Если я не могу любить тебя..

Пианино. Музыка. Приятная, переливающаяся и медленно проникающая в душу, заполняющая ее полностью и выливаясь капелькой слез на щеке. Именно такие мелодии один-два раза в месяц от и до заполняют Мондштадт. Никто не знает, откуда они исходят, ведь кажется, что звук льется со всех уголков города. Проходит по каждой улице, мимо каждого закоулка, и медленно растворяется, сливаясь с тишиной ночного Мондштадта. И только он знает, откуда эта музыка. И у него больше нет права ей наслаждаться. – Капитан Кэйа, – обращается Джинн к синеволосому, пока тот, вероятно, витает в облаках, – Капитан Кэйа! – повторяет девушка, отрывая его от своих мыслей. – Да? – Альберих выпрямляется и, переменившись на улыбку, возвращается в образ того же обаятельного и всеми любимого рыцаря Ордо Фавониус. – Вас что-то беспокоит? – Никак нет, Джинн. – Кэйа старается перевести тему. – Ты что-то хотела? «Странный..» - пропускает у себя в голове девушка, но решает не уделять этому внимания. – Вы слышали о ночных «концертах» на которые так сильно жалуются жители города? Слышал. Альберих прекрасно знает об этих ночных «концертах». И даже больше, чем остальные. – Нет, – кратко отрывает капитан, – а что? – Горожан они не устраивают. Они требуют найти музыканта и попросить его прекратить свои концерты, чтобы люди могли спокойно спать. Но каждую ночь Как только он слышит хоть звук столь знакомой ему мелодии Он выходит на улицу И так же, обходя каждый уголок ночного города, Становится единственным, кто любит эти концерты. Внутри Кэйи все переворачивается, но внешне он так же непоколебим. Ни одной отрицательной эмоции так и не всплывает на его лице. На то он и рыцарь, на то он и капитан. – Хорошо, я с этим разберусь. – Без лишних вопросов отвечает Альберих. В голове у Джинн пролетает мысль: «А почему не мы?», но она все еще не желает встрявать в это. Видимо, у капитана уже созрел свой план, и он, как всегда, сделает все, не полагаясь на остальных. – Для Вас это пустяковое дело. Она пускает улыбку и удаляется, снова оставив Кэйю на едине со своими мыслями. Для него это не пустяк. Он не хочет это принимать. Он знает, что рано или поздно именно ему придётся с этим разобраться. Он знает, что рано или поздно его последней любимой вещи придет конец. И так проходят месяца. И он не хочет прощаться с этой музыкой. И снова вторая неделя месяца. И снова ночь. Все закрывают окна, затыкают любые щели, через которые может просочиться музыка. Город засыпает. И снова раздается эта, до боли знакомая уже каждому жителю города, мелодия. Теперь она даже громче, чем обычней. Более страстнее, чем обычней. Настолько, что в звуках чувствуется сила, с которой жмут на клавиши, резкость, с которой играют. Но это не страсть, Это боль. Будто это его последний концерт. В эту ночь Кэйа не наслаждается музыкой. В эту ночь он чувствует, сколько грусти вложено в каждую ноту. И все равно, он безумно любит эту мелодию. И так же безумно он любит… – Доброе утро, Капитан. Выглядите не очень. – Довольно бестактно, но зато очень честно подмечает Джинн. – Что там с ночными концертами? Музыкант так и не объявился? – Нет, Джинн. Но скоро все будет, не беспокойся. – Альберих снова отмазывается. Он даже не приступил к делу. И хоть он понимал, что поступает чертовски неправильно по отношению к горожанам, понимал, что ставит под угрозу свой авторитет, он ничего не мог поделать. Чувства стремительно брали верх над ним. «Реально странный» - убеждается в прошлых мыслях девушка. Она чувствует, что пахнет чем-то нечистым. Пора бы уже перестать закрывать на это глаза. – Может, Вам нужна помощь? Только скажите. – Не.. – не успевает Кэйа отказаться, как девушка его перебивает. Когда она стала такой назойливой? – Я.. настаиваю. Капитан Кэйа, Вы не можете делать все в одиночку! Джинн стоит на своем. И сейчас ее не переубедить. При отказе она сама начнет свое расследование и, кто ж знает, к чему это приведет. И только сейчас Альберих понимает, что нельзя это тянуть. Джинн