Коньюктурный контент

Глава Последняя* — В общем, я тут, шляясь по нашим необъятным просторам… — Это всегда хорошо кончается. …такую смешную штуку увидел. Парень пишет, мол, хочу набрать популярность, поэтому напишу гнуху. Нцу, если на местном наречии. Ты прикинь вообще, насколько человеку себя жалко, насколько вот ему хотелось, чтобы серые массы на него повернули свои глазёнки. Смешнее только пацаны, объясняющие постиронию. — Слава Ктулху, что мы до такого не докатимся. — Знаешь, раньше все это даже как-то злило. А сейчас, да смешно просто. Пишут убогие текста, бросаются ими в толпу своих же подсосов, которые, естественно, тоже все из себя писатели, поэты и художники — те хвалят. И они крутятся в этом локальном водовороте, собирают несколько десятков классов и радуются жизни. А о чем пишут-то? Философские измышления, соседствующие с неспособностью грамотно подбирать слова и составлять их в стройные предложения, секс, отношения, социоблядство в массы, опять мысли в стиле «Кант под стол ходил» — лепота. — Морр, ты осуждаешь людей, банально выезжающих на детских потребностях? Прости, пожалуйста, за капитанство, но это обратная сторона свободы и независимости, доступной в интернетах. Не нам судить. — Ты не понимаешь, у них неправильная швободка, её делали неправильные революционеры. Или как-то так. — Ммм, so heronikly. А ты контркультура, ты нитакой как фсе. Только это тоже коньюктура, мой чумовой друг. — Ты начинаешь понимать. Ещё чуть-чуть, и мы достигнем комедии. Мой менталитет — Лондон против всех 17 сентября 2020, 13:37 Каникулы заканчиваются. Пора возвращаться в Град Обреченный к своим обязанностям. Завтра они весь день проведут в дороге, а сейчас они просто пытыются выжать последние непродолжительные мгновения отдыха из этой поездки, отбить по ощущениям three hundred bucks, потраченные на домик у теплого моря. Шанель говорил, что ему нравится море, что он хотел бы жить тут, на берегу. Бэкхэм страдал аутизмом* и мало того, что находился в суперпозиции относительно временного континуума, так ещё и не мог оформить свои желания в слова. Это была идея Шинели — приехать сюда. И по его же идее они сидят на тонком персидском ковре у моря. Так близко, что едва Посейдон покатит на них волну и бочку, оба стереотипно-гейских гея потекут ещё сильнее. Но Бэкхэм радуется. Ведь Бэкхэм радуется вообще всему, даже мокрым штанам. Ночь кромешная. Не видно ни черта, ни дьявола, ведь они ещё в Аду. Хотя, если вы продолжите писать такие фанфики, остальных пацанов тоже выпустят — не только меня. Ночь кромешная. Никакой романтики — Бэкхэму слишком понравилась идея мокрых штанов, из-за чего второму горе-любовнику пришлось в экстренном порядке стирать их одежду. Аутизм — это вам не шутки. Всего лишь вода. Много воды, разлитой по тексту, дальше, чем горизонт событий, больше, чем существует в море земли. Много-много воды. Мёртвой, как твоя мамка, бесполезной, как ты, непригодной к питью, как «Путинка», которую даже намешать со спиртом в рекурсивный коктейль нельзя. Знаете, как готовится рекурсивный cockтейль? — По теме! Таинственная вода, она скрывает в себе, в своих непознанных глубинах, глубоких как Кольская сверхлубокая, страшных хтонических кошмариков. Бэкхуму нравились горы. Нравились, потому что они умнее воды. Да, это цитата. Почти. Я зуб даю, бля буду, выведи на чистую воду как обряд вуду! Шинель задумчиво тих, неотрывно глядя на белеющие гребни волн, что, показываясь на несколько секунд, разбивались об серо-стальную гладь воды, он думает о пылинках, бесшумно и незримо парящих в космической пустоте, пылинках, о которых так много может рассказать Бэкхем. А тот, не