Вам посылка от судьбы

      Если бы меня попросили рассказать необычные факты о себе, то я бы первым делом вспомнил, что от меня ушла невеста. Дважды.       Хотя нет, не так. Правильно будет сказать, что от меня ушли две невесты.       Одна — за месяц до назначенного дня свадьбы. Вторая — за неделю до того, как я собирался сделать ей предложение.       Наверняка бы нашлись те мужчины, кто похлопал меня по плечу и воскликнул с искренней радостью: «Повезло тебе, дружище! Судьба сама оградила от этого наказания!». Только вот везунчиком я себя совсем не чувствовал, а вот неудачником — постоянно.       Конечно, сам виноват. Сначала я отчаянно, всеми силами цеплялся за надежду, что Соня передумает и вернётся. Буквально за неделю до её ухода мы наконец получили ключи от квартиры и успели лишь один раз прийти туда и посмотреть на голые стены, в которых хотели вить семейное гнёздышко. Но — не сложилось.       Делал ремонт я уже в одиночестве, но всё равно красочно представлял себе на кухне — совместные ужины, перетекающие в долгие разговоры, в гостиной — вечерние нежности на диване под бормотание телевизора, в спальне — сладкий сон с возможностью просто протянуть руку и подмять под себя маленькое тёплое тельце.       А секс я не стал упоминать лишь потому, что планировал опробовать его в каждом более-менее подходящем для этого уголке квартиры.       Я даже выделил отдельную комнату под детскую, несмотря на опрометчивость и поспешность такого решения. Просто был уверен: главное действительно верить в то, что очень скоро это станет реальной частью моей жизни.       Настойчиво показывал судьбе, что уроки совершённых однажды ошибок я усвоил и повторять их больше не намерен. А значит пора бы мне уже отсыпать желанного и долгожданного счастья.       Впрочем, это тоже исключительно моя глупость — так долго не замечать, что мне уже всё выдали. И не только заслуженное, но ещё и с огромным таким авансом на будущее.       Мне ведь давно не пятнадцать, чтобы страдать от неопределённости и долго разбираться в своих чувствах, как будто всерьёз не догадываясь, от чего это сердце выскакивает из груди, стоит лишь перешагнуть порог квартиры и увидеть в коридоре встречающее меня чудо.       С возрастом подход к отношениям вообще становится значительно проще, вписываясь в элементарный алгоритм. Тебе или не нравится девушка, или нравится. И во втором случае имеет значение только то, можешь ли ты её получить.       Это, конечно, идеально упрощённая схема. В жизни же, помимо возможности чисто физической, зачастую включаются страсти по Достоевскому с его знаменитым «тварь я дрожащая или право имею?».       И самое обидное ведь то, что на Ладку я решился. Даже сказал бы «осмелился», потому что страх испоганить всё и просто отпугнуть её от себя был очень велик, а позволить ей уйти в свободное плавание в жестокой и опасной столице я бы уже не смог.       Наверное, потому и потерял бдительность, слишком легко заполучив желанный джек-пот.       Причём ломануться за Соней, ничего не объяснив Ладе, стало крайне дурной идеей — надо было засунуть в одно место проснувшееся вдруг благородство и подумать о том, как это будет выглядеть со стороны.       Ещё более поганым решением стало дать Ладе время, чтобы остыть, и не погнаться вслед за ней, увидев вишнёвую попку выезжающей со двора старушки-девятки.       Ну и эффектная коктейльная вишенка неверных поступков — не подключить все свои связи к её поискам сразу же, как обнаружил опустевшие полки с вещами и забытый ею телефон.       Почему-то я был уверен, что уже завтра вечером встречу её с выступления (благо, планер с расписанием так и остался висеть на холодильнике). Ну правда, разве моё мудачество стоит того, чтобы отказываться от своей мечты и сворачивать в сторону на полпути к успеху?       Кто бы знал, каких усилий мне стоило удержаться и не влезть со своей помощью. Порой зависал в утренней пробке и мысленно перебирал одного за другим знакомых, к кому мог обратиться с просьбой помочь юному таланту.       Но не стал, и ничуть не пожалел. Она отлично справлялась и без меня, а мне оставалось только безмерно гордиться ею.       Каково же моё удивление теперь, при виде заставленной барными стульями сцены, на которой абсолютно точно не планируется никакого выступления.       