Номера

Вороны кружат над кладбищем, шумят, каркают почти угрожающе — Олли, опираясь маленькими ручками на толстое, серое и холодное надгробье, глядит в небо и пытается их посчитать. Ничего не получается: все вороны одинаково черные, кучкуются и снова разлетаются, больше похожи на живую черную тучу, а не на стаю диких птиц. Папа Олли — мелкий адвокат, часто бывающий на кладбищах в поисках дела — за ее спиной говорит с родственниками очередного почившего, суеверно отойдя подальше от свежей могилы. Олли с любопытством оборачивается, когда чувствительные уши улавливают шершет земли с той стороны. Она чувствует носом, как сгущается воздух над новой могилой; слышит, как ветер неуловимо меняется, обращаясь к той стороне кладбища. Отцепляет пальчики от уже мертвого отчетливо надгробья, приближаясь к месту только что ожившего. Чтобы поприветствовать. — Здравствуй, номер тридцать семь. Она говорит негромко, почти тихо; присаживается на корточки чуть в стороне от надгробья, не наступая на могилу: помешает еще, а ей не хочется быть проклятой в свои семь наивных лет. Не скрывается от взрослых: они все равно думают, что она с воображаемыми друзьями говорит. Глупые. Воздух сжижается, на вкус становится илистым, болотно-желеистым, и Олли губами причмокивает, задумчиво ответствуя: — Конечно, я знаю, как тебя зовут: на надгробье же написано. Думаешь, я читать не умею? Воздух становится таким горьким, что она прикрывает рот и морщит носик. — Еще чего, глупый тут ты! Нельзя оживших называть их земными именами: хуже будет! Номер тридцать семь здорово управляет эмоциями: воздух вокруг него все меняет вкусы, отражает его состояние, говорит его мыслями, и Олли прислушивается, внимательно сминая детские губы. — Ну, понимаешь: имена привязывают к чему-то. Людям, земле вот, даже к вещам. А номера, которые я даю, ни к чему не привязывают. Не хочешь номер — можно придумать имя. Вот только я не услышу, если ты придумаешь его сам. Туман на ее языке становится ласковым и невесомым — задумчивым; Олли считает про себя, надеясь, что призрак уложится в установленный ею предел. И наконец продолжает: — Я могу прийти сюда завтра. Буду называть имена, а ты будешь говорить: согласен или нет. Воздух по вкусу стал напоминать клубнику, и Олли, вновь сморщившись (она не любила клубнику), решительно кивнула головой, поворачиваясь к могиле спиной. Прощаясь. Олли — Олиллия — была почти обычной девочкой семи лет. Семи с половиной, если быть точнее. Она не читала много и училась она на четверки — размеренно и спокойно. Она никуда и никогда не торопилась. У нее не было домашних животных: любой хомячок или, не дай боги, кошка не могли жить рядом с ней, родившейся с кладбищенским духом. Даже мама не смогла, что говорить о более маленьких и чувствительных существах? Впрочем, Олли не унывала. Кладбище в ее сердце носило название города, в котором она родилась, — и это сильно облегчило ее жизнь в то время, когда она не могла ответить на его зов, своими ногами добраться до места, где ее дожидались многочисленные призраки. Да, было тяжеловато и она росла очень болезненным ребенком. А потом ей стукнуло четыре и отец взял ее с собой на годовщину гибели матери. На кладбище. И даже спустил с рук на проклятую землю, чтобы помолиться. Только тогда у Олли основательно отложилось в голове знание: сейчас она — Олиллия. Никак иначе. И всплыло воспоминание: а еще она Восемь. Восьмая из тех призраков, которые пришли на землю в неизвестно который раз при последней такой же «Олли» — ребенке, хранящем тайну кладбища. Способном говорить с призраками на их языке. И как только Олли вспомнила, она больше не смогла не навещать постоянно кладбище: была привязана к нему, и с каждым днем, проведенном вдали от него, веревочка, соединяющая Олиллию с местом телесного погребения, истончалась, норовя порваться в один момент. От этого болело тело — оно, человеческое, такое невыносимо земное, ломалось, хрупкое для той силы, которой в этот раз наградили ее боги. Для воспоминаний о смерти. Для ответственности за непроинструктированные в смерти души, за их слезы, горечью оседавшей на корне языка, за их гнев и потерянность. За все теперь отвечала она, Олли. И Восемь — привязанная к кладбищу тонким подгнивающим канатиком, как на тонувших кораблях. Обреченная на одиночество в физическом мире и инструктор для тех, кто вот-вот должен был отправиться дальше, наверх, проходя полный круг жизни — чтобы вернуться обратно в тело какого-нибудь новорожденного младенца, как она когда-то. Что ж, в смерти она слышала, что этот дар — своеобразное благословение. Она… может надеяться на какие-то поблажки в следующей жизни? Олли вздыхала и, беря под мышку какую-то книжку — не потрудившись поинтересоваться, о чем она: все равно только для отвода глаз, — надевала малиновые резиновые сапоги, яркую желтую куртку и дождевик поверх нее. Стучала носочком о пол, проталкивая ногу лучше в обувь. Говорила звонким детским голосом: — Папочка, я на кладбище! И, дождавшись утвердительного мычания из кабинета отца, выходила на улицу, вглядываясь в небо: воздух на вкус был немного затхлым — значит, намечался дождь. Она спешила на кладбище, чтобы успеть переговорить с Тридцать Седьмым до того, как серьезно польет: хоть она не любила книги, портить одну из них не очень-то хотелось. А про следующую жизнь думать не следовало: такие, как она, жили долго-долго, не подверженные людским болезням. Конечно, только если исправно посещали кладбище. А они посещали: никто не имел столько воли и упрямства, чтобы терпеть боль от рвущегося веревочка за веревочкой каната, натянутого над пропастью — самим людским миром. Разорвется канат — не будет связи между телом и духом, крепко сплетенным с даром. Не будет правильной смерти — телесной, после которой душа, упокоившись, очистившись, поднимается над землей и дальше — высоко в небо, куда никогда не доберутся люди физического мира. А если не будет смерти, не будет и дальнейших перерождений. И уж не знала Олли, что там, в месте, где души сплетаются воедино с даром, но знать этого не желала. Так и жила — изредка позволяя себе помечтать, что в следующей жизни ей такого «дара» не обломится. Что станет она какой-нибудь кошкой или, ммм… деревом глубоко в лесах, недоступных человеческому глазу. Будет расти, питаться земными соками. Благодать. Ведь можно же будет ей — почти ежедневно проверяющей свое кладбище, знающей запахи слов призраков лучше тех из животных, кто не был причастен к смерти? Можно же? Жить спокойно и спокойно умереть, да… Как, интересно, умирали хранители кладбища? А много еще их, таких, как она сейчас? Должно быть, столько же, сколько немых на людской слух захоронений в этом мире. И все далеко — так, что ни с кем нельзя познакомиться, не уехав от кладбища не просто опасно далеко, а и опасно надолго. Пока рисковать не хотелось. Может, потом? Олли вошла в высокие железные ворота, кое-где уже покрывшиеся бурой ржавчиной. Ее приветствовали сотни разновкусных, разнопахнущих голосов — и она, прикрывая глаза, сгибаясь в уважительном глубоком поклоне, отвечала им — всем одновременно. Ну правда — а вдруг ей в следующей жизни перепадет хорошая смерть? Уж ради этого она готова стараться. Хоть и пока — ведь сейчас она молода, почти не устает и может довольствоваться простым и малым. А уж что потом будет — не ее заботы. Что случится в будущем, пусть там и остается. До поры до времени.