Сложности

Дубин запомнил его — пришел в академию весь такой крутой, в форме, с яркими глазами, что цепляют даже с последних рядов. Они тогда уже выпускниками были — неделя до ГОСов и три до получения диплома. А дальше в добрый путь, хотя, скорее, в тернистый, долгий и муторный. Дима понимал все. Ему пророчили Прокуратуру или Следственный комитет, считая, что он не заслуживает работы "на местах". Умный, честный, работящий, готовый подчиняться — что еще нужно для такой мясорубки, как наша правоохранительная система? Да и он так думал. Готовился, на первых курсах даже практику проходил, засветился, познакомился со всеми, сделал все, чтобы запомнили. Легко и просто. А тут на тебе. Полиция. Кто ж тогда, кроме Прокопенко и самого Грома, знал, что майора буквально заставили идти читать лекцию об отделе? Кто же знал, что плевать он хотел на этих выпускников — уверенный в себе, но неуверенный в современной системе образования, Грому было совершенно параллельно, "цепанет" ли он своим рассказом будущих коллег. Игорь опоздал, потому что забыл про лекцию, у Игоря в пакете с надписью "спасибо за покупку" куртка его кожаная и кепка — Игоря Прокопенко заставил переодеваться в форму в тесном туалете академии, где на шухере стоял Федор Иванович. Рассказывая о плюсах работы полиции — льготы, бесплатные поездки на море для всей семьи, хорошая зарплата, Гром тактично промолчал о том, что льготы эти редки и малы, что отпуск с их работой невозможен, как и невозможна семья, а хорошая зарплата всем им только снится. Ложь дается тяжело, он иногда усмехается, но в бок его толкает начальник и слишком близкий Грому человек, и поэтому майор продолжает рассказ, даже не подозревая, как сильно его слова влияют на одного бедного студента академии. Тот в небольшой аудитории задыхается, глядя на шею, тесно сжимаемую галстуком, и форму синюю, чуть мятую. Игорь Константинович — так представил его генерал-полковник, — выглядел развязно, устало, незаинтересованно. Царапина на щеке блестит, борода как будто неумело побрита, взгляд злющий, совсем не приглашающий, но Диму заманивает. —...Именно поэтому мы приглашаем Вас к нам на работу, - заканчивает майор, и Дубин словно выходит из транса. Он пропустил почти все, что только что им всем доносили. Сзади послышались возгласы громких однокурсников, радостных, что встреча закончилась, но Игорь Константинович "припечатал" их следующими словами. — Кто же вам сказал, что я закончил? Смотрите, больше не придем, повторно вам никто ничего рассказывать не будет, - и смотрит так исподлобья, будто хочет напугать. Дима только восхищенно улыбается, тем самым привлекая внимание. Полицейский глядит на студента на первом ряду недолго, но слегка удивленно, а потом вмиг отворачивается, и лицо его искривляется, словно он безумно недоволен. Дима расстраивается, он хочет увидеть хоть намек на улыбку у этого мужчины. Но нет. После лекции он ускоренно кидает тетрадь и ручку в потрепанный рюкзак. Он хочет подойти к полицейским, и, возможно, продемонстрировать свои знания, чтобы Игорь Константинович перестал смотреть на всех так грозно, но тот уже убежал, не забывая про нелепый пакет. Генерал-полковник вздыхает, пожимает плечами и начинает переговариваются с преподавателем уголовного права Павлом Алексеевичем — полковником в отставке. Дима сразу подмечает, что генерал-полковник увлечен в разговоре, поэтому студент мешкается и останавливается в двух метрах от них. — О, Дмитрий, подходите, подходите, не стесняйтесь, - замечает парня Павел Алексеевич, и Дима нервно подправляет очки. — Дмитрий один из лучших наших студентов. Федор Иванович, познакомьтесь. — Правда? Ну, раз Павел Алексеевич говорит, что лучший студент, то это многого стоит, - посмеивается генерал-полковник и подает руку, чтобы поздороваться с Дубиным. Дима сразу подмечает, что тот хороший человек, и немного успокаивается. — Не хочешь к нам? — Что вы, Федор Иванович, Дмитрия уже с руками отрывают в ГенПрокуратуре. У него замечательные возможности, - мечтательно и гордо произносит преподаватель, и Дима вновь смущается, но тут же собирается, чтобы очень громко и уверенно сказать: — Нет. Нет. Я буду служить в полиции. Я с удовольствием приму ваше предложение. Уже через час он звонит маме, чтобы сообщить ей новость.

