зараженных районах, и на зубах до сих пор иногда скрипел фантомный песок с привкусом горькой степной травы, бычьей крови и дыма, так что девушке помогать в борьбе с эпидемиями было не впервой. Но если это все-таки было именно проклятие… Уну, мысленно взмолилась она, стиснув зубы — митачурл поднял ее на руки все-таки слишком резко, и в ноги будто воткнули раскаленные добела иглы, а перед глазами заплясали мушки — Уну, пусть мор окажется проклятием. Пожалуйста, пусть это все-таки окажется действительно проклятие — потому что если на хиличурле проклятие, то это точно колдовство Бездны, а против этой мерзости у Люмин, как оказалось, врожденный иммунитет, да такой, что еще и на всех вокруг с лихвой хватит. Если это проклятие, то шаманка совладает с ним по счету раз. Не в ее вахту будут умирать ее сородичи. Не в ее вахту! Боевой пыл не убавила даже подступившая к горлу тошнота — что ни говори, а быстрый митачурлий шаг, то и дело грозившийся перейти в легкий бег, и близко не походил на плавную и невесомую ходьбу Подснежника. Люмин с силой зажмурилась, распахнула глаза и быстро проморгалась, прогоняя замельтешившие перед взором хлопья, потом подумала и все-таки закрыла глаза снова, привалившись к несшему ее сородичу. Тот пах обычным телесным запахом без единой примеси гнили Бездны — то ли мор все-таки не был проклятием, то ли этого конкретного митачурла беда просто обошла… второе было всяко лучше. «Бешеный день какой-то, - мысленно фыркнула Люмин, сосредотачиваясь на дыхании — медленный вдох, задержка, выдох, задержка... - сначала я полноценно проснулась от пятидневной комы. Потом оказалась затискана всеми, что очень хорошо. Подснежник тоже хороший. Правда, ноги болят — жесть, это вот вообще не к месту… но да ладно. Как говорится, если болят, значит, хотя бы чувствуются, значит, подвижность есть или по крайней мере имеет все шансы вернуться. Что еще было… я в кои-то веки поела полноценную еду, снова послушала, как Софья поет, это вообще замечательно! Потом мне Мурата наконец-то всучила этот камешек, агат Агнидус, или как его там. Кажется, моя забывчивость ее в конец достала. Не могу ее винить, впрочем. Но вот то, что она ушла — это как-то обидно. То есть, да, понятное дело, она должна быть в своем регионе, но… но все равно грустновато как-то. И вот все шло хорошо, как вдруг происходит максимально внезапный хлобысь и меня теперь в срочном порядке тащат лечить другое племя! Причем от болезни, которую вообще Бездна знает, как лечить! Или не от нее… может, это вообще другой мор. Все равно. Я не врачиха! У меня нет образования! Я вам только валяшку в суп могу подкинуть от запора!» Мысли в голову лезли совершенно несуразные. От испуга и сонливости, наверно. «Не волнуйся, - плеча невесомо коснулась чужая рука в плотной перчатке, - ты всегда можешь позвать на помощь Подснежника — он дружелюбен к хиличурлам, а уж если дело касается больных, то тут он отказать тебе не имеет права, потому как коллега-врач. К тому же, его ты сильно все равно не отвлечешь: он бог, соответственно может свободно телепортироваться туда-сюда и, похоже, чувствует происходящее как угодно далеко от себя, если в том месте есть растительность — так что у него есть возможность метнуться из одного края Мондштадта в другой и назад за долю секунды. Он вытянул кучу людей с того света. Если не будешь справляться сама — зови его, не стесняйся. Обещаешь?» Люмин криво улыбнулась. Звучало разумно. Удивительно. Даже являясь ее внутренним голосом, Итер все равно оставался умнее нее. Или нет? Может ли внутренний голос человека быть умнее самого человека? Или внутренний голос — это все-таки тоже тот человек? То есть ум фантомного Итера — все-таки ее ум? Или чей? Или что? Или как? Сложно… ее слишком сильно мутит, чтобы думать о таких заковыристых вещах. Фу. Но зато это отвлекло ее от грустных мыслей о пораженном мором племени. Тоже неплохо. Отчаяние ей точно не помощник. Митачурл в какой-то момент чуть запнулся обо что-то, тут же восстановив, впрочем, равновесие и поспешив дальше, а вот Люмин, не сдержавшись, шумно выдохнула через стиснутые зубы — тошнота обожгла горло желчью, в голове на пару секунд помутилось, а мышцы словно растянули до предела, грозясь вот-вот порвать. Твою жеш-ш-шь… почему ноги вообще так сильно резало и тянуло? Это точно было нормально при восстановлении после поражения позвоночника? Разве у нее не должно было быть чего-то вроде простого постепенного восстановления чувствительности, когда сначала начинаешь шевелить пальцами, потом потихоньку начинают сгибаться суставы, а потом и вовсе возвращается способность ходить, ну или как-то так? Откуда такая сильная боль? Отвратительно. Люмин никогда не была сильна в медицине и конкретно анатомии. Может, у нее в организме сейчас происходила какая-то аномальная дрянь, которой быть не должно было ни при каких условиях и из-за которой так адски болели ноги, а она даже не была в курсе. Стоило при следующей встрече докопаться до Подснежника — может, он даст ей обезболивающее или что-то такое… Верните ей уже подвижность! Надоело, что ноги мало того, что ноют по-страшному, так еще и как ватой набитые! Хотя бы чувствуются, уже хорошо… - [И куда мы в ночь глухую путь держим?] Люмин, услышав этот голос, аж резко распахнула глаза и, как смогла, выпрямилась. Митачурл тут же остановился. Перед ними стояла, скрестив руки на груди, растрепанная и немного помятая, но уже совершенно бодрая и точно так же совершенно недовольная ими Софья. Люмин от направленного на нее взгляда подруги, внезапно цепкого и холодно-черного, как ледяная прорубь, сделалось не по себе. - [Человечка, не мешайся, я шаманку в племя несу!] - тихо, но настойчиво пробасил сородич, - [она одна нам помочь может. Так шаманы наши сказали. А мы шаманам верим.] - [Постоишь секунду, не умрешь, - девушка коротко повела ладонью, не сводя глаз с травницы — будто отмахнулась от мелкой мушки, - девочка моя, куда ты посреди ночи подорвалась да с незнакомцем?] Незнакомцем? Откуда она… - [Я Буревестников всех по маскам знаю, - снежнянка зябко потерла плечо — ночью ветер дул прохладный, - и этот — не из твоих. Ты ему правда довериться хочешь?] - [Это мой сородич, - кивнула Люмин, - и я должна помочь. У них там мор, Софья, это может быть тот самый лиюйский мор, о котором я тебе рассказывала! Если это он, то-] - [А ежели не он? Мало в мире болезней, что ли? Мор — это все, от чего мрут, как будто смерть на поле косить люд честной вышла; так я тебе скажу — кос у смерти разных много, и не все острые. Дурное у меня предчувствие, Люмин. Нет там никакого мора. В ловушку тебя гонят. Не иди.] Люмин от такого заявления только и смогла, что моргнуть. Софья продолжала глядеть на нее в упор, скрестив руки на груди. - [Мне правда нужно идти,] - с нажимом произнесла травница, - [лиюйский или нет, это все еще мор, и если шаманы попросили моей помощи, то я отказать не могу. Какая я буду шаманка, если брошу своих сородичей в беде?] - [Живая,] - хмыкнула невесело снежнянка. Да что на нее нашло… Митачурл, решив не ждать, пока девушки договорятся, попытался просто обойти Софью, но не тут-то было — девушка одним шагом вновь оказалась прямо перед воином. Тот озадаченно крякнул, но