DEPRIMO

      — Это никак не повлияет на группу и мое участие в ней, — Юнги опускает глаза, быстро приходясь пальцем по кончику носа, — все останется, как и прежде. Просто решил, что вам нужно это знать… У меня диагностировали депрессию. Это ничего. Я справлюсь.       Тишина пощечиной бьет по общежитию наотмашь, заставляя всех прикусить язык и почему-то стыдливо опустить глаза вниз. Юнги продолжает стоять напротив них — он только что откуда-то вернулся, и теперь становится понятно, что, скорее всего, был у врача; он зашел в гостиную, даже не разувшись и не сняв курточку — возможно, для того, чтобы не оттягивать момент и точно решиться, чтобы все сказать.       Да… депрессия. Прямо по-настоящему. С настоящим диагнозом от врачей, обязательной терапией и кучей препаратов…       — Все будет точно так же, только со справкой от врача, — он усмехается, не будучи в состоянии поднять глаза на парней — просто хочется, чтобы они не волновались, — вы даже не заметите…       — Юнги… — первым говорит Намджун, прочищая горло, — … я…. Э…. Шихёк уже в курсе?       Юнги хмуро поднимает взгляд на Кима:       — Я вам первым сказал.       — Да…да… — Намджун скованно подходит к Мину, неуклюже останавливаясь перед ним, теребя свои пальцы, — просто я думаю… ему тоже надо знать.       — Разумеется, — сухо отрезает парень, — но не стоит заострять внимание, ничего серьезного… Я не хочу, чтобы вы…       Молотом бьет в грудь, и парень на мгновение прикусывает язык, сглатывая: «я не хочу, чтобы вы беспокоились из-за меня».       …Но он этого не произносит, только отводя взгляд в сторону; вина за свое состояние кладет свою ладонь на его бледную шею и начинает медленно ее сжимать: от тебя и так одни проблемы, Мин Юнги, а теперь еще будешь докучать своей грустной рожей, беспомощностью и ленью… Да ты просто бесполезная обуза… зря ты вообще им рассказал, теперь будут смотреть на тебя, как на больного….Они все равно теперь изменят отношение, сколько бы ты их не просил.       — Давайте просто забудем об этом? — прочищает он горло вновь, — как будто этого всего не было? Я не хочу это обсуждать, но я подумал, что вы должны быть в курсе — это было бы честно по отношению к вам, — тяжело вздыхает, чувствуя боль в груди, — просто мне нужно немного времени… — он делает несколько шагов назад, пряча руки в карманы курточки, — и… еще мне нужно, чтобы вы не меняли своего отношения ко мне. Что-то делать специально или… В общем. Все остается, как и прежде, — твердо заканчивает он, повторяя, — я справлюсь сам.       — Но… Юнги…! — младший пытается догнать парня, но тот уже скрывается в коридоре; слышится, как он снимает куртку, а потом хлопает дверью в спальню.       Чонгук оборачивается на остальных — округленные большие испуганные глаза смотрят на каждого по очереди, губы едва приоткрыты:       — Что… что делать будем? — обеспокоенно он косится на Намджуна, голос подрагивает, — мы же должны что-то сделать?       — Ты ведь слышал Юнги… — парень мрачнеет, — мы все знаем, каким упертым он иногда бывает. Боюсь, если будем лезть к нему, сделаем только хуже, — лидер обводит взглядом комнату, — но… будем следить за его состоянием… аккуратно. Чтобы он не заметил… И если что, то…       — То что…? — Чонгук заметно горбит спину, прикусывая нижнюю губу, а потом вздыхая, — Хосок… — Чонгук медленно подходит ближе к Чону, — скажи, что все будет хорошо, скажи, а?       Хосок в смятении из-за всей этой ситуации, но еще больше он смущен из-за того, что… даже не знал, что депрессию диагностируют у врачей и ставят настоящий диагноз… Он даже никогда не задумывался об этом — не приходилось как-то, да и… В смысле, он, конечно, слышал о ней, но, чтобы это все так серьезно было…? У… у Юнги?       Тугими веревками неприятное волнение подтягивает мышцы живота, эхом отдаляясь в сердце — бьется оно тяжело и обеспокоенно, разгоняя похолодевшую кровь по организму. Может быть, он слишком накрутил себя, может быть, все и правда не так серьезно, как и сказал Юнги? По виду ничего не изменилось, по поведению, вроде как тоже: последнее время Мин Юнги был самым обычным Мин Юнги — придуривающийся и громкий на камерах, тихий вне их.       Разве что всегда спать раньше уходил… и позднее всех вставал… и плохо ел…пропадал на студии… быстрее прочих уставал на тренировках и просил больше отдыха…       Все это валом мыслей обрушивается на Хосока, и его единственным желанием сейчас является зайти в спальню и расспросить Юнги со всех сторон, узнать все до мельчайших подробностей, понять, когда все это произошло и во что бы то ни стало сделать так, чтобы депрессии у него больше не было — чем бы она ни являлась.       Но парни стоят неподвижно, все еще обдумывая произошедшее и идти к нему будет странно… Хосок сглатывает, медленно натягивая на себя улыбку, упирая руки в боки:       — Ну, конечно, Чонгук, — тихо улыбается он, — конечно же, все будет хорошо. Наш хён сильный, он сможет! — он смотрит на остальных, — и мы будем рядом, несмотря ни на что!

***

      Глаза слипаются, но он упорно глядит в экран старенького ноутбука, пока в наушниках играет старенький трек Big Bang, листает одну страницу за другой — это был уже третий сайт, рассказывающий о депрессии, и с каждой новой страницей Хосоку становилось не по себе: ухудшение самочувствия, усталость, проблемы со сном и аппетитом, подавленное настроение… Сложно представить, что все это переживает его хён.       Его хён, его Мин Юнги… всегда уверенный, упорный и серьезный. Его Мин Юнги, который всегда поддерживает, подсказывает и показывает, как нужно сделать правильно, когда глупый Хосок чего-то не знает: как правильно сводить треки, что нужно сделать, чтобы научиться лучше читать рэп, как лучше приготовить куджольпан да и вообще…       Парень отодвигается от экрана: тяжело выдыхая и потирая глаза: у Юнги депрессия… и если уж он нашел в себе силы, чтобы обратиться ко врачу, значит… это у него уже давно.       Как он мог не заметить?       Но когда чья-то ладонь ложится на его плечо, мысли сразу теряются, и он готов закричать от страха на всю общагу, но вовремя прикрывает рот: уже давно за полночь, и все спят. Или почти все? Он быстро оборачивается, срывая с ушей проводные наушники и тут же оборачиваясь:       — Ах! — все же вырывается у него, и когда он видит причину испуга, тут же тянется к мышке, чтобы свернуть страницу на ноутбуке — но, очевидно, не успевает.       Юнги замечает выведенное большими буквами клеймо его жизни под названием «ДЕПРЕССИЯ» на экране ноутбука и тут же сереет, хотя до этого у него даже была улыбка: ему показалось, что Хосок что-то сочиняет — такое случалось нечасто, а еще реже происходило так, что Хосок не спит ночью: только что-то важное может заставить его отказаться от подушки и одеяла, когда часы бьют за одиннадцать вечера, вот и подумал, что на подходе новый трек. А тут…       — Извини, что напугал, — он отходит ближе к кухонной тумбе, хватаясь за чайник, — тебе налить чай?       Хосок медленно выдыхает, приходя в себя: да, это определенно лучше, сделать вид, что никто ничего не заметил.       Сглатывает:       — Я уже собирался идти спать, — почти шепотом говорит он, закрывая крышку ноутбука, почти собираясь встать, но молнией воспоминаний его бьет по голове:       «Людям, больным депрессией, нужно показывать, что вы рядом; Люди, подверженные данному заболеванию, зачастую чувствуют острое одиночество…»       —…Попить чай… и идти спать, — быстро оправляется он, кидая быстрый не храбрый взгляд на хёна: он стоит, опираясь о тумбу и скрещивая руки. В приглушенном свете он выглядит точно призрак — слишком уж он бледный, тонущий в своей огромной черной кофте со спущенными рукавами…             — Ты же не уснешь после чая, — тихо замечает он, — чай на тебя как кофе действует.       — …потому что в чае больше кофеина, чем в кофе, он на всех так должен действовать, — он быстро сглатывает, — я буду чай.       Вообще-то, Юнги прав — если он выпьет кружку, то не сможет уснуть еще, как минимум, час.       — Но ты же хочешь спать. Иди.       — Нет, — он склоняет голову, — с чего ты взял? Я хочу чай.       — Хосок… тебе не обязательно пить со мной чай.       — Ну, а я хочу. Я буду чай. Я хочу попить чай. Ясно?       — Ясно, — сухо выдыхает, когда чайник почти закипает, — но я же сказал, что не хочу, чтобы хоть кто-то из вас менял ко мне отношение.       — Я… — начинает Чон, но Юнги сразу же его прерывает:       — Я видел, про что ты там читал, Хосок, — без эмоций заявляет парень, кивая в сторону ноутбука, — я не хочу обременять…       — Ты не обременяешь…       — Хосок! — он резко шикает, переходя на громкий строгий шепот — ты…ты не понимаешь! Ты вообще ничего не понимаешь, и… — изнутри он надувается от недовольства, которое вдруг падает на него без видимой причины, — не нужно стараться и из кожи вон лезть, я же ясно сказал об этом днем! Просто сделаем вид, что я ничего не говорил, ясно? Мне не нужно специальное отношение из-за депрессии, не нужно меня жалеть и…!       Он прерывается на полуслове, когда видит Хосока — помрачневшего и побледневшего, пристыженного, испуганного и тут же прикусывает свой язык, желая избить самого себя: Хо не заслуживает к себе такого отношения, он же хотел как лучше, а ты, кретин, накричал… придурок! Ты опять сделал только хуже!       Юнги отворачивается от Хосока, чувствуя комок в горле: раньше он не был настолько раздражительным и переменчивым, хотелось одновременно и плакать и кричать… Грудь сдавливает от почти физической боли, и он понимает, что нужно что-то сказать Хосоку еще, но попросту не может… да и не хочет. Любое слово, кажется ему, сделает сейчас только хуже, и он лишь тихо выдыхает.       Чон, не шевелясь, продолжает сидеть за столом, прожигая взглядом спину хёна — в горле щекотно от обиды и непонимания, нутро распирает от того, как много всего ему хочется сказать Юнги, и сказать не слова поддержки, а, наоборот, что-то обидное, чтобы защитить себя: он ведь ради него старается, не спит, вычитывает информацию, для его же блага хочет все это сделать, а он!..       Но Хосок молчит, потому что уже успел прочитать слишком много: что, например, такое поведение — нормальное состояние для людей с депрессией. Изнутри он больно кусает свою губу и пальцами впивается в свои острые коленки. Сказать слово в свою защиту — прописать Юнги новый приговор — он ведь может теперь винить себя за это, ведь так? Сказать слово поддержки — прописать приговор уже себе — наверняка, Юнги может опять разозлиться или обидеться?       Тяжело.       Он прикрывает глаза, выдыхая. Это… это и правда тяжело, и он абсолютно не знает, как теперь вести себя с Юнги.       Юнги тоже больше не знает, как быть самим собой и вести себя с другими людьми.       Все слишком… слишком запуталось.       Хосок открывает глаза, когда слышит, как Юнги ставит чашку с чаем на стол прямо перед ним; Чон боязливо поднимает глаза на Юнги, но тот его игнорирует, быстро удаляясь из комнаты, оставляя Чона одного, а того трясет изнутри из-за невозможности что-то сделать, из-за невыносимости ситуации и собственной беспомощности.       Хочется отбросить от себя эту кружку, разбить о стену, выплеснуть содержимое, ошпариваясь — открутить бы момент на пару минут назад и мирно пойти спать, отказавшись от этого пресловутого чая: быть может, тогда Юнги было бы легче.       Возможно, было бы легче, но Мин и сам не смог бы с точностью это сказать; знает только то, что доктор был на сто процентов прав в своем диагнозе, как и в том, что необходимо срочно начать терапию.       В комнате Юнги темно, но в его душе сейчас темнее: он обхватывает голову руками, медленно скатываясь вниз по стене, бесшумно заглатывая воздух, пока слезы текут по его щекам: он ненавидит себя, так сильно себя ненавидит… лучше бы его вообще не было, лучше бы он не появлялся, всем было бы лучше… А сейчас он обуза для всей группы, проблема для компании и тот, кто обидел Чон Хосока.