И когда остановленный мной официант подтверждает, что его отменили, — совсем отменили, а не перенесли на другое число, — у меня случается приступ панического отчаяния. На словах-то, конечно, легко было бросаться обещаниями найти её где угодно, а вот на практике это становится настоящей проблемой.       Поиски требуют времени. Пару дней, а то и неделю. И кто знает, во что она умудрится влипнуть за этот срок из-за моего распиздяйства и дебилизма?!       Возвращаюсь в машину на нервах, судорожно пролистываю список контактов, но перед необходимым мне знакомым из ФСБ на букву «Р» зависаю взглядом совсем на другом номере.       — Ма, а ты не хочешь сейчас прогуляться? — сходу спрашиваю я, нагло пропуская период обычных мамских нежностей.       — А я хочу? — скептически уточняет она и кричит так, что у меня уши закладывает: — Гриша! Натягивай штаны, ребёнок говорит, что мы мало дышим свежим воздухом!       До меня доносятся только отрывки бухтения отца, где отчётливо слышны слова «пенсия», «интересный матч» и «эта ваша столица». Но могу поспорить, что за время этой тирады он уже успел одеться и ещё минут пять будет ждать, пока мама посмотрит на термометр и выберет подходящую по температуре верхнюю одежду.       — А куда мы идём? — приходит она в себя, когда на заднем фоне уже скрипит тяжёлая железная дверь от подъезда.       — К тому дому, где живёт Светлана Павловна.       Светлана Павловна — это мой детский ангел-хранитель. Она же травматолог, с шутками да прибаутками накладывавшая мне швы, сращивающая сломанные кости и отправляющая на перевязку с очередным случайно полученным ожогом.       Когда я был совсем мелким, она придумывала для меня игру в терминатора, чтобы успокоить и приободрить; когда вырос до безголового и отчаянного подростка — ехидно подкалывала, только завидев снова сидящим к ней в очереди.       Но главное вовсе не это. А то, что Лада, если верить тщательно изученной мной отметке о прописке в её паспорте, последние четыре года проживала с ней в одном доме.       — И что же нам здесь нужно? — деловито интересуется мама, шыкнув на пытающегося что-то вставить отца.       — Да я ищу одну девушку…       — Валера! — возмущённо выдыхает она. — Ты же собирался к нам невесту привезти на эти выходные!       — Ну вот самое подходящее время, чтобы начать её искать!       — Гриша, повлияй на него, — судя по треску и копошению в динамике, телефон передаётся в руки отца, который без лишних предисловий, хорошо поставленным командным голосом гаркает: — Ищем кого? Рост, вес, возраст, особенные приметы?       Я слегка подвисаю, раздумывая над тем, подойдёт ли кусок ржавчины на левом боку за особенную примету, или для машины вроде той, что у Лады, это скорее везение — что он всего-то один.       — Машину ищем, сейчас продиктую номер. Надо посмотреть, не припаркована ли она около дома, а если у тебя будет возможность потом узнать, где…       Случайно услышанный до трепета знакомый голос заставляет меня резко замолкнуть. Я жадно прислушиваюсь к тому, что происходит вокруг моих родителей, и даже дышать на какое-то время забываю, когда мама выдаёт приветливое: «Здравствуй, Ладочка! Так давно тебя не видели!».       — Сын? — короткое покашливание заставляет меня встрепенуться и начать думать. Много, очень много думать, пытаясь сложить воедино порванную в мелкие клочья картинку у себя в голове.       — Спасибо, па, я уже всё узнал, — с облегчением выдыхаю, завожу двигатель и по указателям выворачиваю в сторону трассы, ведущей к моему родному городу. — Только передай трубку обратно маме.       Мне приходится ждать ещё несколько минут, пытаясь с расстояния в двести километров поймать знакомые и любимые интонации. Но ничего толком не получается, и мне становится противно от самого себя, и память услужливо подбрасывает те редкие моменты нашей совместной жизни, когда Лада была расстроена и подавлена, ведь в остальное время её голос всегда звучал громко и звонко, как колокольчик.       Не думал я, что так получится. Не знал! Но ведь лучше других усвоил, что незнание не освобождает от ответственности.       Сейчас главное, что мне удалось её найти. И осталось выяснить только несколько нюансов…       — Слушаю, — пропевает в трубку мама, тут же шикая «Гриша, за мной!».       — Ма, а расскажи-ка мне, пожалуйста, кто такая Моховцева Лада Борисовна?