***

Осенний Питер был не слишком привлекательным. Прежде всего Грому — насильственных преступлений в холода значительно меньше домашних, а бумажек в связи с окончанием года только больше. Игорь максимально противился заниматься висяками и хулиганством, считая это слишком легким и глупым занятием, и скидывал все это на Дубина. Тем самым бедный парень до ночи задерживался в отделе, почти в темноте строча многочисленные протоколы, запросы в психдиспансеры и предъявления. И он чертовски устал. Так не должно быть. Дима понимал это как в первый день работы в полиции, так и сейчас. Он встречался с одногруппниками, которые решили связать свою с организациями, которые находятся на уровень выше полиции, и удивлялся, как им все дается. Да, везде не сахар, но ребята искренне недоумевают от рассказов Димы о его ночёвках в отделе или его негласного статуса мальчика на побегушках. Он не понимает, куда ушла вся та пресловутая дружба. Сам виноват, конечно, позволил ездить на своем горбу, но кто же знал, что через несколько месяцев Гром напрочь забудет о человеческих качествах Димы, а будет помнить лишь о рабочих. Встречи на крыше прекратятся из-за плохой питерской погоды, любимый ларек с шавермой Игоря закроется, а посиделки у Грома дома превратятся лишь в место для "мозгового штурма". А у Димы даже сил нет бороться за что-то другое. Вера иногда приходит в отдел, апельсины с яблоками с рынка на сенной приносит, смотрит так грустно, будто все понимает. Возможно действительно понимает, черт ее знает, но Дубин не хочет спрашивать. Просто молча благодарит сестру за фрукты и старается не смотреть той в лицо — чтобы случайно замазанные синяки под глазами не увидела. — Эй, Дубин. Дим, вставай, - парень чувствует, как кто-то легонько трясет его по плечу. Поднимая голову со стола, он понимает, что случайно заснул в отделе, а перед ним стоит, чуть присев, чтобы быть ближе к Диме, Зайцева, у которой сегодня смена. В свете настольных ламп видно, как она смотрит на него с легкой улыбкой, а глаза наполнены нежностью. Дубин даже как-то начал завидовать Цветкову. — Дим, до начала рабочего дня три с половиной часа. Иди в третью камеру, я там тебе плед подготовила. Парень аккуратно потягивается, стараясь не задеть девушку, и зевает. Домой ехать бессмысленно, а документы он в таком состоянии явно разобрать не сможет. Он кивает коллеге и коротко благодарит, просто потому, что на большее не способен, и как привидение плетется за девушкой. — Дим, может, это...  напарника поменяешь? - робко интересуется она, когда они дошли и Дима уже лег на узкую скамейку. Зайцева заботливо укрыла его пледом и как добрая мама подтолкнула кончики. — Не, ты чего. Игорь без меня... — Игорь — козел, Дим, - вздохнув, она легонечко погладила его по жестким волосам, а, услышав ровное дыхание, поднялась с корточек и ушла из камеры. Бесполезно это все, полагала она. Дима сам до этого дойдет. И Дима дошел. Сам. Ну, почти. Благодаря пуле. Дима-таки упросился на очередное трудное задание Грома. Гром отпирался, Гром молча уходил от Дубина, Гром всячески игнорировал. А тут его в прямом смысле к стенке прижали — прямо в полицейском участке — так тот сдуру и согласился. Снимал кепку, проводя рукой по волосам, дергал куртку, в стену сжаться пытался. Ничего не получилось, напарник упертый у него иногда. Злополучный выстрел случился прямо в подъезде. Полицейским некуда было деться — в тесной парадной место мало, и Диме пришлось встать прямо на лестничном проеме, чтобы пропустить толкающегося Игоря вперед. Однако, пуля попала именно в руку Димы. Он смотрит на стекающую по одежде кровь и жмурится от удушающей тошноты, скатывается и приседает на бетонный пол. Рядом маячит Игорь — благодаря заминке с выстрелом, он успел поймать преступника и сейчас он держал его, упирал лицом в стену и смотрел — злобно так, недовольно — на напарника. — Так и знал, что не надо было брать тебя с собой, сука! - от этих слов только больнее. Дима понял уже, что обуза, что мешается только, а теперь еще и ранение. Рапорты многочисленные, проверки, нагоняи от Прокопенко — и все Грому, не Дубину. Дима свои глаза закрыть хочет и не видеть глаза друга, да знает, что вырубаться не лучший вариант. Приходится смотреть, как тот недовольно рявкает на оперов в телефоне и на диспетчера скорой, а между этим тихо бьет головой преступника о серую стену парадной. Тот уже