***

      Когда они снимают очередной эпизод Run BTS, то Юнги становится совсем прежним: он смеется, вставляет остроумные шутки, принимает активное участие в играх, только вот, когда режиссер отдает команду «снято» и камеры выключаются, то Хосок видит, как Мин сразу сереет, выдыхая.       Наверняка, требуется много сил, чтобы делать вид, что ты живой.       С одной стороны Хосоку хотелось бы, чтобы камеры снимали их бесконечно долго: счастливый улыбающийся хён, вселяющий в сердце надежду о том, что никакой болезни нет и все идет так, как прежде; что с ним можно шутить, смеяться над ним, прикасаться к нему…взгляд его как будто бы тоже чистый, радостный, не обремененный, но… но с другой стороны осознание того, что каждую секунду Юнги приходится притворяться и прикладывать усилия для улыбки… Чон и сам не замечает, что тоже сереет после завершения съемок, впадая в глубокую задумчивость.       Иллюзия того, что все хорошо, исчезает слишком быстро, и они вновь оказываются в реальном мире, где Хосок не может просто так подойти к хёну и поговорить с ним, потому что боится, что может произойти вчерашний эпизод… Но Чон пытается взять себя в руки, не давая раскисать — он даже виду не должен показывать, чтобы не сделать еще хуже: Юнги не должен чувствовать вину за свое состояние. Но как это сделать? Пока он не может придумать.       — Та-да-таа! — начинает громко напевать Хосок в гримерке, когда остальные переодеваются, — мы отлично поработали! Джин-хён сегодня был особенно смешным, — парень быстро оборачивается, ненароком глядя на Юнги на том конце комнаты: Мин держится поодаль от остальных, но внимательно слушает, — и Тэхён! — хохочет парень, — ты такую гримасу скорчил! Мы должны вкусно покушать сегодня за наш труд, Шуга-хён, приготовишь нам вкусный рамён?       — Я хотел заехать на студию после съемок, — скупо отвечает он, протягивая руку к телефону, как делает он всякий раз, когда не знает, куда себя деть, — есть некоторые наработки, так что не ждите меня на ужин. Джин, могу переложить на тебя ответственность за пропитание для всех? — парень с трудом вытягивает на себя улыбку, но даже не может посмотреть в сторону Хосока — ему бы хотелось, чтобы в жизни все было также легко, как во время съемок. Возможно, из-за чувства вины сегодня на экране он держался рядом, возможно… Но сейчас это сделать трудно, потому что ему стыдно за свое вчерашнее поведение.       — Не проблема, — хихикает Сокджин, — только я не собираюсь делать все в одиночку.       — Я могу помочь! — резво предлагает Намджун, на что Сокджин тут же начинает качать головой:       — Нет, нет, нет, нееет, в прошлый раз ты себе чуть палец не отрезал!       — Но ведь мы будем готовить рамён, тут не нужно будет ничего резать…!       — Вот именно, что в прошлый раз у нас тоже был рамён, а ты каким-то образом умудрился порезаться, Намджун! Нет, я на себя такую ответственность брать не буду! Айдол без пальца, где ж такое видано!       — Без пальца, зато наевшийся, — метко подмечает Чимин, — Джин, я могу помочь, у меня отлично получается варить рамён… тем более, что мы едим его через день…       Мин отчего-то начинает улыбаться про себя: бывают моменты, когда ему становится лучше — например, вот такие вот: маленькие, домашние, уютные. Всего лишь разговор о рамёне, а от чего-то лучше… Кажется, его психиатр говорил, что романтизация повседневных вещей может помочь: ему казалось это бредом, но теперь, кажется, что это имеет право на существование, но… не сегодня.       Сегодня он только будет мешаться дома и своим кислым лицом спугнет всеобщий приподнятый настрой: была тяжелая неделя и сегодня вечером можно слегка расслабиться, поэтому, пожалуй, пусть они повеселятся без него. Он будет лишним — Юнги буквально ощущает, как остальным тяжело от него.       Хосок замечает его померкшую улыбку и его потускневший взгляд, думать не знает, что там в его голове; он смеется с остальными, пока сердце начинает разрываться на кусочки, и он понимает, что ему слишком плохо из-за этого всего и больше всего от того, что он не может быть рядом с Юнги.       Мин замечает его взгляд, ловит его, не отводит своих глаз.       На съемках сегодня ему и правда было хорошо. Наверное, еще и потому что его всегда смешил Хосок, потому что он был рядом… было хорошо, когда он прикасался и громко смеялся с его шуток. Было хорошо быть просто рядом с ним и не помнить о том, какая черная тянущая дыра зияет в груди. Но сейчас не съемки, и дыра поглощает весь свет.       — Хоби… — слабо начинает парень, подходя ближе, чтобы их разговор оставался более приватным, — то… что было вчера…       — Все хорошо, — он улыбается, радуясь тому, что старший начал с ним говорить, — чай был вкусный, спасибо, хён…       — Я пока слабо… контролирую все это, — бессильно он выдыхает, прикрывая глаза, — не воспринимай на свой счет.       — Я же сказал, тебе не стоит беспокоиться, — Хосок славно улыбается, неловко кладя свою руку ему на плечо, — просто я…       Он прикусывает язык, не решаясь сказать о том, что состояние Юнги заставляет Хосока сильно беспокоиться — сильнее, чем прочих. Сильнее, чем должно беспокоить мембера или просто друга… До дрожи в коленях, до пересохшего горла до нервного сна и до учащенного сердцебиения сильнее.       Он сжимает плечо парня:       — Я…я… — выдыхает, — я, если честно, не знаю, как себя вести, что говорить…       — Я тоже, — усмехается Юнги, глядя под ноги, — веди себя, как обычно.       — Но я не могу, — парень отводит взгляд в сторону, — потому что я…. Волнуюсь о тебе, Шуга-хён, я не смогу вести себя так, как будто ничего не случилось, потому что случилось… Прости меня, но делать вид, что все в порядке, сложнее, чем я думал, — он начинает заметно волноваться, — я столько всего прочитал ночью….       — Хоба…       — Нет, послушай, просто… — он вздыхает, — не отталкивай нас, пожалуйста, ты — не обуза, и ты не должен чувствовать вину за свое состояние, просто так вышло… Уверен, каждый из нас примет тебя любым, ты не должен отдаляться, просто потому что…       — Хосок, Хосок, не сейчас, пожалуйста, не надо, — Юнги делает несколько шагов назад, бледнея, — я же сказал, что со мной все в порядке…       — Если бы было все в порядке, то тебе не нужна была бы терапия и лекарства.       — Я не могу это слушать сейчас, не хочу, — выдыхает, и лицо становится бледнее простыни, — я еду на студию, — быстро качает головой, — я не могу продолжать этот разговор.       Юнги уходит в очередной раз — в очередной раз не глядя на Хосока, что остается стоять один посреди комнаты, не зная что и думать: опять ощущение, что все это зря, что его слова только делают хуже Юнги. Больно.

