Мне очень жаль, что мы умрём

      Тихий истеричный смех набатом прозвенел в ушах у обоих.       — Что смешного? — каждое слово отдается физической болью по всему телу, заставляющей голос срываться и хрипеть еле слышно.       — Я просто представил, если бы у нас получилось... — в горле стоит ком, из-за которого после каждого слова приходится делать новый глоток воздуха, чтобы не захлебнуться в собственных слезах.       А если бы получилось, что бы было?       Было бы смущение, вызванное последним, как казалось сейчас, признанием. Запоздалое, но от того не менее неловкое. Знаете, так иногда бывает: в моменты смертельной опасности думаешь, что ничего уже тебе не страшно. А потом, когда все самое ужасное позади, на тебя вдруг снова наваливаются житейские проблемы, которых ты себе, собственно, добавил перед прогнозируемой кончиной, и тут непременно возникает вопрос: «Ну и нахрена я это сделал?» И приходится разбираться со своими «героическими» поступками и словами.       Были бы взгляды, брошенные, казалось бы, вскользь, но успевающие зацепиться за каждую мелочь во внешнем виде того, чей образ уже въелся в зрачки и остался на обратной стороне хрусталика.       Были бы бессонные ночи, проведённые в воспоминаниях о той безумной ночи и попытках отмахнуться от навязчивой мысли о том, что все это было сном, бредом, галлюцинацией, что не было никакого признания, что все осталось по-прежнему, без шанса на взаимность.       Было бы приглашение на первое свидание. С запинками на каждом слове; с глазами, неловко опущенными в пол; с порозовевшими от волнения щеками; с бешено стучащим сердцем, готовым вот-вот выпрыгнуть, в клочья разорвав грудную клетку. Неважно кто, где и когда, оно бы просто было.       Были бы поцелуи. Сначала – лёгкие, робкие касания чужих губ своими, со временем приобретающие все новую и новую уверенность и напористость, но не теряющие при этом своей нежности.       Были бы громкие ссоры, а потом такие же громкие примирения, благодаря которым наушники Брайна стали бы использоваться в два раза чаще.       Была бы местная гоп-компания, пытавшаяся избить «педика», коим по их мнению являлся Ботан. И избиение действительно бы было, только не того и не теми, о ком можно было подумать.       Были бы попытки объяснить Оливии теорию струн и хотя бы три времени английского языка, каждый раз оканчивающиеся закатыванием глаз и поцелуем, после которого думать о квантовой физике не хотелось даже Ботану.       Были бы дешёвые сигареты, которые он так и не научился курить, а она так и не смогла бросить, несмотря на взаимные попытки заставить друг друга сделать это.       Да много чего бы ещё было. Какая, к черту, разница, что было бы.       Главное, что они были бы вместе.       Они были бы.       — Я тебя всегда любила, — осознание того, что это последний шанс на слова, так давно покоившиеся в ее сознании, бьёт если не внезапно, то безумно громко, заглушая все другие мысли. — Жаль, что... мы так и не побыли вместе, — воздух в лёгких заканчивается, заставляя Оливию делать паузу практически после каждого слова.       — Все это время мы не знали очевидных вещей... — во рту появляется солоноватый привкус от слез, стекающих по щекам бесконечным потоком. — Вместо того, чтобы бежать и гнаться, иногда нужно остановиться и прислушаться к вещам, которые окружают тебя...       — Вали уже отсюда, — Оливия даже в такой ситуации пытается казаться грубой, но дрожащий голос выдает ее состояние с головой, — мы опоздали.       — Любить никогда не поздно, — положив палец на кнопку, одно нажатие которой способно убить их двоих, но спасти при этом миллиарды других людей, он наклоняется.       Их губы соприкасаются.       Он нажимает.       Взрыв.       Они были.