смотря на заболевания, красив, подобно куросу. Имеющая место визуальная фиксация и нервно-эротические девиации мешают ему пойти искупаться, ведь он боится не понравится своему партнёру. К тому же, он обижен природой больно, стресс, на экране в смартфоне — бтс. Бэкхэм растягивается на ковре, неприятно бьётся головой о камень, но привычно ворчать не начинает. Сам виноват. Все же, пляж был выбран отнюдь не случайно. У древних пастухов был обычай: старшой пускал корову, чтобы определить, куда идти стаду. Пьяный Шинель решил, что его друг вполне подходит на роль указующего, так они и вышли к этому маленькому домику, раскрашенному под пряничный. Он им так понравился, что они решили тут жить, пока не решать жить где-то ещё. Шинель шуршит одеждой, и Бэкхэм чувствует, что ему в руки пихают толстовку. Телепатия, присущая авторам фанфиков, подсказывает, что толстовку ему дали, чтобы положить под левую пятку, которую он ушиб, прыгая с лодки на утёс. Утёс был высокий, но он, хоть и не долетел, не расшиб голову о камни, а просто немного рассадил ногу. Чайки расстроились — времена были голодные, денег на кинопоискHD категорически не хватало, такой возможности сэкономить и пожрать свежего вкусного мяса всей семьёй они упускать явно не хотели. — Ты замёрзнешь — сказал лорд Байрон. — Я в-в-в п-п-пб-поряд-дке, — простучал зубами морзянку его преданный хозяин. — Надень, я могу лечь тебе на колени. — Боже, это так мило Немного повозившись, Бэкхен устраивает ногу на бёдрах у своего друга. — Это ты так рад меня видеть? — А ты где? Бэкхен вскакивает, оглядывается. Вокруг темно и мертвая вода, которую нельзя замешать в рекурсивный коктейль. Через несколько минут тишины он успокаивается, окликает Шинеля, подходит. Они обнимаются. — Ничего не видишь? — Почти, — откликается Бэкхем, — А ты? — Я вижу, что мы на острове, хотя последний раз бухали на берегу, — лениво откликается Шинель, — фпрочем, ладно. На суть дела это не влияет. Я, кстати, натурально супермен, зацени бицуху. Мог бы людей из темноты вытаскивать — Больно базар у тебя пафосный, петушара. Ты у Лукьянеко концепты не пизди, а то быстро на счетичик поставим! — Тихая ночь, — Шинель все также неотрывно пялит пустые бессмысленные голубые глаза в ночь, гладя плечо под рукой. Смотрит, и что-то наверное даже видит. Темнота — это просто отсутствие информации о свете. Бэкхему надоедает лежать, он вскакивает, подставляя лицо ветру, шаловливо залезающему в ноздри и уши. Позже Бэкхэм обязательно нарисует про себя и Эфир порнушный арт. Потому что он художник, естественно. Волны мягко накатывают по 100 грамм, берег шатается под ногами юных алкашей и утаскивает их удочки и сапоги в свои глубокие глубины. Пахнет далеким океаном. И близким океаном тоже, пахнет влажными камнями и влажными камнями, нагретыми на жарком ночном солнце. Где-то там огромные волны с грохотом бьются об огромные камни, может, даже об огромные льдины и огромные камни. Огромные волны разбиваются вдребезги и собираются снова воедино, что бы это ни значило, собираются, прямо как рокерские группы в Петербурге. Шинель трёт глаза, позвякивая застёжкой на рукаве куртки. Они совершенно одни, не считая человека, который принёс Шинели куртку. Но о нем позже Вокруг на мили и мили лишь ниггативное безмолвие, беспорядочно нарушаемое хаотическими паттернами близко-далёкого океанского моря. Уже послезавтра их поглотит суета Эксперимента, тщательно организованная шумиха и толчея Града Обреченного. Уже завтра все изменится. Не знаю, про какой день так сказать нельзя, однажды до людей начнёт доходить суть вектора времени. Он, как бы печально это ни было, никогда не поворачивается. Завтра