***

      Он промок до самой последней косточки в теле до самой маленькой клеточке под кожей, продрог до самой последней мышцы и последней капли крови; дождь барабанит по телу, когда он торопится забежать в крохотный офис BigHit на окраине Сеула — в замерзшей руке промокший пакет с давно уже остывшим рамёном; сначала он пару минут смотрит на здание их крохотной компании, не решаясь зайти внутрь, потом точно так же глазеет на двери студии, в которой сейчас с наибольшей вероятностью сидит Юнги.       Совсем один.       И зачем он пришел? Для чего? Не сделает ли он хуже? Мокрый, в прозрачном синем дождевике, с которого стекают холодные капли дождя, Хосок опирается о стену, глядя на ручку двери, будто бы надеясь отыскать на ней ответ — для чего он все это делает? Почему?       Грудь ноет нещадно, распирая его в обе стороны — одна тянет обратно в общагу: намного проще спрятаться в своей комнате под одеялом и надеяться, что у Юнги все пройдет само собой: депрессия в эти дни прекрасно лечится и пациенту нужно только немного времени и терпения; даже не стоит опасаться — тем более с Юнги-хёном, который всегда такой сильный… Он справится сам. Так зачем он тут?       Хосок еще раз сглатывает, гипнотизируя ручку; там, с другой стороны панические, обратные, страшные, неутешительные мысли, что далеко не все самостоятельно справляются с этим заболеванием. А что… а что если…?       Парень потирает нос от набежавшей воды, вздыхает: больше всего на свете он не хочет сделать хуже… но и сопротивляться себе не может. Он не может просто лежать под уютным теплым одеялом в своей комнате, зная, что Юнги сидит в студии совсем один, наедине со своими мыслями, наедине… с самим собой.       Рука слабо стучится в дверь, а сердце замирает в ожидании: Чон решает действовать по ситуации — если будет совсем уж плохо, то просто отдаст еду и убежит домой, а если нет, то…       Юнги открывает дверь даже слишком быстро: лицо его удивлено, глаза щурятся рассматривая продрогшего молодого человека напротив, глаза которого рассеянно бегают то туда, то сюда.       — Ты… — чешет Мин затылок, — ты чего тут…?       — Еды тебе принес, — он поднимает пакет с аккуратно упакованным контейнером, — Джин-хён и Чонгук-и старались. Можно… можно я зайду?       — К…конечно, — Юнги совсем теряется, открывая двери шире: все же это не его студия — она общая для всех них, но… но он совсем не ожидал увидеть Хосока сейчас: уже поздно, за стенами ливень стеной, а он… приволок еды…. Неловко.       Опять настолько неловко, что вина почти что опять занимает уже изученное место у шеи, пристраивая свою цепкую руку, сковывая вместе свои остренькие пальчики; но Юнги прочищает горло, сбрасывая оковы — пока что на время, но все же сбрасывает.       — Я же не помешал? — Хосок улыбается, — я раньше часто сидел вот так… смотрел, как ты работаешь.       — Я уже почти закончил на сегодня, — он потирает шею, внимательно следя за тем, как Хосок проходит внутрь, к дивану, распаковывая содержимое пакета, — ты… тебе не стоило…       — Нет, стоило, — вздыхает парень, шурша пакетом, — Юнги… я….       Внутри все становится таким же прохладным и липким, как после уличного дождя; Хосок не знает, куда себя пристроить, куда смотреть, что делать; мысли абсолютно его не слушаются и слова выходят какими-то скованными, фальшивыми, звучат совсем не так, как он сам того хочет:       — Ты ведь не ел, наверное, вот я и подумал, что…       — Хоба…       — Нет, послушай, — молодой человек выдыхает, — я делаю это, не потому что жалею тебя.       — Почему тогда? — он удивляется.       — Потому что… потому что мне не все равно, понятно? — он снимает дождевик, — потому что… потому что я не могу по-другому.       Юнги неловко скрючивается, переплетая свои пальцы, не смея приближаться к небольшому кофейному столику, где теперь стояла холодная лапша и несколько соусов к ней, холодный ягодный морс — он видит, как самому Чону неловко, отчего становится только хуже; все внутри кувыркается, будто срезается острым лезвием, и его коробит со всех сторон.       — И все остальные тоже… беспокоятся, — вздыхает Хосок, — поешь, пожалуйста.       — Я не голоден… но спасибо.       — Юнги, ты ведь наверняка не ел сегодня вечером, — настаивает парень, — пожалуйста. Джин старался. Он очень огорчится, если узнает, что ты даже не притронулся к его творению, — улыбается, — ради Джина.       — Ну… если ради Джина… — молодой человек неловко подходит к столику, не решаясь взять палочки в руки — есть действительно не хотелось.       И… он действительно не ел ни сегодня вечером, ни вообще сегодня: как-то совершенно не думалось о еде — думалось только об огромных щеках, заплывшем брюхе и дряхлых ляжках — айдол не должен быть толстым.       — Пожалуйста, хотя бы немного, — почти умоляет Хосок, аккуратно приземляясь на диван, — это очень вкусно.       От еды воротит — от запаха, от вида, от одного названия, но он все же берет палочки в руки и неохотно перемешивает лапшу, пока в мыслях Чона мимолетно проносятся самые разные мысли — мольбы о том, чтобы к этому всему еще не добавилось булимии… господи, пожалуйста.       Юнги усаживается рядом, шумно проглатывая лапшу, и Чон почти успокаивается, откидываясь на спинке дивана:       — Лучше бы разогреть, конечно, — он улыбается.       — И так хорошо, — Юнги не поднимает глаз, — вкусно, — едва поднимает голову, но не смотрит на Хосока, — сп…спасибо…       — Не за что, — парень поджимает ноги под себя, удобнее располагаясь на диване, — над чем работаешь?       Юнги конфузится — ему неловко от того, что он собирается сказать: это, вроде как, его сугубо личное, тайное, предназначенное только для него — по крайней мере на текущий момент; улыбка натягивается на лице, яблочки щек заливаются, и он прячет свою улыбку — улыбка возникает просто потому что он думает о том, что ему действительно важно: о музыке.       — Я… глупо, наверное, — он пожимает плечом, — личный проект… даже не проект, а так, наброски…       — Микстейп? — загорается Хосок, распрямляя плечи, — Шуга-хён думает о микстейпе? Не просто думает, но и делает? — Чон светлеет, — это же здорово!       — Не знаю, получится ли, — смущенно Юнги отворачивается, — но пока я делаю… мне лучше. Так что…       — Это хорошо, — Хосок качает головой.       — И по поводу вчерашнего, — пытается он вставить, но Чон тут же перебивает:       — Шуга-хён, забудь об этом, пожалуйста… Просто… — он вздыхает, — я… — аккуратно смотрит на парня, будто бы пытаясь понять, готов ли он к разговору, — я хочу чтобы ты знал, что мне… мне не все равно не из-за депрессии… а…       В горле предательски пересыхает, из головы выбегают все годные мысли: вообще, зачастую кажется, что слова — это настолько бесполезная вещь, что их стоило бы оставить в веке так в 19-м: они уже давно устарели и не смогут передать во всех красках все то, что он сейчас думает; но и по другому не может. Конечно, можно попытаться написать трек и тогда, быть может, звуки смогут о чем-то поведать, но все это все равно будет бессмысленно, пока сам Хосок не поймет, что тут, в сущности, происходит. Он не пытается разобраться — он просто следует за тем, что диктует его сердце, а он говорит, что пока что нужно быть рядом со своим хёном. И больших вопросов он не задает.       — А.. — продолжает он, — а по той же причине, что в год нашего знакомства ты остался со мной в общежитии, чтобы встретить новый год, — он усмехается, поджимая губы, — или когда в первое время я тренировался так часто и сильно, что мне становилось плохо, и ты водил меня в больницу на уколы, — он ухмыляется, боясь поднять глаза, — потому что в свое время Шуга-хён всегда был рядом с непутевым Хосоком, вот я и…       — Ты не непутевый, — он откладывает лапшу.       — Сейчас не обо мне, — он потирает шею, — Юнги-хён, я много успел прочитать. Один из первых шагов на пути к выздоровлению — это признание проблемы.       — Я…       — Нет, Юнги, ты… ты должен признать это. Признать, что у тебя депрессия.       — Хосок…       — Но в этом ничего такого… Я уверен, это поможет, я… — он переводит дыхание, — я, конечно, не психиатр, и не смогу помочь так, как специалист, но я… я твой — друг… и не только… — он прикусывает язык, быстро оправляясь, — мы ведь все семья.?       — Ты не обязан делать это все…       — Не обязан, но хочу, — выдыхает, — потому что я….       Кажется, влюблен в тебя, Мин Юнги.       Так сильно, что мне безумно страшно от того, что с тобой творится, и я просто хочу быть рядом, пока все это не закончится.       Мысли валятся в кучу несортированного мусора: там и пластик, и бумага, и бытовые отходы — все вместе; Он быстро смотрит на парня напротив и понимает, что обжигается, понимает, как все внутри напрягается, разрывается бумагой, как все натягивается тонкими струнами и нервно звучит, стоит Юнги хотя бы слегка взглянуть на него.       — Юнги… — он продолжает, — я не смогу делать вид, что ничего не произошло.       — Я… уже понял, — Мин не смотрит на него — только в пол под собой: самое удивительное — он не чувствует вины за свое состояние; наверное, впервые он понимает, что все решаемо, что нужно только немного времени и терпения и все вернется на круги своя; пару сеансов терапии, таблеток и тогда: все-таки это не смертельное заболевание, а вполне решаемая проблема. Ему нужно постараться, чтобы преодолеть это все..       — Ты должен это сказать вслух мне, — настаивает на своем Хосок, прикусывая нижнюю губу, — ты должен сказать, что у тебя депрессия, и в этом нет ничего стыдного.       — Точно? — он горько усмехается.       — Точно! Иначе ничего не сработает, — он тоже улыбается, ухмыляясь.       — Ладно, — он поднимает взгляд, — я — Мин Юнги, мне немногим больше 20-лет, и у меня диагностировали депрессию. И это не стыдно.       — Отлично! — взбудораженный парень хлопает в ладоши, — и ты теперь обещаешь делиться всеми своими переживаниями и мыслями, обещаешь не держать все в себе и обращаться к нам за помощью?       — Мы так не договаривались!       — Бла, бла, бла! Белый шум, ничего не слышу! — Хосок смеется, прикрывая уши, — совсем не слышно!       — Ладно! — он сдается, — торжественно обещаю, что буду делиться переживаниями и мыслями с Чон Хосоком, но ты сам напросился, потом не плачься в жилетку, что устал от меня!       — Я не устану, — парень смыкает губы, округляя глаза.       Внутри становится хорошо — уж точно намного лучше, чем было до этого — как будто бы это солнце выглянуло из-за тяжелых туч, которые вдруг изменили свою траекторию и улетели куда-то очень далеко.       Уж, наверное… наверное, не зря он называет себя Надеждой.       — Не устану, — тихо повторяет.

