Экзамен

— Ким Тэхён, оценка «хорошо», — названный вскидывает брови в удивлении и быстро печатает, что хотя бы не тройка, на что мама кидает ему стикер с обезьянкой, закатывающей глаза. И ничто не могло бы испортить его настроение сегодня, если бы не одно «но». Он помнил: вечером ужин с родителями Чонгука. Те до сих пор не знают, что их сын гей, и явно ждут милую девушку у себя дома. Но вместо девушки придёт амбал с татуировками и членом между ног. Тэхён закусывает губу, видя пропущенный вызов от бойфренда, и перезванивать желания нет. Впервые за всю жизнь он чего-то так сильно боится. В голове он прокрутил десятки сценариев встречи с родителями Чона — и все они заканчивались плохо. Самая ужасная — ножом лишают достоинства «за то, что пихнул туда, куда не надо». Но ещё страшнее, если им запретят видеться. Тэхён, конечно, насрёт на запреты, но сам Чонгук будет переживать. Он слишком любит и уважает своих родителей, чтобы идти против них. А заставлять выбирать между семьёй и Кимом — это значит убить его изнутри. — Ну и где ты пропадаешь? — Тэхён отвечает на третий звонок. — Тэ, я слышу твоё неровное дыхание, успокойся. Мои родители тебя не съедят. — Это слишком сложно. Твоё знакомство с моей мамой было лёгким: она знает, что я по мальчикам. А твои… — он замолкает на десять долгих секунд. — А вдруг они не примут? Крольчонок, что тогда будет с нами? — Я возле твоего университета. Спускайся. — Чон закатывает глаза, а потом мягко добавляет: — Тэ, они тебя полюбят, как я. Обещаю. Гудки звучат, как приговор. Без голоса младшего тоска и страх накрывают сильнее, но он всё же решается. Быстро спускается, берёт Чона за руку, садится в машину. По пути заезжают в магазин за цветами и тортом. Чонгук всё это время молчит рядом, будто растворился. — Будь собой. Они полюбят тебя, — шепчет он перед дверью. — Только без тупых шуток, ладно? — поправляет на нём толстовку, задерживает взгляд, и не выдержав, целует в губы. Ещё раз. Тэхён улыбается слишком пошло, хватает его за затылок и углубляет поцелуй. Языки переплетаются, рука соцветами опускается на задницу Чона и сжимает сильнее. — Я сейчас не сдержусь и трахну тебя прямо тут, — горячо шепчет он в приоткрытые губы. — Для этого я кое-что другое подготовил. Жди, — Чонгук отталкивает его и стучит в дверь. — Блять, это страшно… Давай я лучше пойду… — договорить он не успевает: дверь открывается. Женщина непонимающе смотрит на них обоих. — Я думала, ты будешь… — С девушкой? Да, мам, понимаю. Но я хочу, чтобы вы приняли меня таким, какой я есть. Иначе ноги моей в этом доме не будет. — Он топает ногой. Тэхён едва сдерживает смех: какой же он ребёнок. Конечно, его «нога» будет в родительском доме. Он ему и не позволит уйти, особенно с обидой. Он его любит до безумия и ни к чему плохому не подпустит. Даже трахнул он Чона только через девять месяцев после знакомства, хотя обычно никогда не держал член в штанах. А сейчас — джентльмен, протягивает цветы маме. — Чего? — мама поднимает бровь, а потом смеётся. Яйца у обоих сжимаются. — По тебе за три километра видно, что ты гей. Я знала, что ты приведёшь парня. Но не знала, что это будет репетитор. Вот и удивилась. Парни переглядываются. Тэхён чешет затылок: — Ахуеть, пронесло. За столом первое время тихо. Отец Чона сверлит Кима взглядом, и тот боится пошевелиться. Тэ пытался кое-как взять Гука за руку, дотронуться до колена, но младший отмахивался. Тэхён понимал и принимал, но пообещал себе отомстить. — И как вы познакомились? — нарушает тишину мама. — Ой, на дне рождения друга… — начинает Тэ. — Тэхён, я расскажу, — перебивает Чон. — На дне рождения Хосока. Он порезался о стекло, и я помог. Так мы разговорились, стали общаться. А потом он предложил встречаться. Никто не узнает, что всё было куда более телесно. — Чем увлекаешься, парень? — вмешивается отец. — Работаю графическим дизайнером, иногда помогаю отцу с бизнесом. — Тогда почему футболка вся в краске? — Он любит рисовать, пап, — отвечает Чон. — Поэтому вчера ты весь был в краске? — с прищуром спросил папа. Тэхён вспоминает вчерашнюю ночь — тело Чона, расписанное им, стоны, «Да, папочка, глубже». Он усмехается про себя. — Могу и на вас порисовать! — выпаливает. Мать поспешно перебивает: — Может, начнём кушать?! За ужином мама улыбалась Тэ, а отец так и сидел хмурый. Но Ким готов проходить через всё это снова и снова, лишь бы потом получить даже короткий прощальный чмок.