все изменится, уже никогда не будет так, как сейчас. На что ты тратишь свою жизнь, а? И это ощущение мимолётности и бренности бытия вселяет беспричинную тоску, имеющую причину, в сердца йуных дур, пытающихся в экзистенцию. Жизнь двигается куда-то, как завораживающая, но абсолютно невидимая, поверхность воды, подёрнутая такой же незримой рябью. И Бэкхэм счастлив. Счастлив, что именно он увёз подвески, что сейчас он сидит на холодном галечном берегу, ведь ковёр они уже проебали, что может чувствовать печаль момента, ведь он тоже 12-летняя девочка. Скорый рассвет лишь обостряет его шизу, заставляет ощущать какие-то ощущения. Есть в этом что-то, чего он не понимает, но все равно хочет выпить бояры и забыть навсегда. Бэкхэм впервые пытается что-то понять, осознать, начиная необратимые изменения головного мозга, которые несомненно скоро убьют его. Такова цена за псевдинтеллектуальность, и он был бы готов её заплатить, если бы понял, что ему продают. Морская тишина полна тепла и дождя, тяжела от соли, жгущей, горчящей. И снова горячечный бред посещает рассудок йуного афтора, заставляя помыслить о самом страшном — прыще на лбу, а также о немедленном суецыде. Страшно книжному ребёнку заглохнуть в липкой глухой тишине переписанных фраз, хочется показать свою глубинную трагичность, развернуть над горизонтом стяг истинных и неподдельных чувств. И мне страшно. Утонуть, захлебнуться вашей грязью, слюнями вашими, выливаемыми на кумиров, интеллектуальной и физической мастурбацией на фанфики о живых, настоящих людях, не всплыть, поверить, что это — хорошо, правильно. Воды они боятся наглотаться… Смешно, смешно От того, что стакан Бэкхэма наполовину пуст, не зависят белые слезы неба, танцующие в нисходящих потоках, как чёрный сокол в водах рассвета над Фудзиямой. У Шинели белая кожа, белая, как снег на вершинах Сафет Кух — далеких сизых гор, холодная, как у трупа, но она не блестит в свете луны, ведь луну взорвали в ходе рекламы презервативов Visit'ское государство. Бэкхэм, не вставая, в третий раз сходит с ума, его начинают веселить собственные мысли. Видимо, ему не было суждено смеятся до конца этой долгой ночи. — Хочу искупать тебя. Бэкхэм, не стесняясь, раздевает Шинель. Рывком стягивает свитер вместе с футболкой, стаскивает джинсовые бриджи — единственное светло пятно на своей репутации. Два предложения назад я сказала, что он делает это не стесняясь, но тут надо ещё раз повторить — не то чтобы он смущался раздевать Шинель при Шинели, просто первые часы без одежды непривычно, а дальше — уязвимо, боязно. Но этот момент надо просто пережить. Как и все остальные моменты. Бэкхэм разбивает правую лодыжку о волну, сорванной с крючка рыбкой-наркоманом вдыхает запахи солёных звёзд и мокрого моря. Небо окончательно проясняет свою позицию относительно происходящих событий: Небу плевать на вас, Небо борется с Чэном и его Единорогом, с Единорогом и его Чэном, где-то там, в далеких пустынях за Мэйланем. А мы тут, в нашей канаве… — Идёшь? — кричит Бэкхэм в темноту, а потом стремительно бросается вперёд. Вообще, он с настороженностью относится к всяким живым и живучим тварям, обитающим на необъятных глубинах, глубоких, как Кольская сверхглубокая, нашей с вами великой родины. Особенно к хтоническим, особенно к тем, которые с щупальцами — не забывайте, Бэкхэм у мамы художник. Лунная дорожка расстилается перед ним, уходя в поперечность, под ребрами колются проглоченные с утра вместе с подушечкой иголки, Бэкхему хочется ухватить посеребренный гребень волны, но едва он делает шаг, как магия воды улетучивается, оставляя в плюсе только Аанга. Лорд тянется ещё и еще, пытаясь