***

      — Так, тогда жду приглашение на свадьбу, — тихо шепчет Хосок, зевая, прислоняя телефон к щеке, — хотя, я сначала должен сам с ним познакомиться, только тогда можно будет о свадьбе говорить!       — Хоби! — усмехается сестра на том конце провода, — вообще-то, я старше тебя! Да и о какой свадьбе может идти речь, мы лишь месяц назад познакомились, — Давон смеется, — разве что году так в 20-м…       — Долго… Надеюсь, к этому времени мы станем супер-известной мировой группой и, так уж и быть, придем к тебе, чтобы поздравить. Ну, если время в нашем графике найдется. Сама понимаешь — мировая известность…       — Ты смешной, — парень слышит, как сестра улыбается, — ты не перетруждаешься? Хорошо отдыхаешь? Не забываешь покушать? У вас тяжелая работа...       На кухне темно и тихо; ребята вернулись с тренировки совсем недавно и почти попадали с ног от усталости: им нужно упорно тренироваться каждый день с утра до вечера, чтобы хоть чего-то добиться. Это выматывает.       Выматывает настолько, что иногда можно забыть о реальном мире и о привычном течении жизни — скоро камбек, и они должны тщательно подготовиться. Хосок чувствует скорые перемены: многое в компании поменялось — пришли новые люди с новыми идеями, стилисты, режиссеры, сценаристы… назревает что-то большое.       Хотелось верить в лучшее, но пока что все, чем они занимаются — это безостановочно тренируются, а потом пропадают на студии и так по кругу. Хосок грустно выдыхает: что уж тут говорить, если время на звонок родным выпадает раз за несколько недель поздно ночью?       — Да, у нас все прекрасно, — он улыбается, слыша вдруг приближающиеся шаги.       Парень аккуратно вглядывается в темноту, прислушиваясь к шлепанью босых ног по полу, едва отодвигая телефон от себя.       — Ты точно хорошо кушаешь? — доносится ее голос, — вы должны хорошо отдыхать… я слышала многие страшные истории об айдолах и этих жестоких диетах, это же….       Но Хосок ее уже не слушает, потому что видит бледное взмокшее лицо Юнги, который быстро шагает к раковине, чтобы налить себе воды; он почти не замечает Чона, проходит почти что сквозь него быстро дыша.       — Юнги? — не понимает парень.       — Я сейчас… мне нужно… воды… ухожу, не мешаю… — почти трясущимися руками он наливает себе стакан, судорожно глотая воздух.       — Давон, я позвоню… завтра, хорошо?       — Что у вас там происходит? — обеспокоенно спрашивает сестра, — я напишу тебе, ладно?       — Доброй ночи, Давон.       Он тут же блокирует телефон, убирая от себя, переводит взгляд на Юнги; парень лихорадочно дышит, опустошая стакан за мгновение, и вновь тянется к крану.       — Что с тобой? — не понимает, вставая со стула, приближаясь ближе.       Мин ставит кружку на тумбу, опирается на нее и быстро и громко дышит, жмуря глаза; мир вертится вокруг, размывается в своих границах и смешивается с его кричащими холодными удручающими мыслями. Хуже всего остального для него, что Хосок становится невольным свидетелем его очередной слабости. Сердце вырывается из груди, и он всячески заставляет себя сдвинуться с места и побыстрее уйти в свою комнату, он прилагает огромные усилия, чтобы открыть рот и сказать что-нибудь, чтобы Чон не беспокоился, но слова не лезут наружу, а мысли затем и вовсе теряются, и он опять продолжает тонуть в нагрянувшем страхе...       Будто объятый холодными водами Атлантического океана, врезавшийся в огромный айсберг, Юнги начинает погружаться под воду, судорожно хватаясь ртом за воздух, которого все меньше и меньше; вскидывает руками вверх, но хвататься не за что, только что-то жжет на ноге и утягивает глубже, под толщу ледяной воды. Легкие распирает. Ему кажется, что он сейчас умрет — темнота сжирает его, по кусочкам откусывая со всех сторон, острым клыком вонзаясь ему в макушку: ты никчемный, ты бесполезный, немощный, ошибка природы, без которой всем бы было лучше, ты не должен был появляться на свет, ты как бельмо на глазу, не вышел ни умом, ни телом, ты уродливый и ничего не умеешь, ничего не добьешься…       Грудь давит явной физической болью, руки трясет, и он не в состоянии понять, где он находится. Воронка утягивает все глубже, и ноги уже почти не могут выдерживать собственного веса. Безвольно он хныкает, тут же кусая себя за губу, будто бы наказывая за звук, который он не должен был производить. Внутри его режет льдом отчаяния и уныния, но слезы отчего-то горячие, они как будто ошпаривают его щеки, катясь к подбородку — и из этой ямы, кажется, уже не выбраться, сколько бы он не карабкался наверх; стенки его темницы точно рыхлая земля, о которую не опереться — он падает, падает, постоянно падает вниз, ниже, все ниже и ниже…       Воздуха почти не осталось.       Сначала Юнги даже не замечает как Хосок берет его за запястья, но потом его прикосновения усиливаются, и Мин вздрагивает всем телом, все еще хватаясь губами за воздух, которого никак не мог глотнуть.       — Вдох, — слышится откуда-то извне — голос доносится сверху, с края обрыва, под которым похоронен Юнги, но голос этот отчетлив и силен, он заставляет поднять взгляд выше, — и выдох, — продолжает он.       — Вдох, — повторяет Хосок, шумно заглатывая воздух, цепляясь взглядом в молодого человека напротив, — и выдох.       О них он тоже читал. О панических атаках.       Но и думать не мог, что…       — Вдох, — говорит он спокойно, наблюдая за тем, что Юнги начинает следовать за его голосом, — и выдох.       Они дышат вместе некоторое время, пока дыхание Юнги постепенно не выравнивается; щупальце на ноге теперь не режет его, медленно отпускает, позволяя всплыть. Дорожки слез быстро высыхают на лице, но он не отваживается открыть глаза: ему становится стыдно, отчего хочется плакать уже взахлеб, зарыться с головой под одеяло и больше никогда не выходить из комнаты — ну почему это происходит с ним? Почему?!       Он вырывает свои руки из хосоковых, закрывает лицо, вздрагивая телом, отходя на шаг назад: как все это прекратить, как…       — Я… — бубнит он невнятно, растирая красные глаза, — я…       Хосок не говорит ни слова, но ему чертовски страшно — от того, что он никак не может помочь Юнги и никак не может разделить его боль: будь его воля, забрал бы ее всю; твердым алмазом ему режет грудь и царапает кожу непонятный страх, и сам он слегка подрагивает: ему просто хочется, чтобы все это прекратилось. Хочется, чтобы этого всего у Юнги никогда не было.       Он быстро ступает вперед и не думая обхватывает дрожащее скукоженное тело в объятия, пытаясь не заплакать: если заплачет, станет только хуже. Он сглатывает и быстро сорвано прижимает старшего к себе, прерывисто дыша, борясь с тем, чтобы из глаз не покатились слезы: он не имеет права, не имеет…       — Все хорошо! — бодро говорит он, — это была паническая атака. Сейчас уже прошла. Все хорошо. Они случаются.       — Но почему со мной, почему я…. — Юнги сыпется, вздрагивая — Почему... — он прикусывает язык, стискивая зубы.       В ушах отчего-то шумит, но странное состояние постепенно отступает, забирая с собой иррациональный страх смерти: вроде как, он все еще жив и не собирается умирать — но появляется другой страх: он новый, странный…       Юнги страшно отпустить Хосока, разнять объятия и отойти от него: тогда, как ему кажется, что-нибудь обязательно произойдет — возможно, паническая атака вернется, и он снова потеряется в пространстве и своих тонущих мыслях; возможно, ему опять станет стыдно за очередной срыв, за очередную слабость, которую он не может контролировать — ему станет стыдно, и он опять наговорит глупостей и убежит к себе в комнату.       Но возможно он еще не хочет разнимать объятия с ним еще и потому что боится, что больше этого не повторится.       Сердце жжет.       Он давно понял, что Хосок не просто друг для него, не просто мембер… он… он нечто больше — больше настолько, что он не в состоянии это понять, обрисовать, объяснить.       Юнги вжимается в Хосока крепче, обхватывая его спину руками, утыкаясь в его плечо: рост Чона идеален для этого, что даже смешно; Хосок успокаивающе хлопает по спине, жмуря глаза, потому что они предательски слезятся и краснеют. Ему хочется не только сжать пальцы на спине, не только крепче обнимать своего хёна, но и… Он сглатывает вновь, едва отдаляясь, прикусывая нижнюю губу.       — Нужно выспаться, — только и говорит он: так глупо — сказать-то хочется куда больше, но если скажет, то сам себя съест, — как ты?       — Прости за это, не знаю… — мотает головой.       — Хён, ты ведь совсем ни в чем не виноват, — перебивает, кладя руки на его плечи, всматриваясь в измученно заплаканное лицо.        — Из-за меня тебе пришлось отложить разговор с сестрой, — он вытирает мокрые глаза.       — Ну и что? — он со смехом выдыхает от колющего умиления: неужели его и правда волнует… это? — Мы брат с сестрой уж двадцать лет, ничего страшного, — улыбается, склоняя голову, — нам завтра рано вставать… пойдем спать.       Мин Юнги крепко сжимает губы, потому что ему буквально хочется прокричать о том, что ему страшно опять оставаться наедине с собой; кричать о том, что пустая спальня и его же комната вызывают в нем панику; о том, что если он останется один на эту ночь, то… то вдруг что-то еще произойдет?       Он не может доверять и верить самому себе, он пугает сам себя, и знание того, что эти страшные мысли всегда с ним, в его же голове…       Он безмолвно кивает, соглашаясь, не в состоянии сказать о том, что он не может быть один, не в состоянии сказать о том, что он хочет, чтобы… чтобы Хосок был с ним.       Нет, он не имеет права просить его об этом, не имеет никакого права утруждать его, перекладывать на него свою же слабость, менять его жизнь и планы своей болезнью: он же сказал, что ничего не изменится с его диагнозом, он же сказал, что они даже не заметят, сказал, что справится сам…       Он уже ни в чем не уверен — больше всего в том, что справится.       — Юнги… — Хосок опускает глаза в пол, — пойдем. Я лягу с тобой.       Хосоку не нужны были просьбы Юнги, не нужны были его слова, чтобы понять то, что он не сможет уйти в свою спальню, оставив старшего одного. Слова не нужны были еще и потому что он чувствовал на своем локте горячие пальцы парня напротив, которые так сильно вжимались в него, будто бы требуя его к себе: наверное, даже сам Юнги не заметил, в какой момент схватился за Хосока, как за спасательный круг.