***

— Это было дерьмово, — смеётся Чон, заходя в квартиру Тэ. — Но я думал, что будет хуже. Типа, мой отец тебя нахуй вышвырнет. — Он продолжает смеяться, а Тэ цокает. На кухне их ждёт сладкий столик: торт и чай. — Поддержки от тебя не дождёшься, кроль. — Как это? Я поддержу тебя везде. Только попроси, — Чон залезает на стол на четвереньки. — Помнится, ты называл меня извращенцем. Сколько веков назад это было? — усмехается Тэ, чувствуя, как в паху наливается жар. — Я заразился от тебя, папочка, — мурлычет Чон, виляя задницей. Тэхён выходит, а потом возвращается с ремнём. Глаза Чона округляются. Воздух на кухне становится вязким, сладким, густым. Кухня будто подрагивает от их дыхания. Воздух становится густым, сладким, липким — как крем, расползшийся по плитке после падения торта. Чонгук — на краю стола, на четвереньках, ладони белеют от напряжения, взгляд блестит вызывающе, будто он заранее знает, как именно его сегодня сломают и соберут заново. Тэхён подходит близко, пальцы — как застёжки, которые щёлкают одна за другой: подбородок, шея, ключицы — и поцелуй. С них всегда всё начинается, и всегда чем-то большим заканчивается. Поцелуй — как затяжной вдох: вначале осторожный, затем всё более требовательный, пока язык не находит язык, пока не перехватывает грудь, пока в висках не начинает стучать один общий пульс. — Границы те же, — шепчет Тэ, не отрываясь. — Если что — стоп. — Угу… стоп-слово помню, — выдыхает Чон и улыбается краешком губ. — Но сегодня не пригодится. Я хочу, чтобы ты отодрал меня. Щелчок пряжки — звук, от которого у Чона мгновенно дрожат локти. Ремень ложится на стол рядом, как обещание. Тэхён поднимает взгляд, не торопясь, словно смакуя саму идею ожидания. Раздражающе медленный, уверенный — тот самый, от которого ноги у младшего сами шире становятся по стойке «под него». — Смотри на меня, кроль, — просит он и тут же исправляет: — Приказываю. Пальцы Тэхёна пробуют кожу на щеках, сжимают, и он плюёт в приоткрытый рот — ленивая, вязкая слюна тянется нитью, Чон глухо стонет, покрывается мурашками от этого мокрого унижения, и только тогда получает лёгкую, звонкую пощёчину. Не боль, а отметку — как подпись художника в углу картины. Удар — и дыхание рвётся. Удар — и сердце спотыкается. Удар — и всё в мире выцветает, оставляя только его голос: «Хороший. Мой». Футболка и штаны слетают одним движением — и Тэхён на секунду застывает. Чёрный лифчик с вышивкой обнимает грудь, тонкие бретели режут кожу на плечах; узкие стринги едва прикрывают самый наглый блеск — из-под них виднеется сочащийся член, стоящий колом. Картина дикая, развратная, доводящая его до смешка, который выходит совсем не смешным — низким, хищным. — Маленькая шлюшка… — шепчет он, поддевая пальцем бретель и щёлкая ею по коже. — Это сюрприз? Для папочки? Кивок — послушный, довольный собой. Тэхён разворачивает его ладонью на затылке, прижимает ребрами бёдер к краю столешницы, заставляя прогнуться. Ладонь гладит поясницу, другая — берёт ремень. Первый удар не сильный — пробный. Кожа теплеет фактически на глазах. Второй — ниже. Третий — по центру, туда, где тонко и чувствительно. Чонгук вздрагивает каждый раз, всхлипывает, теряется в