снова попробовал обойти ее сбоку и снова же оказался остановлен. Нетерпеливо рыкнув, он пошел ровно вперед, надеясь, что глупышная человечка уйдет с пути… Как бы не так. Софья как стояла, так и осталась стоять ровнехонько на дороге, не собираясь их пропускать. Внутри глухо заклокотало раздражение. - [Софья, пусти уже!] - шепотом взмолилась Люмин, - [хватит дурить!] - [Это тебе хватит, а я не дурю,] - на лице снежнянки не дрогнул ни единый мускул — поразительное терпение, подумала шаманка, еще бы без этого невовремя выползшего на свет упрямства, - [я тебя от дурости отговорить пытаюсь. Не иди, будь умницей.] - [Да почему?!] - [Беду я чую, кому говорю,] - выдохнула шумно Софья и покачала головой, - [что же ты не веришь мне, когда не надо?] - [Да потому что ты бред несешь!] - вспылила, все еще не повышая голос с шепота, Люмин — но подруга на ее обвинение даже бровью не повела, - [останавливаешь меня от не пойми чего, говоришь так, будто если я пойду, то чуть ли вовсе не сдохну! Ничего со мной не будет! Я шаманка, я иду в другое племя, потому что тамошние шаманы попросили меня помочь, потому что они не справляются! Если тебя это успокоит, то я обычными болезнями почти не болею, у меня иммунитет хороший! Не заражусь я, если ты за это боишься!] - [Человечка-а,] - угрожающе пробасил митачурл, - [пусти нас по-хорошему, а то затопчу.] Софья раздраженно выдохнула через нос, прикрыв глаза. Люмин сердито скрестила руки на груди, нахмурившись. Что вообще, черт подери, происходило? Почему Софья подорвалась посреди ночи и пошла их останавливать? Что ее так напугало? Что она там себе навыдумывала? Нашлась здравомыслящая… и это она, которая сама не послушала травницу и пошла к дракону безоружная, что-то ей говорила? Люмин нужно было скорее идти в племя, до расселины в Вольфендоме — как до луны ползком, топать и топать, а она теряла время, уговаривая сбрендившую не пойми с чего подругу ее пропустить! Сюр, да и только… Отвратительная ночь. Как будто слишком реалистичный кошмар. Может, надо просто себя ущипнуть, и тогда Люмин проснется, и все будет хорошо, и можно будет рассказать Софье и Паймон про то, что ей приснился такой противный сон… Люмин даже действительно ущипнула себя за локоть. Локоть обиженно заболел. Сон, самое главное, никуда не делся. Ладно, продолжаем танцевать… - [Девочка моя, послушай,] - предприняла очередную попытку убедить Люмин никуда не идти Софья, - [знаю я, что мои слова звучат, как бред сивой кобылы, но правда, всем, что тебе свято, прошу — послушай меня на этот раз. Я просто чую, что беду накличешь, если пойдешь. Мое чутье мне сто раз службу добрую сослужило, пусть теперь и тебе сослужит. Не иди. Там что-то... злое.] - [Ясен пень, злое,] - фыркнула скептически шаманка, - [там болезнь. Софья, я честное слово не заражусь. Я же Люмичурл. Я неубиваемая. Ну хочешь, на мизинцах поклянемся, как у вас в Снежной делают?] Снежнянка только покачала головой и устало потерла лоб. Люмин не хотелось этого признавать, но поведение подруги начинало не на шутку тревожить ее. Софью только дурак назвал бы пугливой — до этого она спокойно шла к внезапно ожившему и оказавшемуся не в себе дракону, лазала в подземелья, да хотя бы тот факт, что она путешествовала совершенно одна где-то на другом краю континента относительно своей родины, уже о чем-то говорил! Гуслярка не была трусихой. Пару раз Люмин даже малодушно желала, чтобы ее подруга была чуть-чуть менее храброй — но только пару, правда; в основном сказительница являлась мозгом их троицы с соответствующей своей должности рассудительностью. Поэтому ее нынешнее поведение выбивало из колеи. У Люмин на руках было слово сородича, которому она безоговорочно верила — хиличурл хиличурлу о болезни в племени не наврет, - а у Софьи имелось только ее чутье, и Софья верила этому самому чутью и совершенно непоколебимо стояла на своем: не пущу, хоть ты тресни. ...могло ли там действительно быть что-то не то?.. Кто-нибудь, скажите Люмин, что ей все это снилось, и разбудите ее. Она совсем перестала понимать происходящее. - [Ага-а, полуночничаем!] - от внезапно раздавшегося почти у самого уха четвертого голоса Люмин вздрогнула, - [и по какому поводу у нас повышение геройской уползучести случилось? Сонь, ты им потакаешь? Нет? Правильно. Не потакаем пагубным начинаниям всяких безответственных личностей геройской наружности!] Люмин захотелось обиженно застонать. Или заорать во всю глотку, так, чтобы даже небо оглохло. Ну как так-то! Она и Софью-то убедить в необходимости похода никак не могла, а тут еще присоединился невовремя проснувшийся Подснежник! Сейчас он точно на снежнянкину сторону встанет, и пиши пропало… Да ну что такое! Отпустите ее! Серьезно, это уже не смешно, ей нужно срочно топать с сородичам, лечить больных, а не уговаривать двух надзирателей отпустить ее! - [Так, вы, сударь,] - целитель встал между митачурлом и Софьей и требовательно протянул руки, - [пациентку возвращаем мне и сообщаем цель своего прибытия. Не то, чтобы я не засек тебя еще когда ты только вышел на равнину… но цель прибытия все равно сообщаем. И Люмин отдаем.] Люмин ощутила, как державший ее митачурл напрягся. - [Не отдам,] - мотнул он мохнатой головой, - [мне шаманы велели принести ее. Мор у нас, а человечка эта уперлась и не пускает. Лучше, вот, ее с дороги убери.] - [О-о, моровое поветрие, говоришь?] - Подснежник не пойми от чего оживился, затем щелкнул пальцами — и из земли тут же совершенно бесшумно выросли, сыпля зелеными искорками, две лианы; растения обхватили тихо ойкнувшую Люмин и беспрепятственно забрали ее у ошалевшего от абсолютной наглости митачурла, переложив девушку на руки архонта и с едва слышным шорохом распавшись в изумрудную пыльцу, - [вот, так-то лучше. Ну-ка, ну-ка, а вот про мор — это уже поинтереснее. Симптомы у зараженных? Количество больных? Жертвы? Когда началась эпидемия? Последние контакты с другими племенами когда были? Кого в основном поражает болезнь? Чем лечите?] Люмин невовремя подумала, что на руках у Подснежника лежать действительно было удобнее. Ноги, по крайней мере, перестали болеть. Интересно… Ее последнее время удивительно много катали на ручках. Она была не против. Катайте. Вот бы еще на ручках Венти покататься… К ним подошла и встала рядышком, все так же выжидательно глядя на митачурла, Софья. Племенной воин под пристальным снежнянкиным взором и градом вопросов от Дендро Архонта заметно стушевался, и Люмин стало его искренне жаль — он же просто выполнял просьбу шаманов, он тут вообще ни при чем, а эти двое на него так накинулись… каждый бы испугался, если бы его сначала экстренно послали просить помощи у другого племени, а потом не давали бы вернуться домой, заставив отчитываться перед незнакомой человеческой девушкой и целым богом! Да даже если не знать, что второй — это бог, все равно разговаривать с двумя чужаками, когда дома у тебя больные сородичи, а эти самые чужаки так нагло отобрали того, кто мог бы исцелить твоих родных, и не отдают… Люмин, как смогла, ободряюще улыбнулась. Не бойся, подумала она, мы их убедим. Заставим, в конце концов, Подснежника пойти с нами, и тогда вообще все будет хорошо! Прорвемся! ...