***

      — У тебя уже… — тихо начинает Хосок, перекатываясь набок, вглядываясь в темный профиль лежащего на спине Юнги рядом, — бывали они…?       Обессилено он качает головой:       — Не такие… сильные, — слабо и сипло говорит он, выдыхая, — если сравнивать, то… то раньше это был как будто просто сильный ветер на море, — медленно поворачивает голову на Хоби, — а сегодня… смерч. Я…       В темноте комнаты они смотрят друг на друга неотрывно и безмолвно: два обеспокоенных измученных взгляда, два сердца бьющихся сейчас медленно, и эхо биения окрашено синевой страха… и две руки, которые отчего-то сильно сейчас хотят соприкоснуться, но они этого не делают.       Юнги поворачивается набок, продолжая глядеть на Хосока: он выглядит усталым и обеспокоенным, но изо всех сил старается и виду не подать; конечно, Юнги видит все это — видит его мокрые глаза и бледное лицо, видит его поджатые губы и слегка красноватый нос: даже в темноте он все это видит.       Опускает руку рядом с собой, чувствуя, что она, намагниченная, хочет прикосновения младшего.       — Как давно это у тебя? — говорит Чон тихо.       — Иногда кажется, что всю жизнь, — обессилено смеется над собой же, — по ощущениям, еще до дебюта… задолго до дебюта. И усилилось, когда…. — током бьет в плечо, бурит там дыру, бьет по костям, — усилилось после аварии.       Хосок тогда тоже испугался ни на шутку: пока Юнги был в больнице после аварии на скутере, сам он проплакал всю ночь, на утро едва разлепив опухшие глаза. Как же хорошо, что тогда все закончилось… не так серьезно. Новой волной страха переживания прокатываются по его телу, стоит ему представить, что в тот день все могло закончиться иначе. Закрывая глаза, Хосок сглатывает:       — Так давно… — неожиданно много боли в голосе, — Юнги-хён…- закрывает глаза.       —…что?       — Как это..?       Юнги сдавленно улыбается: конечно, Хосок хочет знать это. Его донсен всегда будет рядом, чтобы спросить, как правильно порезать мясо, какие упражнения делать, чтобы лучше читать рэп, он всегда будет советоваться с ним по поводу текста и музыки, спрашивать мнение о новом селфи: Хоба всегда будет спрашивать его о чем-то, а Юнги всегда будет отвечать.       — Это как… — медленно начинает он, начиная глядеть перед собой, — паническая атака застает врасплох, когда ты меньше всего ожидаешь ее… я ведь до этого… просто лежал, — с расстановкой говорит он, — как будто весь мир давит со всех сторон и выталкивает тебя прочь. Воздуха… нет и….       — Не говори, если тебе тяжело…       — Нет, нет… Я хочу… хочу рассказать тебе, — Юнги заново проживает свои ощущения, — когда у тебя атака, ты совсем не можешь взять себя в руки, хотя хватаешься, это состояние такое не натуральное, чужеродное, что от него необходимо избавиться побыстрее, а депрессия…. Это когда ты добровольно отдаешь себя ей, — раскаленное копье врезается в грудную клетку и на трещины крошит кости — Юнги бледнеет, прикрывая лицо рукой, — она разрушает постепенно, поэтому это не заметно так сразу; как будто ты окунаешься в чан с прохладной водой, которую постепенно нагревают и только когда ты оказываешься в бурлящем кипятке, становится понятно, что это была не приятная ванна, а то место, где тебя хотят сварить заживо, — сглатывает, округляя глаза, — но депрессия, она не горячая — наоборот. Ледяная и вяжущая. Утаскивающая на самое дно — все ниже и ниже, — он находит взглядом мокрые хосоковы глаза, — и у тебя нет сил сопротивляться, потому что она с тобой так давно, что это кажется естественным, кажется, что больше нет ни света, ни других цветов, только тяжелая серость, держащая тебя за руку: как будто бы так было всегда и это твое самое нормальное состояние и по другому быть не может. И ты идешь за ней. Вниз.       Обычно Юнги трудно говорить про себя и почти невозможно говорить про эту болезнь — даже на сессиях со специалистом это труднее всего, но сейчас, с Хосоком, почему-то все было совсем иначе; возможно, побочный эффект после пережитого стресса от атаки, возможно, что-то еще… возможно, потому что он обещал Хосоку делиться своими переживаниями — это решение оказывается удивительно удачным: изливая мысли из себя, он чувствовал, как становилось легче.       Юнги смотрит на Хосока, смотрит на его испуганные глаза и пытается не думать о том, что вываливает проблемы на него — этого хочется меньше всего.       Он уже давно перестал понимать, что происходит.       Чон Хосок шмыгает носом и утыкаясь лицом в подушку быстро находит холодную ладонь Юнги, обхватывает пальцами, сжимает. Парень скукоживается, прячется, потому что ему стыдно и неловко — хочется и плакать, и ворчать из-за того, что Юнги не говорил всего этого раньше, ему хочется смотреть на своего хёна, но одновременно с этим это все бесконечно невозможно.       Вжимаясь все больше в подушку, крепче сжимая отвечающую на прикосновения руку, Хосок подминает ноги под себя, едва приближая руки ближе к груди:       — Этой твоей депрессии теперь будет не легко, ясно? — бубнит он в подушку, краснея еще больше, — потому что теперь, чтобы держать тебя за руку, ей придется сначала избавиться от меня.