права и хочет лишь добра для народа. Да и для «музыканта» это может не очень хорошо сложиться. Это ставит под угрозу его обычную жизнь. И вправду, я ведь подставляю всех. Я повел себя как полный эгоист. Я должен поговорить с тобой. И даже если ты меня не примешь. На то я рыцарь, на то я и капитан. – Хорошо, я согласен. Спасибо тебе. – В знак благодарности Кэйа улыбается и, как всегда, не самой искренней улыбкой. – Тогда я оповещу остальных завтра. И Вам спасибо, что послушали меня. Завтра. Значит сегодня.. Только сегодня. У меня есть шанс помочь тебе. Шанс поговорить с тобой. Второй день в этом месяце. Люди совершают все те же обряды, что и вчера, в ожидании концерта, что снова прервет их сон. Руки музыканта уже тянутся к клавишам, но тишину в комнате прерывает возглас – Дилюк! Рагнвиндр знает этот голос. Этот ненавистный ему голос. Он опускает крышку пианино, закрывая клавиши. Поворачивается в сторону, откуда услышал голос. Перед ним Кэйа. Запыхавшийся, явно долго залезавший на третий этаж дома. Из всех вещей, что он обычно носит, на нем одна рубашка, распахнутая сверху так, что оголяло ключицы, и штаны. В полном комплекте лезть было бы невыносимо мучительно. Хотя мучительно было даже без них. Ветер из открытого окна сдул листы с нотами, но Рагнвиндр даже не обратил на это внимания. Видимо, он был очень недоволен. – Зачем ты явился сюда? Альберих засматривается на брата. Даже в пижаме и с неуложенными волосами Дилюк был невероятно красив. Даже с хмурым лицом, без которого его видел только Кэйа, и то, в далеком детстве, он был прекрасен. Он выглядел безумно уютно, безумно родным и домашним, от чего у рыцаря в груди все сильнее и сильнее сжималось. – Дилюк.. Он ужасно соскучился. Ужасно соскучился по Дилюку, которого он знал множество лет, и ужасно ненавидел того, чужого Дилюка, который был для него всего лишь барменом. Но Альберих знал, что больше того Дилюка для него нет. Сегодня я хочу быть с тобой максимально серьезным. – Я знаю, как ты любишь эту музыку. – Кэйа стал говорить гораздо увереннее, чем в двух предыдущих случаях. – И я знаю, как ты любил Крепуса, но.. – Кэйа, убирайся. Не то, что бы он был не готов к этим словам. Он был готов услышать и похуже, был готов даже получить по морде. Но ком в горле просто не давал ему продолжить. Он уже слышал эти слова. В тот несчастный день. Восемнадцатое день рождения Дилюка. И даже если говорил он это больше раз. Именно в эти два раза его голос был отвратительно груб. Будто еще секунда и он сорвется на дичайший крик. Он не хотел видеть такого Дилюка, он не хотел снова сделать ему больно. – Я больше ни одной мелодии не сыграю, – скрипя зубами, продолжал Рагнвиндр, – если ноги твоей тут не будет. Альберих больше не проронил ни слова. Он много чего хотел сказать, много о чем поговорить. Но это было невыносимо. Он удалился сразу же, как Дилюк закончил. Он получил то, что нужно было, пусть даже не ему. На то он рыцарь, на то он и капитан. В эту ночь было абсолютно тихо. Жители Мондштадта могли спать спокойно. И только Кэйа бродил по закоулкам города. Пытался найти себе место. Но чувствовал себя потерянным ребенком, будто ему снова восемь лет. Дилюк.. Он ревел. Внутри невыносимо все рвало, каждый раз, когда он повторял это имя. Так, что хотелось взвыть. Мучительно. Если я не могу любить тебя, Дилюк, То разреши мне любить твою музыку.. Пожалуйста.. *** Мой сладкий предатель. Я не хотел видеть это твое лицо. Я не хотел видеть, как оно наполняется грустью, после пары моих слов. Я не хотел, Кэйа. И даже если бы ты не пришел, Вчера была моя последняя игра. Последняя, но первая, Которую я посвятил не в память Крепусу, Я посвятил ее любви к тебе. И как бы Дилюк не чувствовал, что уже давно простил Кэйю. Что он уже давно не держит обиды. Он считал, что он не может любить его. Считал, что Кэйа не примет его любовь. Ведь это неправильно. Боялся, что может сделать все еще хуже, когда уже итак некуда. Если я не могу любить тебя, Кэйа, То мне придется тебя оттолкнуть.