митачурл тяжело вздохнул, опустив плечи. - […не гневайся, шаманка, но я наврал,] - пробурчал он глухо, виновато опустив острые длинные уши, - [нету никакого мора. Обычное проклятие это.] ...мора не было? Люмин моргнула. Еще раз моргнула. И с нескрываемым облегчением выдохнула. - [Шаманы сказали наврать про мор, чтобы ты точно пришла,] - после этих слов все облегчение тут же куда-то улетучилось, и Люмин напряглась, - [там… маги Бездны к нам прилетали. Шаманы сказали, что это потому, что ветер нас защитить не смог, вот они и пришли, а иначе их бы не пустило просто, как сюда не пускает. Они из-за этого злые были очень.] - [Вы из Волчьих Лесов, получается…] - посерьезнел Подснежник. Митачурл утвердительно кивнул, все еще виновато прижимая уши к гриве, - [защита там и правда совсем тонкая, а у старого города и вовсе нет ничего. А теперь рассказывай все, как есть. И не пытайся врать.] Митачурл вновь тяжело вздохнул и почесал голову. А внутри Люмин медленно, но верно закипала злость. Мерзкие, трусливые маги. Нашли жертв там, где Венти не смог поднять защиту, и решили отыграться на ее сородичах, да? Вот сейчас она придет, приведет с собой и Софью, и Подснежника, проклятых вылечит, а потом… а потом найдет эти пищащие летающие комки с посохами и всех на куски порвет. Никто не проклинает ее сородичей и остается безнаказанным. Никто. - [Пришли они, маги эти,] - продолжил рассказ воин, - [сказали, что им добровольцы для проверки заклинаний нужны. Ага, добровольцы… знаем мы их «добровольцев». Показали своими пальцами погаными на нескольких наших, сказали, вот эти пусть будут. А там сестра моя попалась. А сестра, она, ну…] Он сжал и разжал кулаки. Никто не проронил ни слова. - [Племяшка у меня недавно родился. А сестричкина пара, он… он на охоте погиб, кабан его задрал. Эри одна осталась. Она у меня самостоятельная, боевая… но да не суть. Шаманы тут же сказали — как хотите, а Эри не отдадим, я тут же сказал, мол, меня берите, я любое ваше проклятие выдержу, только сестру не трогайте. А маги на нас обиделись. Сказали, мол, раз не хотите Эри — возьмем другого… и пальнули колдунством своим в племяшку. Потом ушли. Шаманы мне тут же за тобой приказали бежать, сказали — говори, что мор, а то ее не отпустят. Почуяли как-то по ветру и траве, что с тобой тоже беда какая-то стряслась… правы были.] Внутри лавой разлилась злость. Убьет. Она убьет летающих ублюдков на месте. Разорвет на части голыми руками и засунет их посохи им же в глотки! Позариться на кормящую маму, а когда ее не отдали — кинуть заклятие в новорожденного ребенка! Она им шеи посворачивает всем! На плечо легла, приводя в чувство, чужая холодная ладонь. - [Где расположено ваше племя?] - спросил Подснежник. - [В самой расселине живем,] - митачурл, почуяв, что его, кажется, не винили, чуть оживился, - [с краю леса. Там не пропустите, она глубокая и длинная, от самой воды тянется!] - [Расселина. Понял,] - быстро кивнул целитель, - [значит, выдвигаемся сейчас. Сонь, идешь с нами, чем больше рабочих рук — тем лучше.] - [Пять секунд тогда обожди, Подснежник,] - попросила Софья, - [Паймон с собой возьму. Мне далеко от нее отходить нельзя.] - [Понял. Беги скорее.] Снежнянка кивнула и бросилась прочь. «Только бы малыш был жив, - мрачно подумала Люмин, - времени прошло уже много, но шансы, надеюсь, есть… только бы маленький был жив». Маги у нее за все поплатятся. За ребенка — втройне. *** - Har ikke sett hverandre på lenge, fjell. Хребет ответил ледяным ветром, пронзительно засвистевшим в ушах и обжегшим холодом щеки. Венти вздохнул. Видимость, как обычно, была никакая — протяни руку, и нестихающая пурга, плачем по древним временам вьющаяся по забывшим человеческие шаги тропкам, скроет кончики пальцев от твоего взора. Здесь, с нависшего над обрывом каменного мостика, в хорошую погоду было бы видно, наверно, далеко-далеко за край света — и весь Мондштадт, и Инадзуму на юге, и даже Темное Море, но хорошей погоды этот край не видал тысячелетиями. В других землях светило солнце, шли дожди, бесновались ураганы и засыпал дороги раскаленный песок, а на Драконьем Хребте неизменно выла пурга. День за днем, год за годом, столетие за столетием — одна только метель, нескончаемая, полная скорби, бессильной злости и тоски… Венти, обняв себя крыльями, прислонился затылком к постаменту собственной статуи и вытянул ноги. - Jeg vet at du fortsatt ikke liker meg. Jeg vet at du er sint og trist. Tross alt er du akkurat som ham. Eller kanskje han er den som alltid er akkurat som deg. Если спросить у мондштадтских искателей приключений, как бы они описали Драконий Хребет, можно услышать в ответ много разных определений. Жестокий. Не знающий пощады. Не признающий слабости, не прощающий ошибки. Красивый. Завораживающий. Страшный. Холодный. Венти бы сказал... неупокоенный. Иногда ему в ветре слышались голоса людей, которых он никогда не знал, песни на языке, от которого не осталось слов, шаги на снегу там, где живые не ступали десятки столетий; Венти знал, что на горе обосновались хиличурлы, но это точно были не они. Может, ему просто слышалось. Смертным же слышится — почему не может слышаться ему? Но сейчас, невзирая на пургу, вокруг было тихо. Хребет не передразнивал его голосами неживых, и архонт со слабой улыбкой подумал, что пик его внимательно слушал. Расщедрился, что ли, по поводу возвращения соседского бога из долгого сна? Венти искренне радовался и этому маленькому проявлению милосердия. Обычно Хребет вел себя, как злопамятный и мстительный мертвец. - Men du vet... jeg har noen gode nyheter til deg, - усмехнулся мягко бог, прикрыв глаза, - det er en jente jeg er sikker på at du kommer til å elske. Hun er modig, hun er snill og bestemt. Hun skal gjøre det ingen av oss turte da. Hun kommer til å frigjøre deg. «Вот ты рассказал им про Селестию, теперь все знают, что боги с летающего камешка — трусы, подлецы и прочие нехорошие господа, молиться им станет зазорно, и что дальше? Новый Сал Виндагнир? Снова ледяная пустыня, как было при Декарабиане?» Он не злился на Мурату за то, как она на него тогда взъелась. Он понимал ее. Понимал и не осуждал за такой страх перед Селестией. Все они, в конце концов, боялись Селестию. И Моракс, и Барбатос, и Баал, и Набериус, все — кроме Астарот, наверно. У Астарот страха перед Селестией не было, как и благоговения и уважения; еще до Катаклизма, наблюдая за подругой на встречах Семерки, архонт редко, но все же думал, что та просто выжидала момент, когда божества Небесного Порядка наконец-то покажут свою истинную суть, чтобы объявить им полноценную войну и непременно победить. Астарот всегда так по-человечески верила в собственные силы, когда знала, что права… Осталось ли в ней это? Венти так надеялся, что осталось. Тысячи лет назад никто не рискнул пойти наперекор Селестии, и все эти годы Драконий Хребет стоял молчаливым напоминанием о трусости. «Благоразумии, - поправил бы его Моракс, если бы слышал, - не жертвовать своими людьми ради чужих — благоразумие, а обратное — безумство, непозволительное для бога».

Men kongen ville si, «Dere er alle bare feige som ikke vet hvordan de skal samarbeide.» Kanskje han ville være den som har rett. De prøvde egentlig aldri å kjempe side om side.