дотянуться, схватить хоть кончиками пальцев третьей руки обжигающий поток света, но падает в воду, отплевывясь, встаёт, снова падает, всплывает, лупит со злости поверхность, аки библейский царь Египта. Глупая иллюзия света, такая же глупая, как и сама вода. Другое дело — горы, вот где надежда русской интеллигенции, отцы, которых должно нам принять за образцы. Вода, она такая же тупая, как тот, кто написал строки про глупую, блять, воду, которая как и жизнь Бэкхема, глупая, и вечно пытается одурачить юного гейния, заставить поверить в прекрасный идеал, отчаянно ломиться к нему, потеряв по дороге ощущение реальности, разучившись отличать правду от лжи. Бэкхэм задирает голову ввысь, шея быстро затекает, и он ныряет обратно, плывёт, рассекая конечностями темноту, аки клинок рассекает мышцы, входя в слабую человеческую плоть, зазубренными краями разрывая поверхность органов, оставляя раны с рваными краями, заставляя кровь изливаться во внутренние полости. Вода шершава, как наждачка, как язык литературоведа, она приятнее воздуха, ведь ей удобнее дышать. Бэкхэм переворачивается на спину, растягивается лягушкой, вглядываясь в небо. Смотрит так долго, пока звезды не начинают кружиться, а планета тоже кружи… вращаться. Уши оказываются ниже ватерлинии, и так море ощущается совсем по-другому. Бэкхэм слышит днище ебАное, слышит, как потоки воды перекатывают камни в его пустой башке, как Галька шуршит об Гальку. Бэкхэм не слышит, как Шинель бесшумно раздевается и аккуратно топит вещи в канаве. Только видит, как тот вбегает с радостным воплями, брызгает пролетающих мимо черепах. Как же все-таки обидно не слышать бесшумное Шинель хватает товарища за ухо, тянет на глубину. — Кажется, ты обещал меня вытащить, а не утопить в канаве. — Я тебя держу, — спокойно возражает Шинель. — А если перестанешь? — Ты всё ещё умеешь плавать. — Знаешь же, что не умею. — Умеешь. — Нет. — Когда ты говорил, что не умеешь целоваться, было то же самое. — И что? — Научился же. — Вы не понимаете, это другое. Шинель отпускает Бэкхэма, наклоняется, рассматривает дно. — Хей, что потерял? — Енота и логику, блять, происходящего. Кто вообще писал нам эти диалоги? Чур не я. — И не я. — И не я Шанель пожимает плечами, проводит подушечкой большого пальца ноги по щеке Бэкхема, оставляя грязный след на обдуваемой свежим ветром коже. Тот смотрит на него открыто и честно, уже забывая напрочь, кто он, как его зовут, когда ему вернут паспорт и о чем они собственно говорили с этим молодым человеком, с которым сейчас почему-то обнимаются. Поцелуи у Бэкхэма всегда разные, да и сам он всегда разный. Бэкхэмов за жизнь было много, но долго ни один не продержался. Шинель это не расстраивало, в конце-концов купить в приюте для душевнобольных нового — копейки. — Я не взял полотенце, Чебурашка. Искра понимания ещё только разгорается в глазах Бэкхэма, когда Шинель, чуть печально улыбаясь, наклоняется, сбрасывая своего друга, а потом держит, держит, пока застывшую перед разгорающемся рассветом воду не перестанут тревожить пузыри. — Ну, ты понимаешь. Они там у себя в верхнем интернете крутятся, лайкают друг-дружку, а мы тут, аки бабка на окраине деревне, материм всех мимо-крокодилов, вроде как неконструктивно критикуем, ибо нахуй никому конструктив в этом дивном новом мире не нужен, бухаем вчёрную — развлекаемся по-андерграундски, если в четыре слова. — В два. Ладно, 6 утра уже, а мне еще документы надо в час дня ехать забирать. Надо кофей нахлобучиться. Ты будешь? — Дыа. И сигареты на кухне прихвати, будь добра *** — Кстати, а слоёв-то сколько? Длинная театральная пауза. — Чего молчишь? Отвечать не хочешь? — Считаю.