***

      Солнечные лучи падают на их улыбающиеся щечки еще, когда они сидят за столом и шумно что-то обсуждают — за маленький стол практически нельзя впихнуться сразу всем вместе, поэтому едят они по очереди: кто уж очень голоден, тот заглатывает завтрак стоя: но это, как они сами говорят, лишь временные затруднения.       Нужно немного времени. И все у них получится.       — Не могу поверить, что у нас выходной, — быстро жует Джин хлопья, приходясь между мемберами на тесной кухне, — выходной… последний когда был? Месяца два назад?       — Мы закончили все съемки, так что мы это заслужили! — поддерживает Намджун, вставая из-за стола.       — Так уж все? — смеется Чимин рядом, — нам уже через два дня опять нужно быть на площадке!       — Что такое два дня? Это как маленькую жизнь прожить! — лидер выглядывает за окна, — сегодня идеальный день для барбекю на природе, — он улыбается, — как мы и хотели: озеро, небольшой домик, еда…       — Вау, звучит, как идеальное развлечение для стариков, — хихикает Сокджин, — ура! Я планирую сегодня не шевелиться…. Готовить будет Юнги, ясно вам? Я упаду и не встану, запоминайте.       — Главное, чтобы готовил не я, — Ким хихикает, — иначе голодными останутся все. Вы собрались? Мы скоро выезжаем.       — Да, да, да, — Хосок появляется на кухне с еще влажными волосами: он только выскочил из душа и еле запихал все свои вещи в рюкзак, — мне осталось только переодеться, и я готов ко всему! Вы уже покушали? — он широко улыбается, — я уже так хочу ехать! Надеюсь, там не будет жуков, пауков и… всех остальных.       — Это же природа, хён, — хихикает Чонгук.       — О, ужасно, — с драматизмом он быстро смотрит на стол, — вы разрешите мне поесть в машине? Я не успеваю! Как неловко… — он обмахивает свое лицо, — а Шуга-хён позавтракал?       — Он сказал, что не голоден, — Чонгук подходит к раковине, открывая кран с водой, — сказал, что, если что, возьмет с собой в дорогу немного еды.       — А где он? — он осматривает помещение, — почему он не тут? Собирается?       Нехорошее предчувствие поселяется в груди Чона: обычно, Юнги перед дорогой завтракает и никогда не ест во время пути… Нет, нет, это не то, о чем он думает…       — Я пойду, потороплю его, — он хватает со стола несколько приготовленных бутербродов из зажаренного хлеба и тунца, затем направляется к спальне старшего.       Аккуратно он просовывает свой нос в комнату и за считанные секунды все внутри него перемешивается: окна зашторены, сумка на столе заполнена лишь на половину, повсюду валяются вещи, одежда... сам же Юнги лежит под одеялом отвернутый к стене.       — Юнги…       — Я не поеду, — тут же перебивает он, утыкаясь в стенку.       — Но что случилось, почему? — он не понимает, заходит полностью в прохладную комнату, закрывая за собой дверь, но пока не решается приблизиться к парню.       Потому что, Хосок, бывают дни, когда во мне нет сил ни для чего: ни чтобы с кровати подняться, ни чтобы зубы почистить. Я чувствую себя уничтоженным на самом начальном уровне, сил нет даже в моих костях — в них не осталось кальция, и все, что я могу это заставлять себя спать как можно дольше, чтобы меньше находиться в сознании. Потому что, Хосок, бывают дни, когда я ненавижу себя еще больше, чем обычно без всякой на то причины. Я не хочу никого видеть рядом, я не хочу ничего говорить, я не хочу жить. Я не хочу даже пытаться жить и делать вид, что пытаюсь жить. Я не хочу, чтобы сегодня мне становилось лучше. Вот почему, Хосок.       Но Юнги молчит, потому что сил для слов тоже нет. Как и желания. Все, что ему нужно — просто, чтобы его оставили в покое. Не трогали, не говорили с ним — просто сделали вид, что его нет. Так будет лучше для всех.       — Хён, — Чон делает еще один осторожный шаг к кровати, — мы так давно этого ждали…       — Извините, что опять порчу все ваши прекрасные планы, — отвечает он резко раздраженно: быть может, так Хосок побыстрее уйдет из комнаты, — я не поеду.       — Ну, пожалуйста... тебе понравится, вот увидишь! — не оставляет младший попыток, — вкусная еда и природа… на природе всегда становится лучше…поедем, пожалуйста!       — Что тебе не ясно из того, что я сказал? — шипит парень, — отстань от меня хотя бы сегодня.       Хосока опаляет, бьет, сжимает в тиски и отшатывает.       «Отстань от меня хотя бы сегодня»       Парень хочет думать, что это говорит не Юнги, а новый приступ болезни, он хочет уверить себя в том, что на самом деле Юнги так не думает, он пытается убедить себя в том, что ослышался, что ему показалось — Юнги никогда бы так не сказал, он бы не…       — Носишься со мной, как с маленьким. Раздражает, — продолжает парень, — я устал, ясно? Дай мне отдохнуть от тебя.       Хосок невольно делает шаг назад — никогда бы не мог подумать, что его смогут довести до слез за считанные мгновения; но он сдерживает их, сжимает губы, пока в ушах гудит, а внутри застывает всхлип беспомощности.       — Ты же выпил свои таблетки, да? — голос его предательски дрожит, скрипит, и он, не моргая, смотрит в спину Мина — тот почти не шевелится, его лица не видно, и Хосок совершенно не понимает, что с ним происходит.       — Ну вот, опять, — томно вздыхает, — я сам разберусь.       — Да или нет? — парень краснеет, изо всех сил сдерживаясь, — не выпил, да? Тебе нужно их принимать. Даже если кажется, что эффекта нет…       — Думаешь, ты все знаешь, да?! Да что ты ко мне пристал, я же сказал, что я хочу сегодня побыть один! — Юнги подрывается на кровати, сжимая одеяло — Чон совершенно не понимает этого дикого выражения лица, на котором перемешивается не только страх и отрешение, но и…. отвращение. Неужели к нему..?       — Значит, шевелиться ты все-таки можешь, — с болью в голосе замечает он, — хочешь, чтобы я ушел? — поджимает губы, убирает руки за спину с силой сжимая кулаки, — выпей таблетки, и я уйду. В противном случае, буду стоять здесь до последнего, хоть до самой ночи. А что… выходной, заняться мне нечем.       Юнги сверлит его взглядом, дрожа изнутри: все внутри него режется от тонкого лезвия ножа, который останавливается где-то в горле, выводя на внутренней стороне больные кровоточащие шрамы, дергая кончикам по струнам, от которых больно трезвонит все тело.       — Оставь меня, — умоляет, — уйди, я не хочу тебя видеть.       Бьет камнем прямо в грудь. Обоих.       — Я же сказал, что тебе нужно сделать, чтобы я ушел. Можешь говорить мне, что хочешь, мне все равно, не ты один хотел моего ухода, я и не такое слышал, — почти истерически смеется, — вон твои таблетки на тумбе, я же вижу, что ты к ним не прикасался.       Юнги смотрит на молодого человека так, будто хочет выжечь в нем дыру: Чон не понимает, что это значит. Он и сам хочет уйти, бросить все, расплакаться, больше никогда не приближаться к Мин Юнги.       Это сложно. Это так сложно.       Иногда ему кажется, что он и сам начинает сходить с ума рядом с ним. Так к чему это все..? Может, и правда, легче уйти, оставить его, оставить все попытки сделать лучше? Для чего, если в конечном итоге тебе говорят, что от тебя устали?.. Лезвие обиды скользит по сердцу, снимая слой за слоем, добираясь до самого ядра, а потом вонзая туда острую иглу — она проходит насквозь и застревает там.       Юнги шумно выдыхает, оборачиваясь к своей тумбе; таблетки он берет почти со злостью, демонстративно закидывая их в рот и обильно запивая водой, затем запуская в Чона прищуренный мрачный взгляд: теперь Хосок понимает все. Юнги и правда не хочет видеть его.       — Отлично! — с обидой бросает он, находя руками дверную ручку, — не забудь поесть через сорок минут! Я ухожу, мою противную рожу ты больше не увидишь.       Хосок хлопает дверью, но уйти куда-то дальше нее он не в состоянии.       Он не шмыгает, не вздыхает, не вздрагивает телом: слезы просто так льются по щекам, пока он быстро пытается их вытереть, кусая свои губы изнутри от обиды и невозможности объясниться, пока он припадает спиной к двери, от которой как будто тоже веет холодом. Сердце рвется наружу, рвется обратно в его комнату, так нещадно прося схватить Юнги в охапку, встряхнуть его и выяснить все, чтобы он рассказал, что с ним происходит без утайки, без недомолвок. Хосок хочет услышать, что он не думает так на самом деле, что он просто погорячился, что это из-за его состояния, Хосок хочет услышать, что он нужен Юнги — не просто потому что он помогает, но еще и…       Хватит. Все это дурость.       Он еще какое-то время прислоняется к двери, не слыша за ней ровным счетом ничего: нет, Юнги не выйдет и не извинится — ничего не произойдет.       Оторвать спину от его двери практически невозможно, и когда Хосок понимает произошедшее, то ему вдруг хочется громко завыть - он просто прикрывает рот рукой, крича безмолвно, скованно, скрючиваясь на пополам.       Все это оказывается сложнее и серьезнее, чем он думал до этого.       Все это съедает его больше, чем он мог представить.       Все это забирает больше, чем он может дать.       Он и сам уже на грани, и он… почти готов сдаться.       Руки еще потрясывает, когда теплая ладонь ложится на его плечо, ободряюще похлопывая, а затем притягивая ближе к себе, в объятия.       — Хён… — тихо шепчет Чимин, обнимая плачущего Хосока.       — Сейчас, сейчас… — вдыхает он воздух, поднимая красные опухшие глаза наверх, — дай мне пять минут, я приведу себя в порядок и спущусь… вы все заждались, наверное…       — Хёе-ен, — только и повторяет младший, сильнее прижимаясь к парню, — мы все понимаем… все хорошо..?       Наверное, впервые Хосок не может ответить положительно.       Впервые за очень долгое время он понимает, что больше не может светить так же ярко, как прежде.       Эта проклятая депрессия, схватившись за Юнги, захватила еще и его. Внизу темно и неприятно.

***

      — Это называется сопротивление, — Намджун сидит рядом с ним на траве, держа в руках банку пива.       Хосоку не было хорошо весь день, но он держался – сдался уже к концу дня, уйдя на закате от прочих, ближе к воде.       Здесь, на природе, и правда было лучше; как будто бы ничего ужасного на самом деле и не произошло. Как будто бы тот человек, которого ты любишь до боли в костях, не говорил о том, что больше не хочет тебя видеть.       Хосок грустно вздыхает, переводя взгляд на Намджуна: он тоже выглядит потерянным, задумчивым.       — Бан Шихёк общается с лечащим врачом Юнги, — начинает объяснять парень, — конечно, все только в общих чертах из-за врачебной тайны, и мы можем лишь догадываться о деталях, но… но я не мог не спросить у него, — Хосок шмыгает носом, вслушиваясь в слова, — кажется, он сейчас на стадии сопротивления, — пожимает плечом, — когда сам больной сопротивляется ходу лечения, подсознательно боясь изменений… они пропускают сеансы терапии, перестают принимать лекарства, переживают… такие вот эпизоды.       Хосок переплетает собственные пальцы, переводя взгляд на озеро: почти зеркальная гладь отражает закатное оранжевое солнце, которые уже самым краешком начинает прятаться за невысокими горами. Из-за спины дует ветерок, принося с собой запах жареного мяса и овощей, перенося с собой шумный смех Джина и младших; нет сомнений, что они тоже переживают за Юнги, но они, в отличие от Чона, были сильнее: им-то удалось избежать такого же падения вниз.       — Хоби… — мягко продолжает Намджун, — я уверен, он сказал все это только из-за…       — Я знаю, что он не хотел обидеть меня, — тихо отвечает парень, — я знаю, что он никогда не обидел бы меня, но это так… — он сглатывает, чувствуя новое желание плакать, — это ломает.       — Я знаю, — парень кладет свою большую ладонь на его плечо, — Хоби, я хочу, чтобы ты… чтобы ты не забывал про себя. Мы большая семья, и мы друг за другом всегда приглядываем, — он слегка кивает головой, — ты сам не свой последнее время. Из-за Юнги.       — Из-за депрессии Юнги, — поправляет.       — Да, прости, — Намджун тоже переводит взгляд на воду, — мы тоже недавно разговаривали с Юнги. Разговор был долгий… мы многое обсудили.       — Что? — удивляется.       — Нам было, о чем поговорить, — многозначно замечает молодой человек, — он правда ценит то, что ты для него делаешь, знай это. И он… он, наверное, больше всего переживает еще из-за тебя. Не только людям с депрессией тяжело, но еще и тем, кто постоянно находится рядом с ними, он прекрасно это понимает и….       Хосок закрывает лицо руками, шумно вздыхая; все изнутри колотится, движется, волнуется:       — Не хочешь же ты мне сказать, что то, что сегодня произошло, чтобы… оттолкнуть меня, чтобы… — он быстро качает головой, — да нет, это же бред полный, — вскидывает руками, — блять! — ругается, тут же прикусывая язык, шумно выдыхая, — я…я…       — Только он и знает, что у него на уме… а, может, и не знает. Наверное, подумал, что так будет лучше для тебя… чтобы ты прекратил бороться вместе с ним. Это только мое предположение… ты что делаешь?       Намджун наблюдает за тем, как Хосок вдруг вскакивает с земли и берет телефон в руки, поднимая его высоко над головой, водя из стороны в сторону.       — Связь ловлю, — только и отвечает парень, приглядываясь к экрану телефона, — я просто так не сдамся — и ему тоже не позволю. Думает, от меня можно просто так отделаться? Пусть я и слабак, что поломался сегодня, но я настойчивый слабак.

***

Хоба:

Мне все равно, что ты там себе напридумывал, я не отстану от тебя до того

момента, пока ты полностью не выздоровишь. Даже не проси. Даже если станешь

ненавидеть меня после этого, мне все равно!

Хоба:

Я сказал тебе, что не устану и сказал тебе, что депрессии придется потягаться

со мной, чтобы держать тебя за руку!

Хоба:

Сегодня был красивый закат, который так красиво отражался в воде, что на мгновение показалось, что все это нереально - как будто это кто-то нарисовал, потому что невозможно, чтобы все это было волей случая. Тэхён и Чимин в какой-то момент начали играть в догонялки и, увлекшись, влетели в пакет с едой, рассыпав все овощи - крик Джина был слышен на той стороне озера, и я смеялся так, что у меня заболел живот. После ужина Чонгук решил спеть нам, и это правда было очень красиво - мы все подпевали ему, отчего он даже смутился.

Хоба:

Но все это имело смысл лишь на половину,

потому что нас было шестеро, а не семеро.

Хоба:

Но все это имело смысл лишь на половину,

потому что тебя не было с нами.

Хоба:

7-1=0

Чон Хосок - Мин Юнги = 0

Хоба:

Ты мне нужен, Мин Юнги.