Но теперь у них была Люмин — Люмин, которой Селестия была не страшна, Люмин, которая была из тех, кто будет до последней капли крови биться за правду, сломя голову бросаясь в огонь и ураган, чтобы спасти других. Подснежник сказал ему, что Люмин — их шанс исправить все, что они наделали в прошлом, и Венти ему верил. Может, это было трусостью и безответственностью — оставлять все на нее. Может, он поступал неправильно, отдавая судьбу Драконьего Хребта в ее руки, зная, что после его рассказа она однажды точно придет сюда. Может быть, он снова бежал от своего долга. А может, он наоборот поступал правильно. Хребет не любил чужого бога, и поставленная на каменном мостике статуя не означала, что гора отныне принадлежала Мондштадту и его архонту. Нет, ничуть; Венти не хотел контроля над заснеженной землей. Он уже и сам, признаться, плохо помнил, почему поставил статую здесь — может, так он пытался извиниться перед Хребтом за то, что когда-то не попытался его спасти, может, он хотел попробовать своими силами развеять колдовской холод и не смог… старые намерения потерялись под снегом и льдом. Но Люмин не была архонтом чужого народа. Люмин вообще пришла из другого мира, и, быть может, ее своевольная гора решит подпустить так близко, как еще никого не подпускала доселе. Может быть, злопамятный мертвец все-таки притихнет под живым полубожественным теплом девочки-звезды. Может быть, Ирминсул вскоре вновь зацветет. - Vær forsiktig. Mørket nærmer seg, - Венти поднялся на ноги и повел крыльями, - og hvis dagen kommer da mitt folk vil søke tilflukt her, vær så snill… Он повернулся к горе лицом. Драконий хребет внимательно глядел на него пятнами снега и острым пиком, окольцованным облаками. - Ikke forlat dem. Vis dem barmhjertighet. Fordi jeg vet at han ville ha vist nåde hvis han hadde vært der. ...хотя, может быть, он слишком сильно в него верил. В конце концов, прошло несколько тысячелетий — сколько милосердия могло остаться в душе последнего короля за такой срок? И почему Венти вообще начал о таком думать?.. Надо было проветриться и навестить Дурина. Все хорошо. Никто не собирался умирать. Мондштадт под печатями, за ним бдит вездесущий Подснежник. Его люди защищены. Все хорошо. Но на душе все равно отчего-то скреблись кошки. Ветер, наверно, слишком недобро выл — все-таки Хребет Барбатоса никогда не жаловал… *** Не спалось. В груди поселилось тянущее ожидание чего-то нехорошего, и как бы Джин ни пыталась убедить себя, что это просто остаток дурного сна, тут же вылетевшего из головы, не давал ей покоя, снова уснуть ей не удалось. На поляне царила невероятная тишина и полнейший штиль, ветер не шелестел даже в кроне великого древа, которое, казалось, словно само излучало энергию анемо. Суеверная часть леди Грандмастер подумала, что это леди Веннесса разбудила ее, предупреждая о грядущей опасности, а рациональная напоминала о защитных печатях, поставленных самим лордом Барбатосом, через которые никакая тварь Бездны не смогла бы пройти. Они были в безопасности. Так почему она никак не могла успокоить тревожно бившееся в пустой грудной клетке сердце? Сбоку тихо зашуршало. Джин обернулась. - Зло идет, укрытое ночью, по святым краям, - рядом с ней на траву опустилась хмурая Фишль и прижала колени к груди. Сидевший на ее плече Оз пристально глядел куда-то в сторону древней столицы, - раньше только Принцесса смела шагать столь дерзко и властно по землям обреченных миров, возвещая их конец. - Фишль?.. - Джин непонимающе нахмурилась, - ты кого-то чуешь? - Истинно так, леди Грандмастер, - кивнул, не отвлекаясь от наблюдения, Оз. - Вряд ли это кто-то враждебный, - покачала головой женщина, - мы защищены печатями лорда Барбатоса. Сквозь них никто без его ведома не пройдет. Мы в безопасности. Они в безопасности. Никто не пройдет, а если и попытается, то лорд Барбатос тут же его почует и придет на помощь. Эта ночь будет тихой. Почему-то это звучало так, будто Джин пыталась успокоить сама себя. Фишль взглянула на нее с нечитаемым выражением лица — женщине почудилось, что девушка смотрела на нее с почти что мольбой — и отвернулась, поставив подбородок на коленки. Ветер бы. Сейчас так не хватало ветра — теплого или холодного, мокрого после ливня или иссушающего, прямиком из пустыни — хоть какого, лишь бы прогнал этот давивший на уши и грудь штиль. Чтобы над степями — и ни единого дуновения, чтобы в листьях Дерева Веннессы и не шептались крохотные потоки анемо? Скажи это какому мондштадтцу еще месяц-два назад, и тебе бы рассмеялись в лицо, сказав, что ты несешь чушь. Но вот оно. Над степью стоял мертвый штиль. Джин любила Нагорье Ревущих Ветров именно за эти самые ветра — каждый раз, когда ей удавалось урвать свободный денек, она приходила сюда, под сень древнего древа, и молча слушала, как изумрудные листья шептались над головой. Когда она была помладше, она воображала, что это духи древних героев говорили друг с другом на языке, непостижимом для живых людей, и это успокаивало ее; изредка ей приходила в голову совершенно дерзкая мысль — а что, если, когда придет ее время, она станет таким же духом ветра, ее голос обратится шепотом листьев, а воля прорастет крепкой веткой? Что, если она все-таки будет достойна встать в один ряд с самой Веннессой и присматривать за Мондштадтом с небес? Хотя теперь, зная правду, она задавалась вопросом, а хотела ли она вовсе на небеса... - ...говорят, что солнце нынче черно, а луна бела, - прошептала невпопад девушка, и Джин, очнувшись от мыслей, замерла, - король мой, сними корону, и иней в твоих ладонях рассыпется звездами и коронует утро, что ты не сможешь назвать своим; рыцарь мой, жди луну — она придет и скажет тебе: смотри на юго-восток, преклони колено, опусти голову; звезды падут с неба ей в руки и станут осколками древнего льда, и быть тебе королем снова. У солнца корона черна, у луны белый венок; солнце пыталось осветить бесконечную ночь и не сумело, и стало ночью само — но если луна, отражая снежную белизну и помня солнечное тепло, посветит на мертвую землю, в этой земле проснется первый цветок. Слушай песню цветка, принцесса-луна — песня знает путь из мрака на свет, ты только веди… На этот раз Оз не сказал ничего. Джин в полном замешательстве уставилась вперед, куда-то в сторону древней столицы. Фишль всегда говорила вычурно и витиевато, но понимать ее было несложно. Более того, ее речи было полезно слушать — у девочки по словам Лизы наблюдался поразительный дар к спонтанным пророчествам; что еще удивительнее, когда юная следовательница предсказывала что-то, она не впадала в транс, она не забывала сказанное через секунду — она помнила свои слова, как все остальные. Она просто говорила то, о чем думала. «Отправить девочку к правильным наставникам — и лет через пять-десять Гильдия получит удивительнейшую ведьму столетия, - ворковала с улыбкой Лиза, разливая чай по чашечкам в один из их совместных вечеров в библиотеке, - сама по себе умная и наблюдательная, знающая много интересных вещей, начитанная едва ли не больше меня, так еще и настолько сильная, что при получении Глаза Бога создала настоящего фамильяра, обладает даром предвидения — а может, заберешь ее в рыцари, пока не поздно, как думаешь?» Фишль действительно была поразительной девочкой. Но вот ее последние слова Джин не понимала в упор, и, памятуя о ее способностях, чувствовала, как внутри все скручивало неясной тревогой. Принц-солнце, принцесса-луна, цветок, пение которого