собственных звуках — и ловит взгляд, который Тэхён ему подсовывает как спасательный круг. Взгляд — и он снова держится. Взгляд — и он снова «хороший». — Считай, — велит Тэ. — О-один… ах… два… Тэ… три… ещё… пожалуйста… — цифры превращаются в мольбу, а мольба — в стоны. Стол тихо поскрипывает, торт где-то внизу расползается по полу, запах крема смешивается с запахом кожи, пота и чуть горьковатой кожи ремня. Тэхён бросает его на стол, ладонью мягко проглаживает распалённые места — успокаивает, как после беговой дистанции: «хорошо, молодец, выдержал», и слышит, как у Чона от этого «хорошо» предательски срывается голос. Пробка выходит из него с влажным, неприличным звуком — и сразу же её место занимают длинные пальцы. Один. Пауза. Второй. Пауза, чтобы этим самым ожиданием разорвать связь между мыслью и телом. Третий — медленно, глубоко, настойчиво: Тэ знает, где надавить, куда толкнуть, какой дугой провести. Чонгук дышит часто, неровно, как рыба на воздухе, и почти плачет от облегчения, когда чувствует горячий язык — в щель, меж ягодиц — и дальше, глубже, без стыда, без жалости. Тэхён лижет его так, как будто это единственный способ говорить правду. Лижет — и говорит: «мой». Проталкивается языком — и говорит: «весь мой». Облизывает — и говорит: «не отпущу». — Па… папочка, я сейчас… я… — он обрывается, хватая воздух, пальцы съезжают со столешницы — ищут опору, находят только гладкость. Он даже не успевает закончить фразу — тело само кончает. Резко, щедро: сперма широкими, горячими полосами по столу, по животу, каплями — на лифчик, на бёдра. Мир на секунду белеет, как вспышка. Дыхание возвращается рывками, и он валится грудью на деревянную поверхность, но Тэ не даёт ему уплыть. Обхватывает за талию — и на плечо, как добычу. — Словно хищник поймал, — усмехается Чон, вцепившись в его плечо. — Поймал — и съем, — отвечает тот, целуя его прямо в смех. Спальня встречает их приглушённой темнотой и шорохом простыней. Тэхён укладывает его на спину, медленно раздевает — бретели тянутся и сдаются, стринги едут вниз, оголяя всё, что он считает своим. Поцелуи — на висок, на скулу, под ухо, в углубление ключицы — маленькие точки жара, из которых потом сложится карта ночи. Он стягивает с себя одежду, пока Чон следит за каждым движением — жадно, почти благоговейно. Смазка — щедрая, теплеющая на коже. Тэхён проводит ладонью по своему стояку, размазывает, привыкшая рука уверенно подготавливает то, что всегда оказывается «слишком», и только затем — внутрь. Медленно, как обещал самому себе в начале, и сразу глубоко, как требует тело в середине. Они всхлипывают одновременно — один от растяжения, другой от чувства «наконец-то». Ритм рождается почти сам. Сначала — ровный, как метроном: раз, два, вдох, выдох. Потом — быстрее, злее, глубже: раз-раз-раз, как прибой, который смывает берег до мокрого камня. Бёдра Тэхёна работают жестко, мощно; ладонь — на загривке, тянет его к себе; зубы — на плече, оставляют отметины, которые завтра будет негде прятать. — Слышишь? — шепчет он прямо в раковину уха. — Это ты так для меня звучишь. Мой любимый звук. Он выскальзывает, и Чон жалобно стонет, но успевает только втянуть воздух: Тэ разворачивает его