даже не реагирует, не орет от ненависти, майор управляет им, как тряпичной куклой, и Дима не выдерживает, просит прекратить. Игорь только злится сильнее. В больничной палате стремно, а обезболивающие не дают должного эффекта. Рука почти не чувствуется, аккуратно замотанный бинт скрывает небольшое отверстие, но голова адски болит, как и день назад, и два, и весь месяц. У Димы в голове картинка их первой встречи — тогда, в университете, за три недели до получения диплома, — и он пытается понять, как повелся на это. Что именно Игорь сделал тогда, из-за чего Дима решил изменить все, к чему так долго стремился. Слова? Глупости, прочитанный прямо перед лекцией готовый текст. Поведение? Горделивое, надменное. Глаза? Глубокие, с напускным устрашением. В палату забегает Ксюша Зайцева, приносит фрукты и свой ноутбук, чтобы больному не было так скучно. Она улыбается, кивает в коридор, говорит, что спешит, там ее Цветков ожидает. Дима еще раз думает, как мужчине повезло с напарницей, но вслух он лишь искренне благодарит коллегу и стеснительно по-дружески целует ее в щечку. Та смеется и убегает, еще раз пожелав от всего коллектива скорейшего выздоровления, и Дима думает, что признателен всем им за проведенное время. На деле они были не такими уж и плохими. Следом приходит сестра. Смотрит грустно, будто понимает все, что гложет ее брата, молча помогает ему поудобнее устроиться и, не выдерживая, спрашивает: — Димка... Может, ну это? Я глаз твоих не вижу уже несколько месяцев, все синяками заплыло. Не дело. А Дубин не знает, что и ответить. Это раньше он вмиг бы начал спорить, уверять, что все в порядке. Так уже было, и именно так парень и поступал. Не хотел, чтобы кто-то сомневался в его выборе. Сейчас все по-другому. Удивительно, что задуматься его заставило не совсем ранение, а реакция друга. Он не нужен Игорю. Мешает ему. Приручить майора не получилось, и он сделал только хуже. — Вер, я пожалуй уволюсь. Именно это он говорит и Федору Ивановичу. Тот пришел навестить его в больнице, и явно никак не ожидал подобной речи. Дима почувствовал на себе жгучее разочарование начальника, и его мигрень как будто еще больше разламывала голову на две части. — Дим, тебе просто отдохнуть надо. Сначала на больничном полежишь, потом в отпуск отправим на несколько дней. Хочешь в санаторий съездить? Или дачу тебе мою могу выделить. Дубин съеживается от воспоминаний о даче Прокопенко. Душное сырое помещение до сих пор снится ему в кошмарах. — Спасибо, Федор Иваныч, я подумаю. Но пока мне действительно хочется просто бросить все это. — Я понимаю. Что ж ты думаешь, я совсем не человек? Только не руби все с плеча, - он похлопал его по здоровой руке. — Ты только с Игорем поговори, он тоже знать должен. Игорь не пришел к напарнику ни в первый день, ни во второй, ни на пятый, когда Дубин выписывался. За ним приехала Юля с Верой, и он почти до слез был благодарен им за это. Те много шутили и смеялись, рассматривая шуточные зарисовки полицейских отдела в Димином скетчбуке, и он улыбался вместе с ними. На деле же хотелось поскорее остаться дома в одиночестве, лечь в ванну так, чтобы не замочить повязку, и громко зарыдать, скидывая с себя долгое напряжение. — Дим, когда на работу? Игорь без тебя, наверно, там с ума сходит, - улыбается Юля на водительском сиденье, и Дима ловит переживающий взгляд сестры. Они больше не говорили об увольнении, и, очевидно, Юля ничего не знает о его мыслях. — Не сходит. Федор Иванович мне отпуск после больничного на две недели выбил, - бухтит он, и Юля поворачивается, чтобы разглядеть друга внимательнее. — Не приходил? — Не приходил. — Ну и дурак. — Ну и дурак. От былого восхищения — лишь воспоминания и рисунки лица и тела Грома на всех возможных поверхностях — в блокноте, на пустых местах неполучившихся протоколов, на полях книжек. Он видит их и не узнает того Игоря, которого видел в последний раз во время выстрела. В его мыслях он был разным. Но реальность жестче. Он возвращается в отдел в самом конце декабря. Открывать тяжёлую дверь — что может быть ужаснее? Подкатывает тошнота, и Дима мысленно готовится к борьбе. Ему просто страшно возвращаться туда, потому что он знает, как это будет тяжело. Предновогодняя суета дает о себе знать, и отдел похож на пчелиный улей. Его встречают радостно, только сам Дима вареный, заторможенный, неактивный. Кто бы знал, что после