выведет из темноты, и неизвестный король, которого луна коронует снова… Женщина зябко повела плечами. Ночь казалась не по-летнему холодной. Фишль больше не говорила ничего, и Джин решила пока что об этом не думать. В конце концов, сейчас она, хоть и не ощущала этого, была невыспавшейся, и попытки размышлять о чем-либо серьезном и непонятном вряд ли бы привели к чему-то толковому; она подумает об этом завтра. А пока что… пока что было бы хорошо вернуться и попробовать уснуть снова, но что-то подсказывало Джин, что этой ночью снов ей больше было не видать. Она, щурясь, вгляделась в ночную темноту. Тихий палаточный лагерь на фоне безветренной степи казался почти зловещим, нагоняя то ли тоску, то ли смутное беспричинное волнение, такое, какое бывает, когда знакомый до последней детали вид вдруг начинает казаться чужим. Фишль все сидела, прижав колени к груди и не шевелясь. Оз деловито чистил перья. А потом глаза Джин различили впереди черный силуэт, и тревога, тянувшая внутри и не дававшая спать, моментально сменилась беспричинным леденящим ужасом. Даже не ужасом. Паникой. Самой настоящей паникой, облепившей внутренности колючим инеем и заставившей сердце суматошно заколотиться об ребра; сбоку взлетел, шумно захлопав крыльями, Оз и стремительной пурпурной молнией помчался прочь — будить остальных, поняла Джин. - Фишль, встань за мной, - тихо скомандовала, поднявшись на ноги и призвав в руку меч, женщина, и юная следовательница послушно шагнула ей за спину, - не суйся на передовую. Я не знаю, насколько у нас у всех зажили раны, но у тебя они точно были посерьезнее моих, так что постарайся по возможности сохранять силы и не подставляться под удар. Черный силуэт тем временем неторопливо приближался, идя как будто по своим владениям. Краем глаза Джин заметила шевеление то тут, то там; в стихийном зрении мир стремительно вспыхивал разноцветными светлячками — крио, гидро, пиро, гео, кое-где мерцало электро — словно, как в старых сказках, часовые на стенах передавали сигнальный огонь от одной башни к другой, предупреждая друг друга о надвигавшейся беде. Хотя почему «словно». Так оно и было. Отвлекшись на секунду от слежения за приближавшимся незнакомцем, Джин разглядела в ближайшем скоплении вооружавшихся Фатуи командира Заменгоффа, застегивавшего плащ и уже надевшего темно-красную маску на лицо; мужчина, почувствовав на себе чужой взгляд, обернулся на леди Грандмастер и коротко кивнул — женщина кивнула ему в ответ. Послышались нестройные приближающиеся шаги, и через несколько секунд рядом с Джин и Фишль встали растрепанные после сна, но уже собранные и готовые к бою капитаны и присоединившийся Дилюк. Подошедшая Лиза моргнула и прищурилась, и ее глаза на мгновение полыхнули пурпурным в темноте — перешла на стихийное зрение, поняла женщина и мысленно покачала головой: мертвый номер. Она сама ничего не разглядела, направлявшееся к ним существо не источало никакой энергии, словно было обыкновенным человеком. Библиотекарша, увидев то же самое, нахмурилась; рядом недовольно цыкнула, тоже, должно быть, попытавшись посмотреть стихийным зрением, Эула. Палаточный лагерь спал, не чуя шедшей прямо мимо него беды. Силуэт неумолимо приближался к рыцарям, не обращая внимания на наставленные ему в спина дула элементальных ружей. Телосложением существо отдаленно походило на молодого парня среднего роста; ни черт лица, ни цвета волос разглядеть не представлялось возможности — оно все было буквально закутано в черный дым. Джин и не старалась разглядеть. Все моральные силы уходили на то, чтобы просто-напросто не отворачиваться. Сердце билось где-то в горле. Кто это вообще такой был? Как он прошел сквозь барьер незамеченным — раз лорд Барбатос не пришел, значит, скорее всего он о прибытии незнакомца не знал — и что ему было нужно? И если быть совсем честными — у них был хоть какой-то шанс выжить? - От всего ветер закроет, только что солнцу ураганы или штиль? - дрожаще прошептала Фишль; Оз приземлился ей на плечо, и стоявший рядом с ней Беннет, которого ворон тоже разбудил, отрешенно погладил фамильяра по голове, - солнцу всюду дорога открыта, нет для него ни запретов, ни приказов. Идет оно, куда ему вздумается, и правит, кем пожелает; покуда может оно жечь небеса, что ему испепеленные земли, лишенные жизни его безжалостным жаром? Солнце… Солнце. Принц-солнце. ...принц?! Силуэт вдруг остановился и исчез, словно сдутый ветром черный пепел. Мир замер на долгую секунду. А потом стелившийся по земле дым собрался прямо перед дрогнувшими и покрепче сжавшими мечи воинами в силуэт снова, приняв на этот раз куда более телесную форму. ...действительно — словно юноша ростом немногим повыше Альбедо, закованный с ног до головы в глухую, напоминавшую драконью чешую броню, не отражавшую свет. Чудовищно страшный юноша, походивший больше на провал в ткани мира, чем на кого-то человекоподобного — настолько черным был материал, из которого он сделал свое облачение; Джин даже показалось, что перед ней была действительно дыра, а не живое — если вообще так можно было сказать — существо. В ушах стучала, оглушая, кровь. - Кто ты? - все-таки нашла в себе силы спросить женщина. Голос предательски дрогнул. Она могла бы приказать себе держаться, не показывать, что ей было до слез, до удушения жутко, что ей хотелось провалиться сквозь землю, лишь бы страшное создание, обошедшее поставленный архонтом ветряной барьер, не смотрело на нее, но… Оживший кошмар не шелохнулся. Джин не могла разглядеть, дышал он или нет. Он поднял руку со сложенными для щелчка пальцами.

Вы же сами сказали. Я ваше солнце.

Щелк. *** Лагерь казался… мертвым. Люмин ожидала увидеть воинов на постах, башни с арбалетчиками, шаманов, ухаживавших за проклятыми и ранеными, хоть какую-то детвору, гонявшую птиц или кучковавшуюся у костра, но вместо этого ее встретила абсолютная тишина. Нет, какие-то хиличурлы тут все-таки обитали — пара стрелков отсалютовала вернувшемуся митачурлу и с подозрением уставилась на несшего шаманку архонта, - но с ними лагерь выглядел даже печальнее, чем если бы он был совершенно пуст. Почти как тонувший корабль, с которого сбежали все крысы за исключением ставших совсем немощными от старости или болезней и тех, кто решил оставаться с обреченными сородичами до самого конца. Люмин, сидевшая у тихо потрескивавшего племенного костра, устало погладила спавшую у нее на коленках Паймон по голове. Феечка за все время их экстренного путешествия проснулась лишь один раз, когда Софья еще там, на равнине, унесла ее с належенного места: девочка сквозь полудрему спросила, куда они пошли, а снежнянка только легко коснулась губами ее лба и сказала спать дальше. Больше Паймон царство Морфея не покидала. Путешественница в который раз окинула взглядом лагерь в расселине и тоскливо подумала, что место жительства Буревестников выглядело уютнее в разы. Здесь не было ни дозорной башни, ни простора, ни запаха моря и горных цветов, ни нагретой летним солнцем травы, пахнувшей по-особенному тепло и пряно; здесь были только тяжело нависавшие над головой высокие склоны оврагов, жесткая и холодная от не исчезавшей даже в полдень тени земля, на которой было неудобно спать, и поросшие сорняками камни древней дороги, по которой давным-давно не ходил ни один человек. Да и хиличурлы ходили мало — по крайней мере, на север. На юге было озеро, огромное, красивое, полное сладкой и свежей воды, с величественными скалами на другом берегу, и туда