      Юнги трясется всем телом, дрожа, хватая воздух губами, шумно вздыхая. В голове не мысли — каракули, нарисованные трехлеткой на скомканной изорванной бумажке формата а4. Он уже устал плакать за весь вечер — кажется, выплакал уже все, что было внутри него, но слезы опять крупными каплями начинают выпадать из глаз, скатываясь по горячим красным щекам.       Темно везде: на улице, в комнате, в голове, в мыслях — единственный свет исходит от ожившего телефона. Он перечитывает сообщения раз за разом, снова и снова, опять потом задыхаясь в собственных рыданиях. Он откидывается на кровать, обнимая самого себя, перекатываясь на бок.       Он правда хотел стать сильнее, хотел выздороветь, но все это похоже на бесконечный лабиринт, где за каждым новым поворотом скрывается новая порция ненависти к себе, скрывается упадок сил и новые безуспешные попытки сбежать из него. Отсюда как будто не вырваться, и он правда устал бродить вот так бесконечно в собственном поломанном разуме.       Его не излечить — это, наверное, никогда не закончится…       Но он опять берет телефон, опять перечитывает сообщения, жадно заглатывая буквы…       Он и так, в общем-то, собирался выпить таблетки.       Но решает теперь, что выпьет всего лишь одну, а не целую горсть, как планировал до этого. Юнги: Хорошо.

***

      Это был тихий шторм в его груди: он развивается прерывистыми порывами ветра, щекочет изнутри и заставляет улыбаться самой глупой улыбкой, которую никак не спрятать. Это был тихий шторм где-то под грудной клеткой, под мышцами, под легкими — все кружилось и становилось безумно мягким, стоило ему просто посмотреть на него.       Все внутри мягкое настолько, что бери и лепи все, что вздумается. Он вздыхает, отводя взгляд, смеется тому, какой он все-таки глупый. Да, определенно — самый глупый, беспомощный и бессильный. Но уже не перед страшной болезнью, не перед своим диагнозом. Перед кое-чем другим. Кое-кем.       — Юнги-ха! — смеется Хосок позади, указывая на него пальцем, — ты опять!       Чон поворачивается к съемочной группе, громко хохоча:       — Он опять смеялся, когда смотрел на меня! — оповещает он всех, на что Юнги поворачивается к нему смущенно улыбаясь:       — Я не могу не смеяться, не глядя на него! — объясняется, начиная возвращаться к начальной точке, с которой они начинают снимать.       На улице моросит мелкий дождь, и парень едва ли дрожит, пытаясь хоть как-то согреться, но костюм для съемок клипа вряд ли может этому помочь.       — Давай, возьми себя в руки, отснимем здесь и пойдем греться в отель! — уже тише замечает Хосок, в который раз быстро пробегаясь взглядом по хёну.       Юнги быстро проводит рукой по своим мятным волосам, сжимая губы вместе: да, в его груди был тихий шторм — стоит посмотреть на Хоби и… Он опять прячет улыбку и пытается не смотреть на младшего; наверное, он его не заслужил, хотя… нет, определенно, он его не заслужил — быть прощенным после того, какую ерунду он тогда наговорил…       Это было уже почти месяц назад. Конечно, Хосок его простил — не мог не простить, но Юнги до сих пор не может поверить в то, что пережил тогда.       И почему пережил.       Он качает головой сам себе, пока следы улыбки исчезают с лица — стоит вспомнить ту темноту, ту необъятную грусть и бесконечный страх… сейчас уже лучше. Наконец-то лучше.       Юнги не замечает, что взгляд его цепляется за Хосока дольше, чем нужно, отчего тот в который раз смущенно опускает глаза вниз, тихо улыбаясь: так глупо, всего в нескольких метрах стоят десятки полузнакомых людей из съемочной группы, визажисты, стилисты, костюмеры, операторы, режиссер, статисты, ассистенты, а ему… ему все равно кажется, что они здесь только вдвоем.       — Ну, ты чего..? — совсем смущается взгляда Хосок — он почти говорит вслух, что они здесь, вообще-то, не одни, но он понимает, как все это глупо будет звучать, поэтому проглатывает слова.       — Ничего… просто…       — Давай, давай, — Хоби быстро хлопает его по плечу, переводя взгляд вперед, на поле, — нам нужно бежать! Run, run, run… — игриво напевает.       Сегодня почему-то Юнги кажется, что он может все — хоть море переплыть, хоть горы свернуть… Он вновь задерживает взгляд на Хосоке, понимая, что его тихая буря хочет кричать, хочет быть громкой, хочет быть озвученной — чувства желают вырваться, и он в первые совершенно не хочет думать о последствиях: ведь жизнь в любом случае коротка…       — Хоби, — он наклоняется к его уху быстро, почти незаметно, — приходи сегодня ко мне в номер?

***

      Закат выдается потрясающим — жаль, что он встречает его в одиночку: он видит золотой отблеск на стеклах зданий перед ним, видит алое небо, возвышающееся над городом, следит за полетом птиц, пробегается глазами по людям, движущимся навстречу нему.       Впервые за долгое, долгое время он чувствует себя живым — от этого тоже иногда хочется плакать; не потому что болезнь прошла бесследно, нет, он до сих пор ее чувствует… но именно потому что она оставила след. Такой след, который теперь делает его самим собой.       Мир сегодня ему благоволит: Юнги возвращается в отель с запакованной едой в пакете, слушает музыку, что-то тихо напевает себе, улыбается, отчего-то зная, что сегодня все пройдет хорошо. Немного волнительно, страшно, напряженно, но он хочет испытывать эти чувства, потому что, как оказалось, чувствовать что-то помимо удручающего уныния, страха, паники и ненависти к себе — это невероятно и удивительно: иногда он даже не понимает, откуда у него это все да и еще в таком количестве, откуда все пришло, в какой момент?       Он поднимается на свой этаж по лестнице, едва замедляется, подходя ближе к своему номеру: Хоби наверняка уже там… ждет его… Что сказать?       Как поступить..?       На мгновение он замедляется, застывает с глупой улыбкой на лице: как глупо все вышло…       И Хосок действительно уже ждет его в номере — потому что по-другому и быть не могло.       Но только вот… только вот…       У Юнги перехватывает дыхание, и он почти роняет пресловутый шуршащий пакет на пол: в глотке пересыхает сразу же, и его тихая буря вдруг угасает, становясь страхом, испугом.       Хосок сидит на полу и заливается слезами.       В руках бумажки…. С текстом. Которые он так глупо забыл спрятать.       Хосока трясет, когда он снова и снова перечитывает стройные столбцы на бумаге, черными чернилами его душа разрывается на части, и он опять захлебывается от того, что просто представляет, что довелось пережить Юнги.       — Хосок... я… — тут же бледнеет Мин, избавляясь от пакета в руке, но ближе он не подходит.       — Юнги… Юнги, — ломается Хоби пополам, пока слезы капают на бумажку, а рука его трясется.

«Противоположная

сторона знаменитого айдола, рэпера - скрытая

слабая личность, она опасна.

Депрессия, ОКР, время от времени,

они продолжают возвращаться.»

      Он перечитывает это вновь и вновь, пока его не начинает тошнить, и он прикрывает рот рукой.

«Мин ЮнГи давно мёртв (я мёртв).

Глядя на

страсть других людей, я понимаю, что моя угасла,

теперь это часть повседневности…»

      Грудная клетка чьими-то чужими когтями разрывается изнутри, и Чон не может поверить в то, что видит. Это не просто текст к очередному треку — это манифест ненависти к себе, это признание отвращения, к себе, это… почти что предсмертная записка.

«Из этого лабиринта нет выхода,

Кроме того, что лежит за горстью таблеток

Она тянет меня за руку вниз,

И я следую за ней, глотая еще и еще, и еще»*

      — Что это, Юнги? — он не понимает, указывая на бумажку.       — Я…я… — он уже почти забыл, каково это плакать — но вспоминает он мгновенно, будто никогда и не выходил из этого состояния: он шмыгает носом, подбирая слова, теряясь, отступая назад: ему хочется закрыть лицо руками и затянуть удавку на шее.       — О, боже, не плачь, — хныкает Хосок, пытаясь вытереть слезы, — почему ты плачешь?       — Потому что… потому что ты плачешь, — он прячет лицо за своими ладонями.       — Я не понимаю…. — он качает головой, — когда ты это написал?       Чона трясет, и он не может пошевелиться, не может встать — эти страшные слова утягивают его за собой в бездну страха и невозможности что-то исправить, хоть как-то помочь: тотальная беспомощность без конца и края. Он не хочет представлять это, он не хочет… Но он слышал слишком много историй об айдолах, которые покончили с собой — их слишком много. И… Юнги…. Юнги мог попасть в этот же список.       Он почти скулит, когда опять это представляет:       — Когда ты это написал..? — повторяет вопрос.       — Месяц назад… — он стыдливо отводит голову вбок, вытирая слезы, — когда вы уехали на озеро.       — Ты…ты что хотел…. — сглатывает, опять роняя взгляд на текст:

«Из этого лабиринта нет выхода,

Кроме того, что лежит за горстью таблеток

Она тянет меня за руку вниз,

И я следую за ней, глотая еще и еще, и еще»