***

      Я успеваю не только продрогнуть насквозь, но и намертво примёрзнуть к обшарпанной деревянной скамейке, хотя сижу на ней всего-то минут двадцать. Зато мой раздражённый, злой, испуганный и взвинченный до предела вид моментально отпугивает и пытавшегося пристроиться тут на ночлежку бомжа, и компанию подростков с громко орущим из телефонов русским рэпом, от которого уши буквально сворачиваются от боли.       Впрочем, подростки мне ещё спасибо должны сказать: когда я приехал сюда к своим школьным друзьям отмечать выпуск из академии, Светлана Павловна разгоняла нас утром веником и змеиным шипением изящных матершинных оборотов, не оценив вынужденного раннего подъёма. Так что, можно сказать, я просто оказал молодёжи неоценимую услугу и заранее спас от страшного гнева этой воистину святой женщины.       Когда я гнал сюда, как сумасшедший, то надеялся эффектно упасть на одно колено у распахнувшейся передо мной двери в квартиру, протянуть огромный букет цветов, собранный в салоне по кодовой фразе «страшно накосячил», и долго говорить что-нибудь эмоциональное, бессвязное и очень романтичное.       Но вот незадача: дверь мне никто не открыл. Ни по звонку, ни по настойчивым пинкам ногой, ни по жалобному бормотанию о том, как сильно я раскаиваюсь в случившемся.       Предпочту списать очередной приступ моего идиотизма на последствия пережитого стресса, потому что выйти на улицу и посмотреть на окна догадался не сразу. Зато потом вздохнул облегчённо: никого не было дома.       А потом начал с ума сходить от тревоги: почему это в начале одиннадцатого никого нет дома?!       Не вынесший моего эмоционального накала и первых ноябрьских заморозков букет медленно загибался на заднем сиденьи машины, заготовки красивых речей давно покрылись инеем и стали казаться отвратительными, а мой боевой настрой уступил место меланхолии.       Именно тогда я и замечаю их: двух женщин, вывернувших из-за угла дома и тихо переговаривающихся друг с другом. В руках той, что старше, пластиковая коробочка с тортиком, а на лице той, что младше — вымученная и уставшая улыбка.       И я придвигаюсь к краю скамьи, чтобы спрятаться в неосвещённом участке, и жду их приближения.       — О, Валерка, а ты чего здесь? — Светлана Павловна начинает говорить первой, и я воспринимаю это как хороший знак. Потому что Ладка уже успела увидеть меня и просто резко остановилась, не став выкрикивать проклятия или бросаться с кулаками.       Она недоумённо переводит взгляд с меня на свою тётю и обратно, смешно хлопая длинными ресницами. Вот правда же — чудик. Милый, глазастый, очаровательный чудик.       — А я к племяннице вашей. Можно? — вообще-то мне хочется улыбнуться так, чтобы сердце этой золотой женщины дрогнуло на мгновение, но выходит скорее жалобно-умоляюще.       И, судя по тому, как внезапно сужаются её глаза, не остаётся сомнений: в голове Светланы Павловны любимый неудачник-пациент Валерка и мудак-псевдомосквич Валера уже соединились в одного человека.       А вот у Лады — пока что нет.       — Таааааак, — протягивает Светлана Павловна, угрожающе постукивая пальцами по пластиковой крышке торта. — Полчаса, а потом вернёшь мне ребёнка домой!       — Обязательно! — послушно киваю я и, еле дождавшись, когда же она зайдёт в подъезд, киваю ошарашенной Ладе на место рядом с собой: — Присядешь?       — Ну и что это за спектакль? — спрашивает она скептически, нехотя устраиваясь на противоположном крае скамейки, подальше от меня.       — Лаааад, — зову её, улыбаясь, но в ответ получаю только демонстративно скрещенные на груди руки и повыше задранный нос, без сомнения свидетельствующие о том, что быстро прощать меня она не намерена.       Ну и правильно, на самом-то деле. Я б себе ещё и врезал как следует.       — Помнишь, я рассказывал тебе, что у меня была невеста? — подобное начало истории её явно не впечатляет и мне на мгновение кажется, будто она вот-вот встанет и уйдёт, отчего начинаю говорить быстро и сбивчиво: — У неё был старший брат, Ваня. Работал вместе со мной в ГИБДД. Мы, конечно, не были друзьями — скорее, хорошими приятелями, — но человеком он был очень добрым и отзывчивым. А однажды, прошлым летом, у моих друзей случились неприятности, и я попросил Ваню им помочь, остановить машину на посту. Он согласился, попал под обстрел и погиб на месте.       Я делаю паузу, готовясь к следующему откровению, и перехватываю её настороженный и хмурый взгляд.       — В общем-то, именно так я и лишился невесты: Соня мне этого не простила и ушла. Да я и сам себя не простил, если честно. Когда это случилось, мы даже не поговорили толком, поэтому мне так важно было наконец объяснить ей всё и извиниться. Ведь я очень, очень сильно виноват. И за брата, и за то, что пообещал ждать её возвращения, а сам… влюбился в тебя.       Она вздрагивает и округляет свои глазищи, но стоит нам встретиться взглядами, как сразу же отворачивается и снова поспешно пытается сделать гордый и независимый вид, при этом больше напоминая надутого ребёнка.       Ирония в том, что я всегда пытался жить по совести, но всё равно умудрился попасть в ситуацию, где выглядел мерзавцем, с какой стороны не глянь. Не стал бы тогда помогать Ладе и звать её к себе — бросил бы на произвол судьбы такого светлого и чудесного человечка; удержался бы от неё на расстоянии и дождался Соню — обрёк бы нас на долгие попытки воскресить давно загнувшиеся отношения, от которых остались лишь приятные воспоминания.       Но и Соня не оценила моей честности, очень долго и эмоционально высказывая всё, что обо мне думает. А меня тянуло обнять её и сказать искреннее «спасибо». За то, что ушла. И за то, что вдруг появилась именно в такой важный, переломный момент моей жизни, позволив высказаться и скинуть груз вины с плеч, а ещё окончательно понять, что никогда не испытывал к ней таких же сильных чувств, как к Ладе.       Мы с Соней совсем не подходили друг другу, хоть и пытались наравне со многими выстраивать отношения на сплошных компромиссах. Ради неё ехали в шумную компанию, ради меня — оставались дома наедине. Ей планировали отпуск на море, мне — в горах. Её родителей навещали в официально-праздничной одежде под аккомпанемент классической музыки, к моим открывали дверь с ноги и ели жареную картошку прямо из выставленной на стол сковороды.       Так бы и протянули ещё десяток лет, играя в «тебе-мне» и не осознавая, что не имеем ничего «нашего».       А с чудиком всё было иначе. По-честному, без уступок, — и сразу очень хорошо. Словно откуда-то свыше нам с ней выдали одну общую жизнь на двоих, и оставалось только вовремя подобрать свою посылку от судьбы с обочины МКАД.       — Лаааад, прости меня, а? Я не хотел, чтобы всё так получилось, — осторожно, короткими рывками придвигаюсь к ней ближе, желая приобнять за талию. Но, перехватив её предупреждающий «убью или покалечу!» взгляд, только шуточно тыкаю ей в бок локтем. — Я думал, что мы поговорим сегодня после твоего выступления, но не обнаружил там. И телефон ты бросила…       — Забыла, — бурчит она, поправляя меня.       — Забыла, — покорно соглашаюсь я и ёрзаю на скамье, хитростью оказываясь уже совсем рядом с ней. — Зато успел приехать сюда как раз вовремя и сорвать вам с тётей сладкую вечеринку в честь твоего долгожданного освобождения от меня.       — О, это просто репетиция. А вот завтра уже ожидаются шарики, музыка, трёхъярусный торт и минимум пятьдесят гостей, скандирующих «долой столичных зануд!», — огрызается Ладка, слегка ёжится под ветром и как-то странно, нерешительно косится в мою сторону.       Не уверен, что понимаю её правильно: распознание тонких женских намёков точно не входит в список моих способностей. Поэтому действую по наитию, крепко обхватываю руками, — чтобы не вырвалась, егоза такая, — и несколько раз целую в прохладный висок.       — Откуда ты вообще здесь взялся? — бормочет она растерянно, наконец расслабляясь и опуская голову мне на плечо.       И вот теперь начинается самое странное, нелепое и интересное!       — Ты веришь в судьбу?       — Валер, я серьёзно! Что здесь происходит? — я хитро улыбаюсь и прихватываю её губами за кончик носа, совсем ледяного на ощупь. Нужно бы и правда поторопиться с откровениями: не хватало ещё, чтобы она простыла.       — Сейчас я серьёзен, как никогда. Это точно судьба, Лад! Она очень сильно постаралась, чтобы мы сейчас здесь оказались. Видишь тот дом? — я показываю на исписанный уродливыми граффити угол, виднеющийся прямо с того места, где мы сидим.       — И? — хмурится она, до сих пор ничего не понимая.       — Там я родился.       — Как?       — И вырос, кстати, тоже.       — Подожди! — она аж подпрыгивает на месте от возмущения и потирает ушибленный о мой подбородок лоб. — То есть ты тоже из Рязани? Но дразнил меня этим столько времени?!       — Почему сразу дразнил? Это были комплименты!       — И ничего мне не сказал?       — А ты и не спросила, сразу записала меня в коренные москвичи. И зачем мне было тебя разочаровывать? — пожимаю я плечами. — Думал, потом ты и сама догадаешься.       — И как бы я догадалась?       — По акценту.       — Нет у тебя никакого акцента!       — Пропал, наверное, — после этого замечания я получаю от неё яростный тычок под рёбра и нервно смеюсь. Потому что дальше нас ждёт более интересная часть истории. — Но у тебя прописка по этому адресу всего-то пару лет, и я был уверен, что ты переехала сюда уже после того, как я перебрался учиться в Москву, поэтому мы не знакомы.       — Так это просто прописка. Я живу здесь вместе с тётей уже чёрт знает сколько!       — И ты знаешь, кто у вас участковый?       — Конечно! Григорий Дмитриевич!       — А фамилия его как?       — Коршунов.       — А моя?       Лада шумно выдыхает и смотрит на меня как на пришельца, испуганно-недоверчивым взглядом. Впрочем, всего пару часов назад, выслушивая рассказы мамы, я вряд ли выглядел многим лучше, до последнего утверждая, что всего этого просто не может быть.       — Подожди… получается, что это твоя мама помогла нам с этой квартирой? И ты и есть тот самый постоянный пациент моей тёти?       — Увы, это действительно я, — подобная формулировка заставляет меня смутиться и вспомнить, какие только прозвища мне не придумывали из-за этого в детстве. Благо, я всегда был вспыльчивым и драчливым, и только поэтому ни одно из них так и не прижилось.       — Не может быть! — крутит она головой и кусает губы, видимо, сосредоточенно пытаясь усвоить полученную информацию. — Не может быть. Я ведь должна была тебя узнать! Я же тебя, получается, сотни раз видела!       — Конечно! Помнишь, в соседнем дворе мне кирпичом затылок рассекло? А тебя ещё просили сбегать сначала за помощью к своей тёте, а потом маму мою позвать?       — Случай тот помню, — её голос звучит растерянно, а пальцы пробегаются по моей шее, зарываются в волосы и ощупывают затылок, пока не находят еле заметную борозду одного из немногих оставшихся заметными шрамов. — Но тебя не помню. Совсем не помню, — жалобно добавляет она.       — И я тебя тоже! То есть, я в курсе, конечно, что у Светланы Павловны племянница есть, но даже имени твоего никогда не знал. Подумаешь, сидела в углу её кабинета или крутилась под ногами какая-то мелкая девчонка, — я ведь уже взрослый был, поэтому и внимания на тебя не обращал.       — Взрослый? Это не ты ли разбил окно в травмпункте, когда перебрасывался с другом только что снятым гипсом? — ехидно уточняет она и я понимаю, что попал. Потому что уровень стыда от альбома с голыми детскими фотографиями или от маминых милых историй из моего детства не идёт ни в какое сравнение с тем, что может рассказать обо мне её тётя.       — Это была нелепая случайность! — заявляю уверенно и смотрю на неё с тем же самым невинным взглядом, с которым объяснялся со взрослыми после того случая. К счастью, на тот момент мне было уже шестнадцать, поэтому родители даже не ругались, просто сходу сказав, чтобы я сам придумывал, как буду исправлять содеянное.       Но, к сожалению, мне было уже шестнадцать, поэтому в глазах папы-полицейского и мамы-учителя я окончательно стал выглядеть пропащей бестолковщиной.       — А ты подсидела моего друга на месте ведущего школьных концертов, между прочим! — быстро нашёлся я, используя то единственное, малоубедительное, что мог предъявить ей.       — Никого я не подсиживала! Он сам подрался перед новогодними праздниками и не смог выступать. А ты, получается, даже на сцене меня не заметил? — судя по интонации, резко ставшей прохладной и напряжённой, её этот факт задевает даже сильнее, чем мой дурной побег вслед за Соней.       — А я тебя на сцене тогда и не видел ни разу, — вынужден честно признаться я. — Это я поставил другу те синяки, из-за которых его не пустили быть ведущим. Мы поспорили по совсем дурному поводу, слово за слово и вот… подрались. А потом из солидарности с ним я прогуливал все школьные праздники вплоть до выпуска.       Лада закатывает глаза и качает головой, — ну хоть пальцем у виска не крутит, несмотря на то, что для этого есть достаточно причин.       Я же беру её ладонь в свою, подношу к губам на мгновение, и говорю восторженным шёпотом:       — Ты только представь, как долго судьба пыталась нас с тобой свести. Почти десяток лет мы жили в соседних дворах, учились в одной школе, бывали друг у друга дома, общались с родителями друг друга — имели сотни точек соприкосновения, и всё равно умудрялись ничего не замечать, пока не встретились в многомиллионной Москве. Это же настоящее чудо!       — Просто в детстве ты был таким придурком, что я с тобой точно ничего общего иметь бы не захотела! — её ворчливый, до сих пор слегка обиженный тон идёт вразрез с тем, как ласково поглаживает меня по голове, ероша волосы, маленькая ладошка.       — Можно подумать, с тех пор я сильно изменился.       — И то верно, — соглашается она и наконец широко улыбается, перехватывая мой возмущённо-недовольный взгляд. Могла и поспорить для приличия!       Я обнимаю её крепко и прижимаю всё ближе к себе, и сам придвигаюсь вплотную, не оставляя между нами ни миллиметра свободного расстояния. Волнуюсь сильнее, чем подростком — тогда я был обычным самоуверенным раздолбаем, — и ощутимее, чем полтора месяца назад, когда ещё не понимал, какую на самом деле ценность она имеет для меня.       Мы только начинаем целоваться, как я вспоминаю про лежащее у себя во внутреннем кармане куртки помолвочное кольцо и, кажется, сквозь несколько слоёв ткани ощущаю исходящий от него жар.       — Коршунов, полчаса прошло! Сейчас матери твоей позвоню! — кричит Светлана Павловна, высунувшись из окна, и у меня не остаётся сомнений, что она специально выжидала, чтобы испортить нам такой момент.       — Может лучше папе? — откликаюсь я, нехотя отрываясь от Ладки и прижимая её, хихикающую, к своей груди.       Кто бы только знал, как же отпускать её от себя не хочется!       — И ему тоже позвоню! — заверяет Светлана Павловна и скрывается в недрах квартиры, снова оставляя нас в относительном уединении строгого надзора сразу нескольких подглядывающих с балконов пенсионерок.       Семейная жизнь у нас точно будет весёлой. Порой — даже слишком.       — Есть ещё что-нибудь, о чём ты мне наврал? — спрашивает Лада и, заметив мой порыв высказаться, быстро исправляется сама: — Или просто умолчал.       — Разве что твоя машина отремонтирована чуть больше, чем я тебе сказал.       — Ой, да я знаю, — отмахивается она, — я вообще-то иногда заглядываю под капот!       — Серьёзно?       — Омыватель залить, — от её деловитого тона меня прорывает на смех. И только тогда замечаю, что изо рта вырываются маленькие облачка пара, и взволнованно оглядываю надетую на ней курточку, уж больно тонкую на вид.       — А на тортик вы с тётей меня не позовёте? Жрать хочется жуть как! - признаюсь смущённо, откровенно давя на жалость. Ведь у меня есть ещё одно важное дело, которое совершенно не хочется откладывать на потом.       — Пойдём, — кивает она, быстро закатывая глаза и пытаясь сдержать улыбку.       Я выхватываю кольцо из кармана, крепко сжимаю его в ладони, делаю глубокий вдох и решительно иду к знакомому с детства подъезду.       Спасибо тебе, Судьба!       А дальше я сам.