народ ходил часто и с удовольствием. На севере же дорога приводила ко входу в старый город, в котором ничего, кроме руин и бродивших металлических гигантов — стражей руин, вспомнила название Люмин, - интересного не наблюдалось. С некоторых пор проход туда и вовсе отсек непроходимый ветряной барьер. - [Ничего хорошего в той стороне отродясь не было,] - пробурчала тихо на вопрос шаманки о старом городе Эри, баюкая запеленатого в тряпочку сына, - [даже рада тому, что проход туда наконец закрыли с концами. Мелкие туда раньше бегали и постоянно бились обо что-нибудь — даже вот когда я мелюзгой была, мы туда пошли, и один из мальчишек попробовал залезть на колонну. Навернулся на полпути и расшиб затылок. Так и не поумнел, надо сказать, все такой же бестолковый. Может, мозги тогда отшиб, вот как тупым был, так тупым и остался…] Люмин на это только понимающе хмыкнула. Расселина давила на нее. Хотелось вернуться назад, хотя бы на равнину, а в идеале — домой, на утесы, к морю и соленому воздуху. Здесь, внизу, совершенно не дул ветер; тишина стояла оглушающая, Люмин, наверно, могла бы услышать собственное сердце, если бы сосредоточилась и прислушалась. Иногда казалось, что стены обрывов медленно-медленно начинали сдвигаться, ползти друг к другу, и девушка внутренне сжималась от этой мысли — сразу вспоминался и поход за папоротником, и то, как их завалило камнями; а если завалит и здесь? Если отвесные склоны не выдержат, если их края все-таки осыплются и рухнут, погребая под собой неосторожно укрывшихся под ними людей и хиличурлов? Если… Паймон крепко сжала палец Люмин во сне и на секунду нахмурилась. Девушка, тихо фыркнув, провела по чужим белым волосам, мягко убирая упавшую на нос прядку. Малышка расплылась в улыбке и перевернулась на другой бок, что-то невнятно пробурчав — кажется, про медовое мясо с морковкой и слаймовое желе. Единственное, что радовало во всем этом походе, так это то, что обошлось без жертв и серьезно пострадавших. Брошенное в ребенка проклятие оказалось слабым — наверно, маг швырнул его без подготовки, на чистой злости, и потому не додумался вложить много силы. Люмин оставалось только залечить маленькую ранку на виске и с помощью Подснежника прочистить организм малыша от попавшей с заклятием Порчи — она могла бы справиться и сама, но архонт настоял на том, чтобы контролировать процесс. «Сам я вмешиваться не буду, чтобы свою заразу не занести, - пояснил он, - я только проконтролирую твою дозировку силы». Вымывала Люмин не чисто своей энергией, а как и в первый раз — смешивая с анемо, кроме того постоянно следя за тем, какую силу она вливала и в каких количествах. Получилось ожидаемо медленно и топорно, но зато эффективно — малыш был жив, здоров и очищен от всякой возможной заразы, и это было главное. Потом Люмин осмотрела остальных подошедших к ней хиличурлов, честно заявила, что Порчи в них нет, и отпустила с миром. Теперь же лагерь, как ему и полагалось глубокой ночью, спал — неспокойно, но все же спал, а шаманка уснуть никак не могла, гипнотизируя вместо этого племенной костер и то и дело кидая в него с пальца алые искорки пиро. Как тогда, в день осады… она так до сих пор и не поняла, отчего огненная стихия внутри нее в тот день как с ума сошла. Чуяла, что ли, что что-то произойдет, и поэтому взбесилась? Кто ее знает. Люмин стихии на разумность и способности к предсказаниям проверять не пробовала. По-странному в сложившейся ситуации радовало то, что девушка в своей бессоннице была не одинока. Софья после отбоя поначалу попыталась уснуть, как и было положено, но, провалявшись какое-то время, решила, что бесцельно пялиться в небо было занятием, ей не подходившим — и поэтому она встала, размяла плечи и пошла смотреть на воздушный барьер. Посмотрела, сказала, что ей не понравилось, и пошла в другую сторону. Потом снова вернулась. Снова пошла к барьеру… Так снежнянка и коротала ночь, бесцельно шатаясь туда-сюда и периодически возникая в поле зрения подруги. Люмин, заслышав знакомое глухое постукивание сапог по разбитым дорожным камням, оторвалась от созерцания костра и подняла голову. Софья остановилась, сцепив руки за спиной и уставившись прямо в усыпанное звездами небо, тяжело вздохнула — и вместо того, чтобы продолжить путь и в очередной раз дойти до мирно гудевшего и светившегося мутной бирюзой ветряного заслона, свернула с дороги и направилась к Путешественнице. - Грустно здесь, - шепнула она, усаживаясь на траву по правую руку от девушки, - грустно и холодно. - Я думала, снежнянцы холодоустойчивые, - фыркнула Люмин. Софья на это только покачала головой, улыбнувшись. - Ну погляди на меня, девочка моя, где я холодоустойчивая? - снежнянка, повернувшись полубоком, протянула шаманке руки — те, как всегда, были в перчатках, - лето на дворе, жара — не продохнуть, а я в двух платьях, сапогах да перчатках хожу. Был бы плащ — и его бы на плечи набросила, а то воздух промозглый по ночам, до самых костей пробирает. Мне на тебя даже смотреть порою холодно. Люмин оглядела себя, как смогла, и коротко фыркнула. Она всегда была зимним ребенком и предпочитала абсолютный ноль испепеляющей жаре, но при этом все равно терпеть не могла мокрую промозглую прохладу навроде той, что царила в ущелье. Вот вернется Подснежник, и они отсюда уйдут, вернутся обратно на равнину и там отоспятся. Куда он, кстати, запропастился так надолго… - А где Подснежник? - За волчьим крюком, поди, ушел, - пожала плечами, светло улыбнувшись, Софья, - почуял незнакомые ягоды и был таков. Ищи-свищи его теперь в чаще… вот ведь шебутной, а. Прискакал ко мне, счастливый, аж светился весь, сунул под нос целую горсть этих синих ягод и говорит — смотри, смотри, Сонь, эндемики! Нигде такие больше не растут! Наберу целую гору, отвезу в Сумеру, буду там выращивать и новые виды выводить! Она тихо и нежно рассмеялась в кулачок. - Живой такой и яркий, - покачала снежнянка головой, - даром что весь цветом как пепел, черный да белый. Бесцветный, а жизнь так и бьет ключом. Всюду носится, все-то ему неймется, все-то ему надо… не архонт, а чудо. О. О-о-о. О-о-о… Люмин не смогла удержать рвавшуюся наружу наиехиднейшую из ухмылок. Софья, заметив гримасу подруги, только вопросительно вскинула брови, но в черно-ежевичных глазах блеснуло понимание. - Вы посмотри-ите на нее, - протянула, хихикнув, Путешественница, - что, втрескалась? Снежнянка моргнула — и тихо прыснула со смеху. - А любопытной Варваре на базаре нос оторвали, - и в подтверждение своих слов она легонько сжала кончик носа не успевшей среагировать Путешественницы, тут же отпустив. - Какие кровожадные у вас в Снежной присказки, - потерла лицо, в притворном недовольстве сморщившись, Люмин, - то про мизинец, где тебе пальцы за ложь отморозить хотят, то про носы, которые за любопытство отрывают. Как вы вообще целые с такими нравами остались? Софья, хихикнув, пожала плечами. - Врать и лезть не в свое дело не будешь — и нос цел будет, и пальцы на месте останутся, - ответила она, - просто же. Люмин, потерев нос, фыркнула. В груди заискрилось как-то по-особенному тепло и радостно. Она угадала! Ее подруге правда кто-то нравился! И-и-и, вот сейчас они ка-ак вернутся, она ка-ак выспится, ка-ак включит все свое люмичурловое злодейство, превратится в мирового гения и придумает, как… ...