      — Ты хотел… убить себя?       Слова ошпаривают язык — его хочется отмыть с мылом, прокипятить с кипятком, прополоскать в белизне. Нет, это не может быть правдой, не может быть, хён бы так не поступил, хён сильный, он даже не думал об этом…       Юнги и сам не может поверить в это: все это было как будто в прошлой жизни давным давно и совсем не с ним — с каким-то другим человеком, но это точно был не он. Он бы никогда… но…. Факт остается фактом.       — Да, — огонь терзает нутро, когда он признается, и всхлипы становятся громче, — я… я раздобыл несколько упаковок сильнодействующего лекарства… в тот день, когда выгнал тебя из комнаты… я…       Хосок срывается с места, продолжая плакать, чуть слышно постанывая; Юнги не может пошевелиться, он видит, как младший приближается и скукоживается, ожидая от него каких-нибудь ударов от обиды или упреков: он и сам понимает, какой ужасный, сам понимает, что не достоин его, понимает все это и хочет провалиться сквозь пол, хочет снова протянуть руку депрессии, но не успевает: Хоби хватает его резко, быстро, заключая в объятия.       Чону кажется, что его сердце сейчас выпрыгнет: он вжимает Юнги в себя, продолжая плакать. Его горячие дрожащие руки обхватывают сначала торс, потом перемещаются на шею:       — Юнги! — стонет он, — ты такой глупый, невыносимый, ты..! — рыдает он, сжимая пальцы на его шее, — в тот день ты убил бы не только себя, но и меня тоже, ведь я бы последовал за тобой, дурак! Как ты мог! Я же… я же люблю тебя!       Хосок и сам не понимает, как это начинает происходить: его губы вдруг начинают зацеловывать щеки Юнги, мелкими прикосновениями опадая на его соленую кожу — он бубнит что-то нечленораздельное, не оставляя ни одного свободного места от его губ; парень напирает, пока они не начинают упираться в стену, и Юнги лишь сдавленно дышит, продолжая горько плакать.       Хосоку хочется залечить каждую рану в душе Мин Юнги, но до души добраться своими губами он не может, поэтому продолжает исцеловывать его лицо, чувствуя, как Юнги, наконец, приходит в себя; Чон ощущает, как его руки обхватывают его торс, как прижимают ближе, он понимает, что тот подставляет лицо под его губы, но все еще молчит, будто бы собирая все свои силы.       — Я люблю тебя, — повторяет Хосок уже более отчетливо, — с самого первого дня нашего знакомства, с того момента, как ты принес мне эту чертову курицу на новый год, с тех самых пор, когда водил меня в эту идиотскую больницу на уколы, я….я…. если бы ты… я бы не смог жить. Ты бы и меня убил, понимаешь?       — Хосок… — голос его тих, почти беззвучен слаб. Юнги обхватывает лицо парня своими руками и долго смотрит в его глаза, пока буря в его груди совсем-совсем перестает быть тихой. Ему все еще больно, гадко, мерзко, противно, но… но он видит свет впереди теперь намного более отчетливо. Виднеется выход из лабиринта, видится поверхность над водой, в которую выталкивается его тело… стены его темницы теперь не такие рыхлые — на них можно опираться и карабкаться наверх.       Мин проводит большим пальцем по щеке младшего, горько улыбаясь, склоняя голову:       — Это было ужасно, — начинает он тихо, спокойно — слезы скатываются по лицу теперь без всхипов, — я никому не пожелаю такого состояния — состояние, когда ты сам себе становишься врагом, когда собственные мысли призывают тебя к… страшным вещам, — он шмыгает носом, — было так темно, так паршиво…. — безвольный всхлип опять вырывается из его рта и он берет секундный перерыв, переводя дыхание.       — Я… я был словно котенком, которого закинули в мешок с кирпичом и бросили в реку. Это правда, — он признается, и язык опять режется о колкие слова, — я… я хотел сделать это… наглотаться таблеток. Потому что больше не мог выносить самого себя, потому что я сам себе был настолько противен, что… Я устал от всего. Тотальная бесконечная усталость, духота, невозможность выйти...       Хосок кусает губы, сжимает их, сковывает руки на курточке парня, но молчит, давая ему выговориться: только безостановочно смотрит ему прямо в глаза, и сердце стучит теперь медленно-медленно.       — Я был в самом низу, ниже некуда, — всхлипывает, — на самом дне, куда не попадает солнце… но… — нервно смеется, — мне повезло… моим лучам солнца как-то удалось проникнуть туда, где был я… Те сообщения, что ты написал в тот день…       Хосок опять всхлипывает, стоит ему представить, в какой момент читал их Юнги… Крупная дрожь бьет по всему телу, еще немного, и он просто упадет на пол…       — Я прочитал их и решил, что могу пока отложить это и уйти в любое удобное время, — громко вздыхает, — я дал себе последний шанс. Но удобное время все никак не наступало, — истерически смеется, — вы все следили за мной, чтобы я не пропускал терапию. Ты следил за тем, чтобы я принимал таблетки, но… но все это не сработало бы, если бы я не захотел выздороветь, — он ласково поглаживает Хосока по щеке, стирая его слезы, — а мне в какой-то момент захотелось тоже ездить на озеро со своими мемберами, смотреть на закат и подпевать Чонгуку. Захотелось кататься на велике. Готовить вместе с Джином. Мне захотелось быть живым не только на съемках и концертах. Мне захотелось… захотелось быть с тобой как можно чаще, потому что я тоже люблю тебя, Хосок, — он опять вздрагивает всем телом, опять начиная плакать, — я не заслужил тебя, я тебя не стою, особенно, после всего того, что я тебе сделал, что наговорил, что тебе пришлось пережить рядом со мной….Но ты должен знать, — подытоживает парень, — ты был моим светом, вытянувшим меня со дна… Ты… Тогда... в тот момент я выбрал не себя, а тебя.       Он медленно проходится пальцами по коже Хосока, мягко поглаживая медовые заплаканные щечки, проходясь по скулам, утопая в его глазах: они красные, заплаканные, припухшие, но все равно самые лучшие: потому что никто больше не может смотреть на него именно так, потому что никто в мире больше не может быть именно таким же: шумным, до боли смешным, милым, оставляющим на всех записках сердечки, следящим за тем, чтобы всем было сытно и тепло, не требующим ничего взамен...       Юнги выпрямляется на ногах, приближаясь к лицу Хоби, чуть приоткрывая губы: дышать теперь становится тяжело, и он не может поверить в происходящее — теперь застывает Хосок, и он едва ли дышит.       Мину всегда были смешны эти романтичные сравнения из песен, книг и фильмов, но он сейчас и правда был прекраснее звезд на небе, прекраснее утреннего рассвета и закатного солнца. Бабочки в животе? Глупость. Потому что у него в животе порхают явно не маленькие насекомые, а что-то гораздо больше, массивнее…       Он застывает в сантиметре от его разгоряченных влажных губ, практически не дыша, ощущая, как рвется на части грудная клетка, как магнитом его тянет ближе… Юнги прикрывает глаза и с выдохом тянется кончиком носа до хосокового — он беззвучно выдыхает, почти всхлипывает, и Юнги ощущает вдруг, как все тело младшего расслабляется в его руках.       Чон тянется ближе и губы их наконец соприкасаются: Юнги кажется, что сейчас он потеряет сознание, провалится, расплавится — что угодно, ведь это не может быть правдой….Его губы соленые, горячие, мягкие и такие податливые… Волной избивает все внутренние органы, когда Мин притягивается ближе, больше прижимаясь губами к чужим. Хосок целует мягко, аккуратно, будто боясь навредить, и Мин обхватывает его шею, усиливая поцелуй: голова идет кругом…       Так сладко и так волнительно, что совсем не хочется это прекращать: они аккуратно изучают друг друга, медовыми прикосновениями даря все те эмоции, что столько времени рдели в их душах, скрывались в спрятанных взглядах и неловких прикосновениях, прятались в улыбках и громком смехе, скрывались меж слов — нечаянных и намеренных.       Хосок аккуратно гладит Юнги по мятным волосам, когда вдруг начинает улыбаться в губы старшему — в тот момент, когда он полностью понимает происходящее… Парень отрывает губы неохотно, но тут же продолжает исцеловывать Юнги в лицо: щеки, лоб, скулы, линию подбородка, краешки губ — сотни маленьких, маленьких уютных поцелуев. Безусловно, исцеляющих.       Когда Мин спускает свои руки Чону на талию, они вдруг начинают хихикать, и Хосок неловко прячет свое лицо в плечо старшего, утыкаясь носом в ключицу. Сердце в груди прилипает к грудной клетке, максимально стремясь вырваться наружу и быть к Юнги как можно ближе. Интересно, как оно еще одежду не прожгло?       Хосок глубоко вздыхает, чувствует запах Юнги и понимает, что он дома — это его личный, персональный домик спокойствия и счастья. Наконец-то он дошел.       Он тихо улыбается, находя руку Юнги, обхватывая ее, переплетая пальцы, поглаживая его ладонь своим большим:       — Вот видишь… — приглушенно говорит он, — сказал же, что теперь за руку тебя буду держать я.       — Ну… мой лечащий врач еще не подтвердил, что я здоров, — слабо улыбается Мин, — так что в теории я все еще пациент с депрессией, которая может в любой момент вернуться… — тень этого осознания ложится на лицо парня на самое мгновение — исчезает тогда, когда Хосок поднимает на него свой взгляд, — так что не расслабляйся, возможно, еще придется посражаться за вакантное место.       — У нее теперь нет никаких шансов, — ласково улыбается, — боже, Юнги…       — Что?       — Даже не смей выпускать эту песню, — он с трудом сглатывает, опять прижимаясь к груди молодого человека, — я чуть не помер, пока читал текст…       — Я изменю его. Немного, — улыбается, аккуратно и успокаивающе гладя по спине.       — Ладно, тогда пообещай мне тогда одну вещь.       — Проси, что угодно.       Хосок медлит с ответом, заглядывая в глаза Юнги: отчего-то, теперь он знает, что все будет хорошо. Депрессия, к сожалению, случается. И, к счастью, она еще и проходит — Юнги прямое тому подтверждение.       Он не знает, сказал ли он правду, говоря те слова, не знает, что ему в действительности помогло, но причина не столь важна: намного важнее видеть то, как он улыбается, как живы его глаза, как он снова занимается тем, что ему по душе.       И он будет рядом. Чтобы ни произошло.       — Обещай мне, — продолжает Хосок, — что выпустишь эту песню только, когда этот твой врач скажет, что ты здоров, а ты больше никогда…- сглатывает, — когда сам будешь понимать, что полностью здоров.       Возможно, впереди еще долгий путь — этого Юнги не может знать; он только чувствует, что прошел и так уже увесистые испытания: нет, все точно будет только лучше. Нужно лишь дать себе время и любовь. Веру. И надежду. Вроде как, все ингредиенты уже есть…       Он смотрит на Хосока, улыбается, едва качая головой — глаза круглые, медовые, влюбленные… Хоби не может от них оторваться.       — Обещаю, — отрывает он, вновь притягивая Хосока к себе.       Пора вылезать со дна окончательно. _____ Песня «The Last» вышла 15 августа 2016 года в рамках дебютного альбома Мин Юнги, выпущенного под псевдонимом Agust D примерно через год после описываемых событий.