полугода службы он уже сломается? Зайцева подбегает к нему и притягивает в сильные объятия. Рядом Цветков, что от Ксюши ни на шаг не отходит, хлопает Дубина по плечу и немного отклоняется, чтобы напарница случайно не заехала ему по лицу. Диме душно, Дима смотрит на эту идиллию и ему безумно плохо, что у них с Игорем не получилось ничего. Сам виноват. Игорь сидит на своем месте — кожаную куртку он наконец-то сменил на более теплую, и сейчас та неряшливо кинута на спинку стула. Дубин мало успевает рассмотреть друга, проходит мимо него, идет сразу к Прокопенко. Тот смотрит удивленно, когда из рюкзака парень достает измученный рапорт, молча выходит из-за стола, выглядывает из кабинета в основной отдел и злобно зовет Грома. Дубин сжимается и отворачивается — не этого он хотел. Игорь, пришедший на зов начальства, на напарника взгляд не опускает, но на бумажку глядит растерянно. — Игорь, ты как мне это объяснишь? — Да что тут объяснять-то? Дубин чай не маленький, видимо, решил все. — Ты тут мне зубы не заговаривай, - кулаком по столу, звонко, что Дима вздрагивает случайно. — Правильно говоришь, не маленький, как и ты. Разберитесь мирно, а то как дети. — Федор Иванович, это ж не я вам настрочил. — Игорь! Вы ж горой друг за друга должны быть, а вы... Дима же специально чтобы с тобой, Игореш, работать к нам пришел. Гром, наконец, смотрит на Диму, и тот в глазах видит смесь злости, раскаяния и смятения, но это всего на секунду, потому что сразу после майор с силой тянет друга за здоровую руку прочь из кабинета начальства и из здания полиции в целом. На улице холодно, и Дима на ходу нацепляет коротенькую курточку и натягивает меховой капюшон, и бежит за Игорем к нему домой, как в старые добрые. Только энтузиазма бежать по-меньше. — Почему не рассказал мне все? — Что-то это изменило? - вопросом на вопрос отвечает Дубин. Игорь волосы свои тянет, устало стонет. Диме сейчас как будто вся правда жизни откроется. — Нет. Нет, не изменило бы, я тебя специально работой загружал, чтобы ты свалил поскорее. — Но... — Похер, ты ж уйдешь все равно, - выдыхает, от любопытных глаз отворачивается. — Нравился ты мне, Дим, понимаешь? А ты все лип и лип, хороший весь такой. Вот и спихивал всю работу, чтобы не видеть тебя лишний раз. — Ты пожалел, что взял меня на дело... — Конечно, тебя же пристрелили! Боялся я за тебя и за придурка этого — думал, убью сученыша до приезда наших. — То есть, ты просто... волновался? За меня? Игорь не ответил. Он был как всегда не особо разговорчив, и Диму, если честно, это не удивляло. Надо все разложить по полочкам. Додумать то, что не было сказано. Но ни времени, ни желания никакого, и Дима просто прижимает уставшего Игоря к стене и спрашивает: — Я правильно понимаю: ты решил избавиться от меня, потому что не понимаешь, что делать со своими чувствами? И что, полегчало? Дима смотрит снизу вверх, но совершенно не чувствует разницы. От него сейчас все зависит, не от Игоря. — И работой загружал, потому что боялся, и в больницу не приходил из-за этого же? А ты мое мнение на этот счёт не хотел узнать? — Дубин, отцепись, - отпихивает раздраженный, уязвленный Игорь, но Дима сильный, чего бы там не думал его напарник, он удерживает его и быстро произносит, зная, что либо в эту самую минуту, либо уже никогда. — Я хочу поцеловать тебя, - и целует. Просто отчаянно прижимается своими губами в губы Игоря, и слегка неухоженная щетина только обостряет чувствительность. Рот — сплошная эрогенная зона, и у Димы мурашки по всему телу от миллиардов нервных окончаний, но он с приятным звуком отклоняется и прижимается к груди Игоря. — Какой же ты дурак, правильно Юлька говорила. Я ж из-за тебя в полицию и пошел. Тогда, в академии, когда ты пообещал, что повторно ничего рассказывать не будешь. Не будешь? — Нет, - тихий хриплый голос между громкими вдохами-выдохами. Диму оглушает биение сердца — то ли собственного, то ли Грома, и внезапно Дубин понимает, что мигрень прошла. — Тогда один раз скажи. — Я люблю тебя. Игорь еще пока неловко приобнимает парня к себе, голову приподнимает, чтобы глаза увидеть, а в тех — вся гамма эмоций. Теперь уже первым целует он — глубже, сильнее. — Со мной сложно будет, - произносит, на секунду разъединяя губы. — Ага, это я уже понял. — Димка... - глаза в глаза. — Там у нас дело новое. Поедешь со мной на допрос? И Димка, наконец, полностью расслабляется.