а да никак. Подснежник занят. Люмин быстро скисла. Даже не из-за того, что едва начавший формироваться великолепный план по сведению двух замечательных личностей оказался моментально зарублен, а из-за того, что, ну, это была Софья. Ее подруга, которой понравился не тот. Люмин по собственному огромному опыту путешествий и общения с кучей людей знала, насколько иногда это бывает больно. Конечно, всегда оставался вариант, что снежнянка невинной шутки ради только что обвела ее вокруг пальца и никто ей на самом деле не нравился, но… Люмин знала ее достаточно хорошо, чтобы с уверенностью сказать, что нет. Нравился. Это было слышно и видно и в том, как девушка только что говорила о Подснежнике, как улыбалась, даже в том, что она потягала подругу за нос! - Не горюй по мне, Люми, - хмыкнула, прочитав все по шаманкиному лицу, Софья, и девушка неопределенно фыркнула в ответ, - знаю, о чем ты думаешь. Не горюй. Невзаимно — оно, знаешь… оно не всегда больно. Не всегда плохо. Иногда оно даже хорошо, когда только один любит. Иногда даже бывает, что ты думаешь, что тебе нравится человек, а на самом деле тебе нравится мысль, что он тебе нравится. Если оно так, то оно и пройдет быстро, и больно не сделает. Все со мной хорошо будет. И с тобой тоже. - Фу, умности какие-то, - передернула плечами в притворном отвращении Путешественница — а потом, сообразив, что именно последним сказала снежнянка, скрестила руки на груди и шутливо нахмурилась, - эй! Что за тычки в мою сторону! - Паймон думает, что вам обеим пора спать! - на этот раз тычок оказался уже не метафорический — разбуженная девочка сердито ткнула Люмин пальцем в живот, заставив ту коротко охнуть и вздрогнуть, - ночь на дворе, вы две! Хватит елозить, Паймон улечься из-за вас не может! - Прости-прости, - рассмеялась Софья, осторожно взяла Паймон на руки, сняв ее с колен Путешественницы, и переложила на траву рядом с собой, - все, мы честно-честно тихонько будем. Прям шепотом, как мышки. Спи, малютка. - Бу-бу-бу на вас… Люмин, потерев предательски атакованный живот, только улыбнулась. Если бы Паймон хотела, она бы давно ушла от них в свое карманное измерение — она умела исчезать в любой момент, прячась в ей одном известном пространстве, просто не делала этого при Люмин. Но она до сих пор валялась с ними, слушала их болтовню и никуда не сбегала. Выходит, не так уж они ей и мешали. Софья поглядела еще немного на засыпавшую феечку и отвернулась, протянув руки к костру. Люмин, подумав, повторила за ней. Разогретый воздух приятно обнял ладони, и в ответ с них сорвалась непокорная алая искорка, тут же юркнувшая в огонь. Где-то рядом стрекотали ночные насекомые. Сна не было ни в одном глазу. У Люмин из головы все не шло ни осознание того, что ее подруга действительно в кого-то влюбилась, ни жалость от того, что влюбилась она в совершенно неправильного человека, а теперь к ним присоединились воспоминания о прошедшем дне и спонтанно случившемся песенном фестивале. Вспомнилась снежнянкина песня, которую она пела вместе с капитаном Кайей, вспомнилось то, как звучал ее голос — обреченно, но при этом по-странному тоскливо и весело сразу... Софья, Софья… про кого так можно было петь? - Софья-а. - Аюшки? - А расскажи про свой дом? - Про Снежную? - усмехнулась девушка, - и что тебе про край мой рассказать? - Не про Снежную, - помотала головой Люмин, - про дом. Про свой город, про семью… вот про это. Софья помолчала, чуть склонив голову и внимательно глядя на шаманку. Та смотрела на нее в ответ, не отводя глаза. - Ну и вопросы у тебя, родная, - хмыкнула неопределенно снежнянка, и Люмин от такой смены тона стало чуть-чуть не по себе, - отчего спрашиваешь такое? «Потому что ты никогда не рассказывала про свое прошлое». «Потому что я даже не знаю, кто твои родители и где стоял твой дом». «Потому что ты о моем детстве знаешь больше, чем я о твоем». - Когда ты сегодня —ну, вчера уже то есть — пела, - осторожно произнесла Люмин, - я ни слова не поняла, потому что я снежнянский не знаю, но… даже не знаю, как это объяснить, но мне показалось, что ты пела как будто про кого-то конкретного? Может, я просто навоображала, конечно, но все-таки. Мне просто хотелось узнать, про кого, потому что обычно поют про кого-то близкого, ну, и я подумала, что это может быть связано с твоим домом? Как-то так? ...Люмин показалось, что глаза Софьи, до этого поблескивавшие теплыми бликами отражавшегося в них костра, потускнели. Ой-ей. Не стоило этого спрашивать, не стоило… Снежнянка вновь неопределенно хмыкнула и отвернулась. - Диву даюсь, какое у тебя иногда чутье просыпается, - прошептала она, и расслабленная доселе улыбка сделалась невеселой, - шаманка, что с тобой поделаешь... права ты. У меня… друг был. - Был? - Был, - просто кивнула Софья, бездумно глядя в огонь, - был да сплыл. Ушел. Ищи-свищи его теперь… ходит где-то до сих пор, наверно. Даже писем не пишет, хотя и я хороша — тоже ни единой весточки ему не отправила. - Вы… - Люмин запнулась, подбирая слова — ей казалось, что она словно стояла на запорошенном снегом льду, где один неверный шаг — и провалишься в воду, - плохо расстались? Снежнянка пожала плечами. - Да как все, - ее голос прозвучал совсем бесцветно, - все расходятся, и мы разошлись. Что-то недоговорили, где-то недоделали, недообняли, недосмеялись… как все, Люми. Как все встретились, как все прошли немного вместе, как все разбежались в разные стороны. Он решил, что ему по другому пути шагать надобно, а я… а я по молодой дурости подумала, что он сам как-нибудь поймет, что не прав, что ему со мной надо дальше идти. Ну, не понял, как видишь. Иногда, знать, не только думать надо, но и говорить, а то на что нам язык дан. По молодой дурости?.. - Сколько тебе лет? - невпопад ляпнула Люмин. Софья обернулась на нее и слегка улыбнулась, чуть прищурившись. - Последний раз двадцать четыре было. А что? - ...кто вообще на вопрос о возрасте отвечает «последний раз было», - буркнула Путешественница. Гуслярка смешливо фыркнула. - Я, как видишь, - ежевичные глаза вновь потеплели, и внутри Люмин как будто разжалась пружинка, отпуская натянувшиеся нервы, - опять по мне горевать собралась, поди? Не надо, родная. Я свое отгоревала давным-давно, тебе мою боль проживать ни к чему. У меня все уже хорошо. Кто ушел — того проводила, кто пришел — с теми дальше и иду. Когда снова уходить вздумают, тогда и буду пытаться отговаривать, а пока- Снежнянка вдруг оборвалась на полуслове, вытянувшись по струнке. Люмин тоже это почувствовала. В один миг все стало слишком тихо. Даже не тихо, а как будто… Пусто. «Пусто» лучше всего описывало возникшее ощущение. Словно в один момент забрали что-то важное, что-то, что всегда было рядом, незаметное, но жизненно необходимое. Такое же ощущение, как когда просыпаешься от тишины, потому что до этого вокруг всегда был какой-то белый шум, убаюкивающий и успокаивающий, после которого тишина давит на перепонки и заставляет судорожно думать, что случилось. Девушка услышала биение собственного сердца. - Что… - Софья, затравленно оглядываясь, поднялась на ноги, - ничего понять не могу… Люми, чуешь? - Как будто что-то исчезло, - кивнула напряженно Путешественница, - но что… Девушка прислушалась к себе. Переключилась на стихийное зрение. Нет, ничего… только хиличурлы начали просыпаться и озираться, не понимая, что их разбудило. Что могло исчезнуть, что могло исчезнуть… думай, Люмин, думай! Что-то происходит, причем что-то максимально нехорошее! Давай же, думай! «Прислушайся к ощущениям еще раз, - посоветовал фантом, - это могло быть что-то, что действовало на тебя». Что-то, что действовало на нее?.. Люмин переключилась на стихийное зрение еще раз. Вокруг нее все так же мягко светилась бирюзово-рубиновая вперемешку аура анемо и пиро, Софью окутывало тонкое инеевое сияние крио; проснувшийся гидро-шамачурл на другой стороне дороги мерцал голубым, как и положено, огонь полыхал яркой краснотой, трава стала едва-едва более зеленой, почти не источая стихийного света- ...