лицом к себе, поднимает ноги, закидывая их себе на плечи — и входит снова. Глубже. Куда глубже? — туда, где у него заканчиваются слова. Чонгук хватается за его плечи, ногтями в кожу — оставляет бороздки. Голова запрокинута, горло открыто, из глаз текут слёзы, но это те, что от «слишком хорошо». — Я… хочу ещё… можно… — голос ломается на каждом слове. — Разреши мне… — Смотри на меня, — хрипит Тэ, едва дыша. Последние толчки — как удар сердца в горле. Он выходит, обхватывает себя рукой, быстрые, тяжёлые движения. — В глаза. Смотри. Они смотрят. Зацепка — как крюк на стене, на который вешают зимние пальто. Он дрочит на его живот, Чон — на себя, синхронно, как будто репетировали. Идеальный, грязный унисон. Чон срывается первым — стон, кончает, спазм; буквально следом — Тэхён, горячими, густыми, отметив его снова. Засыхающими под луной белыми росчерками — подписью по живой, дрожащей коже. Они падают — не друг на друга, а в друг друга, как будто там, внутри, действительно есть та ниша, где одному суждено лежать, пока второй дышит. Сначала — тишина. Затем слышно, как по стене от батареи сползает еле заметный тик-тик-тик. Сердце Тэхёна постепенно меняет марш на спокойный шаг. Чонгук делает вдох — глубже, чем за весь вечер. — Я, кажется, не просто люблю тебя, — говорит Тэ неожиданно тихо, будто боится спугнуть собственную правду. — Я схожу с ума. И не представляю, как дышать, если вдруг тебя не окажется рядом. Если не твои пальцы будут путаться в моих волосах по ночам; если не твои губы будут касаться моего плеча… Что ты со мной делаешь, м? Чонгук улыбается так, как улыбаются уже после — когда все маски отлипли вместе с потом, когда остался только один человек и второй. Он притягивает его к себе, утыкается носом в ключицу. — То же, что и ты со мной, — шепчет он. — Делаю тебя живым. Они ещё долго лежат, прислушиваясь к темпу друг друга — выравниваясь, как два метронома, которые наконец совпали. Потом Тэхён, неохотно, но всё-таки поднимается: — Душ. Ты весь липкий, — улыбается в голос. — Согласен… Но только «на ручках», — бурчит Чон, уже полузасыпая. — На шее понесёшься? — А ты против? Он и правда подсаживает его — неловко, но надёжно. Ванная встречает их тёплым паром и гулом воды. Тэхён намыливает ладони и медленно, тщательно проходит по каждому синяку, каждой красной полоске от ремня, каждой отметине зубов. Омывает их, как собственное преступление и собственную гордость. Смывает пену, целует туда, где болит, и туда, где приятно. Чонгук мурчит, как кот, иногда тихо ругается, когда вода щиплет, и каждый раз слышит в ответ смешок: «терпи, зайчик, я рядом». Потом — полотенце: мягкое, большое, чуть шершавое, как будто специально чтобы забрать с кожи остатки чужих рук. Потом — кровать снова, но уже иначе. Без тяжёлого дыхания, без рывков. Спинами друг к другу — и пальцы всё равно встречаются где-то посередине простыни, сцепляются. — Эй, — чуть слышно зовёт Чон. — Ммм? — Завтра ты мне нарисуешь новую картину? Прямо по мне. — Я уже рисую, — шепчет Тэхён, пропуская пальцы в его волосы. — Каждую ночь. И ночь, как всегда, верно подыгрывает: то, что нужно, уносит, а остальное — оставляет, чтобы было к чему утром прикоснуться.