трава. Трава почти не светилась. Дендро! Исчезла энергия дендро! Точно, Люмин вспомнила — еще там, в лагере, она почувствовала, что сила природной стихии ощущалась гораздо слабее более агрессивных огня и ветра; она скорее вплеталась в чужую ауру и пряталась, сливаясь с ней, из-за чего можно было легко позабыть, что на тебя вообще действовало дендро-колдовство. Как жизнь. Незаметная, пока вдруг не исчезнет. Пока вдруг… не исчезнет… ...Подснежник?.. В ушах загудело. Нет. Нет, нет, пожалуйста, нет, только не его, только не его! Кто вообще мог ему навредить?! Венти же обвешал все вокруг непроходимыми для Бездны барьерами! Да даже если где-то и проходимыми, печати работали, если Люмин верно поняла, и как детекторы, Барбатос должен был моментально засечь вторженца! Может, Подснежник просто снял какое-то свое заклинание, которое до этого поставил? Но если да, то зачем? И почему без предупреждения? Если это было что-то лечащее, то он должен был сначала удостовериться, что нужный прогресс в исцелении уже достигнут, и только после этого отзывать заклинание, разве нет? Голову словно сдавили стальным обручем, и Люмин несдержанно выдохнула; Софья быстро обернулась на нее, но девушка отмахнулась — живая, дышу- И тут же поперхнулась запахшим той самой гнилью воздухом, лающе закашлявшись. Потом вернулась тошнота. «Ни черта я не выздоравливала, походу, - Люмин, когда ее наконец-то отпустило, мрачно утерла выступившие слезки, - а если и выздоравливала, то медленнее, чем думала. Подснежник держал меня на какой-то подпитке от своих сил, иначе меня бы сейчас так не жмыхнуло- ты еще кто такое?!» Топ. Топ. Топ. Топ. На дорогу, медленно и важно вышагивая, вышел Вестник. - Тебя сюда как принесло… - выдохнула ошеломленно Софья, - ты как через печати Барбатоса прошел, отродье?! - Печати? - дребезжаще усмехнулся монстр и, подумав, направился прямо к их троице; Люмин показалось, что в его левой руке что-то лежало, - а, эти странные рисунки на земле? Его Высочество снес эту жалкую попытку в щиты, просто пройдя мимо. Нашему повелителю надоело играть в честные битвы с местными божками. Его Высочество. Его Высочество был здесь. Принц Бездны просто пришел и одним своим присутствием снес божественную защиту?! Что он вообще был такое?! Надо было звать Барбатоса. Надо было срочно звать Барбатоса, Мурату, Моракса и кто там был еще, потому что дела были не просто плохи — дела были швах! Если эта потусторонняя тварь была настолько сильна, то Венти в одиночку выиграть этот бой шансов не имел. Вопрос лишь в том, куда- …только не говорите, что к Дереву Веннессы! Там же весь город! Там же все… Сердце ухнуло куда-то в пятки. - Не гляди на меня так, девчонка, - в голосе Вестника, обращавшегося к напряженной, словно натянутая струнка, Софье, слышалось омерзительное осознание собственного превосходства, от которого буквально руки чесались вскочить и оторвать ему голову, - я от такого взгляда начинаю думать, что что-то сделал тебе лично… о, или ты хочешь этот мусор в моей руке? На, лови. Его Высочеству порченное не нужно, а мне эта безделушка и подавно не сдалась. Вестник, успевший подойти достаточно близко, бросил снежнянке то, что до этого держал в левой ладони. Софья, подавшись вперед, поймала и сжала так, словно от этого зависела ее жизнь. Люмин только успела углядеть, что это было что-то маленькое, черное и с серебристыми вставками. И как будто мерцавшее ярко-зелеными искрами, как авантюриновое стекло. Долгую секунду тишины ничего не происходило — хиличурлы, остолбенев, в ужасе смотрели на пришедшего Вестника, сбоку подползла и замерла, судорожно вцепившись в руку Люмин, дрожавшая Паймон. Сама Люмин тоже застыла — умом она понимала, что нужно было что-то делать, нужно было выхватить из карманного измерения агат Агнидус и звать Мурату, нужно было хотя бы попытаться призвать хлыст или ураган и дать Вестнику отпор, нужно было докричаться до Венти, дозваться Подснежника и убедиться, что с ним все хорошо, нужно было так много… Но Люмин не могла ничего. Все тело сковало отупляющим страхом, и даже вдохнуть казалось непосильной задачей, не говоря уж о том, чтобы сдвинуться с места. Хотелось плакать. Хотелось закричать. Хотелось спрятаться, сбежать, укрыться хоть где-нибудь, лишь бы не чувствовать эту жуткую чужеродную ауру, исходившую от пришедшего Вестника — Люмин запоздало подумала, что не чувствовала такой же у тех, с которыми сражалась во время обороны Мондштадта, - хотелось сделать хоть что-нибудь. Не выходило даже дышать. Софья разжала ладони и взглянула на то, что ей швырнуло чудовище. И застыла каменной статуей. Люмин обмерла внутри, когда снежнянка медленно, как заевший механизм, опустила голову и мелко-мелко затряслась, прижав черную фигурку к груди. Софья, ее родная, непоколебимая, не боявшаяся никого, даже самих архонтов, Софья в один миг превратилась во что-то сломанное; Путешественница не слышала ни одного всхлипа, и от этого становилось еще страшнее. Это было почти что то же самое, что смотреть, как падают, рассыпаясь в каменное крошево, защитные стены вокруг твоего города, только на этот раз без грохота и дрожи земли. Только на этот раз — тихо, как треснувший витраж. - Один был величайшим поэтом и слышал, как свистит ветер на другом конце света, но не сумел услышать зла в собственной земле, - фыркнул насмешливо Вестник, подойдя вплотную к Софье — та даже не подняла на него голову, - другой думал, что видит больше остальных, но не углядел опасности у себя под носом. А ты слывешь среди людей певицей, что едва ли не более талантлива, чем сам бог песен… даже немного печально, что больше ты не расскажешь ни одной сказки о зле. Люмин должна была закричать. Люмин должна была позвать Мурату. Позвать Венти. Люмин должна была хотя бы швырнуть в Вестника хлыст. Хоть как-то остановить его. Сделать хоть что-то. Но она, парализованная ужасом, не сделала ничего. Вестник схватил Софью за лицо, заставляя взглянуть на себя и открыть рот, второй рукой вытянул ее язык, перестав держать за челюсть. В свободной руке блеснул синевой водный клинок. «Нет нет нет подожди пожалуйста нетнетнетнЕТНЕТ НЕТ-» Взмах. ...Софья, выронив фигурку, зажала ладонями рот и рухнула на колени, согнувшись пополам и истошно заревев. Вестник, бросив последний полный отвращения и жалости взгляд на девушку, срывавшуюся на визг и задушенные полувсхлипы-полувдохи, брезгливо отшвырнул что-то в траву и посмотрел на Люмин. Сердце колотилось в опустевшей груди. Голова гудела. В ушах набатом била кровь. Пахло железом. Сбоку заверещала Паймон. Вдох. Надо- надо протолкнуть воздух в грудь. Вдох. Вдох. Вдох. Ничего не слышно. Вдох. Перед глазами заплясали разноцветные мушки. Вдох. Софья булькающе закашлялась и выплюнула что-то темное и густое, в ужасе уставившись на траву. По губам и подбородку, капая на платье, потекло бордовое. На языке остался вкус железа. Вдох. Надо вдохнуть. Надо вдохнуть. Надо вдохнуть. Вдох. Ничего не видно. Сквозь гул донесся звук приближавшихся шагов. Вдох. В правый висок что-то острое и тяжелое влетело со всего размаху. И мир выключился.